Дорогой дневник

Я не сплю. Почти совсем не сплю. Если повезёт, то пару часов. И сегодня тоже. Я открываю глаза в холодном поту каждый день, и прислушиваюсь к глухим ударам о стену. Прислушиваюсь к тихим крикам матери, которая боится меня разбудить. Боится, что я услышу. Но я слышу. Каждую ночь слышу, как он бьет тебя. Слышу твой плач. Слышу его ублюдский голос. Мамочка, я все слышу. И у меня сжимается сердце. Каждую ночь! Прости, душа моя. Прости, что я ничего не могу сделать. Я так боюсь его. Боюсь своего отца. Человека, который меня вырастил, воспитал. Безумно боюсь. Под кроватью всегда валяется моя кровавая тетрадка. Дневник моих страданий, моих переживаний, моей боли. Дневник моей жизни. Или правильней: смерти? В нем моя душа. Моя больная, искалеченная душа. «Дорогой дневник, я знаю, что обещал себе больше этого не делать. Но это в последний раз, правда. Не веришь мне? Ну и правильно. Потому что это не так». Это не так. Я слабый. Я такой слабый. Трус, тюфяк и размазня. Глухие удары засели в голове. И это помогает мне. Помогает сосредоточиться на боли. С каждым днём порезы на моих руках все глубже и глубже. Когда я наберусь смелости, чтобы наконец сдохнуть? Когда я решусь умереть? На одного в мире слюнтяя станет меньше. Но как же я оставлю тебя, мама? Как я оставлю тебя вместе с ним? А я чем тебе помогаю? Тем, что вечно ною? Или тем, что просто слушаю, как он тебя избивает? Тем, что приношу пятёрки из школы? Тем, что иду на золотую медаль? Я — никто. Для тебя просто сын. Твой неслучившийся аборт. Мне нравится смотреть, как я рвусь на части. Половину порезов на моем теле нужно было зашить, но меня не поймут. Никто не поймёт. Даже я не понимаю. Мне нравится смотреть, как рвётся кожа, как рваная рана наполняется кровью и я на секундочку вижу свои вены. Свои вены, которые я готов вскрыть однажды. Я пару раз срывал эпидермис, но и после этого я не остановился. И не остановлюсь. Мне не было больно. Мне и сейчас не больно. Мне не больно резать себя. Больно, когда это все заживает. Как зарастает душа. Пытается снова стать цельной. Я пытаюсь стать цельным! Собираю себя по кусочкам, и снова рву на части. Я не могу, мам. Замолчи. Не кричи, пожалуйста. Я не могу это слышать, мне так больно, мама, пожалуйста! Не знаю, зачем я это сделал. Но я залетел в эту чёртову комнату, когда отец замахивался. И я вижу тебя в слезах, как же больно. Ты такая несчастная, но ты все равно улыбаешься мне, говоришь, чтобы я ушёл, говоришь, что все хорошо. Мам, зачем весь этот цирк! Я не маленький. И я вижу, что не все хорошо. Я вижу, что все ужасно. — Вылетел, щегол! Я твой сын, пап. Это что-то значит для тебя? Как же мне страшно смотреть в твои бешеные глаза. Чувак, да посмотри на себя в зеркало, ты с ума сошёл! Ты спился. Ты погибаешь. Ты уже не человек. Ты монстр, ты мразь. — Родила тоже ублюдка, — папа подошёл ко мне и сильно ухватил за шею, упираясь лбом в лоб. — У пацанов не должны быть волосы длиннее, чем у баб, понял, принцесса? Он рассмеялся и оттолкнул меня от себя. — Ушёл от сюда. А что мне сделать? Я ушёл. Я и не хотел там оставаться. Я бесполезный. Я лишь ударил кулаком в эту дверь и быстро убежал. Убежал, как последний трус. Мне страшно. Мне безумно страшно, что ты и на меня поднимешь руку. Ты постоянно говоришь, что я ною. Я знаю, пап, знаю. Но ты доводишь меня. И мне безумно больно. Мне стыдно, что у меня такой отец. И я ненавижу тебя. Я ненавижу себя. Единственное, что мне в себе нравится, так это моя шевелюра, которой я просто горжусь. Но это же по девчачьи, да? Ладно, пап, я тебя услышал. Мне не жалко. Лишь бы тебя все устраивало. Ты ведь у нас самый лучший. Ты ведь не потерял работу из-за алкоголя. Ты ведь не сидишь у мамы на шее. Ты ведь не бьешь ее зверски каждую ночь. Ты ведь ей не изменяешь. Ты ведь самый лучший у нас, пап. Ты хочешь, чтобы к тебе обращались на «Вы». Ты же наш господин! Простите. Вы — наш повелитель. И мы желаем Вам смерти. Я уж точно. Я выхожу из своей комнаты только тогда, когда слышу твой ублюдский храп. Только тогда иду на кухню и вижу мою родную, любимую. Мою кровинушку, мой смысл жизни. Всю бледную, в слезах, в синяках и в крови. Но улыбающуюся мне. Мам, да зачем ты улыбаешься! К чему весь этот цирк, мам, скажи? — Никит, зачем? Я пожимаю плечами и провожу рукой по своим волосам. Точнее, от того, что от них осталось. Прическа под ноль, словно мне вот-вот в армию. А что? Выглядит неплохо. Папе понравится, а? Теперь я не девчонка? Я едва не спалился, когда из-за рукава полилась кровь. Похоже, она все никак не может остановиться. Пускай течёт! Но не при тебе. Папе понравится моя кровь. Папе нравятся страдания. Особенно если они мои. Странно, что ты не просыпаешься. Ты настолько пьяный, что не чувствуешь, что на тебя смотрят во сне? Не чувствуешь, что я прожигаю тебя взглядом? Не чувствуешь, что я ненавижу тебя? Я когда-нибудь убью тебя, пап. Я обещаю. Убью.