Так темно выше

Громкий душераздирающий крик и вновь беспроглядная темень. Обрывки фраз и голосов звучали в её голове, зовя к себе, прося о помощи и заверяя о чём-то своём. Но это было не больше, чем обычный кошмар. — Состояние стабильное.

***

Девушка очнулась глубокой ночью, вскочив с твёрдой койки и широко распахнула глаза, оглядываясь по сторонам и рассматривая полуночную мглу, кажется, лазарета. Эмма не помнила ничего произошедшее ранее, так как резко встала, не успев осмыслить своё нахождение здесь. Всё казалось каким-то размытым сном, всего лишь кошмаром, который был уж слишком реальным. А на самом деле все живы и это всего лишь её больное воображение. Спросонья Вудс зевнула, не зная, что тут забыла и что с ней случилось — это предстояло узнать. Но вдруг обнаружила на себе белый балахон — Эмма была пациентом и вдруг до девушки дошло, почему она тут и почему её мучают ночные кошмары, заставляя бояться себя самого из-за собственных фантазий. — «Кричер Пирсон…» — девушка вспомнила, что тот был агрессивным и странным типом, но одновременно и настоящим тем самым идеалом, к которому он так стремился. И теперь его тело предадут земле, вот так просто, вспоминая как участника, выбывшего из смертельной игры. Вора убила механическая тварь, даже не имея своих собственных чувств и желая лишь причинить боль, потому что сама почувствовать её не может. Эмма сжала кулаки. Рана отдавалась глухой, но к счастью, непостоянной болью и садовница кое-как спустилась с койки, встав босиком на холодный дощатый пол комнаты. — " Прошу…я надеюсь, он сейчас в лучшем месте… " — девушка понимала, что теперь никто не будет глупо шастать за ней и делать неуместные комплименты. Точнее, Вудс в этом и не нуждалась, но такое беспечное и самоуверенное поведение было у вора, её когда-то друга, пока он не помешался на собственных идеалах и принципах. Но в душе, что тогда видела садовница, она знала, что Кричер был способен распрощаться жизнью ради неё, ведь в тот день он так и поступил. Бедный, бедный мистер Пирсон… Вудс охватила мимолётная паника. Такого точно не должно было произойти. Подойдя ко двери, ведущей неизвестно куда, Эмма услышала приглушённые голоса и тут же быстро подбежала к койке, желая вновь лечь, но голоса как и начались, так и прекратились мгновенно и теперь за дверью слышался какой-то гул. Полежав ещё некоторое время, садовница встала, вновь оказавшись на холодном полу. Из-под двери, ведущей в бок кабинета, горел мерцающий свет, скорее всего, керосиновой лампы. Девушка мотнула головой, отгоняя от себя навязчивые мысли о том, что это вновь галлюцинации. Эмма так делала всегда и иногда это помогало и Вудс становилось легче. И сейчас это тоже помогло ей успокоиться. — " Здесь, наверно, сидит Эмили. " — садовница решила не обращать внимания на голоса, то смолкающие, то вновь начинающие свою монотонную речь. Она прислонилась к двери и, не услышав ничего, кроме каких-то помехов, дотронулась до дверной ручки. Участница невольно улыбнулась, вспоминая её ангельские черты лица и без зазрения совести распахнула дверь, тут же жмурясь от света, пусть и неяркого. Перед её глазами предстал довольно большой кабинет, полностью заставленный деревянными шкафами и истлевшими в них от времени книгами, которые источали приятный сыроватый запах, будто после проливного дождя. А посередине старой комнаты стоял дубовый стол, сделанный из тёмного дерева, на котором жили какие-то отчёты, бумаги разной свежести, чернильница, вся запачканная её содержимым, перья для письма, препараты и лекарства, открытые или нет, и остальные приборы. И вдруг Вудс обратила внимание на приёмник, стоящий на краю стола. Именно он был источником звука и тех голосов, которые Эмма посчитала за собственную выдумку. И ей вдруг стало совсем хорошо, ведь это означало, что это было всего лишь радио, а не её воображение. Приёмник вдруг зашипел, словно сам настраиваясь на какую-то волну, а после заиграла какая-то мелодия, начинаясь откуда-то с середины. 🎵I'm happy again I'm laughing at clouds🎵 Но Эмму не волновали помехи радио и его гул, она видела другое драгоценное сокровище — сидящую девушку, сложившую руки на стол, а на них уложив голову, уткнувшись лицом вниз и мирно посапывая. Источником тепла была та самая керосиновая лампа, огонь в которой трепетал, медленно умирая, так как не смел пожирать больше кислорода. Эмма не спеша прошла в кабинет доктора, осторожно призакрыв рассохшуюся дверь, которая соизволила не скрипеть. Садовница ещё отметила про себя одну важную деталь — голова Эмили была в её, Эммы, головном уборе, а свою же медицинскую шапочку доктор куда-то отложила. 🎵So dark up above…🎵 Наконец, маленькими босыми шажками девушка преодолела расстояние между ними и Эмма тут же сложила свои ладони на руки Эмили, и нежно и трепетно, словно тот огонь в лампе, посмотрела на неё. Приёмник что-то весело напевал, будто колыбельную, и, казалось, навевал какие-то воспоминания. Доктор сквозь сон почувствовала это прикосновение и немного нехотя подняла голову, смотря на ночного гостя, стоящего над ней в небольшом полумраке. Заспанно моргнув глазами, Эмили вскинула брови, увидев белый балахон пациента и тихо удивлённо вздохнула, чуть ли не роняя назад соломенную шляпу. 🎵The sun's in my heart…🎵 — Эмили, это я, не бойся, — садовница потянулась вперед и протянула руку, ловя край шляпы и кладя её на стол. — Извини, что разбудила, — Эмма мило хихикнула, немного задорно и одновременно виновато, потому что понимала, что девушка могла быть очень уставшей. — Эмма!.. Ты очнулась! — доктор пришла в себя и быстро вскочила из-за своего места, подходя вплотную к Вудс, с радостью наблюдая за ней и видя, что той лучше. — Но ты не должна ещё вставать, твоя рана ещё не зажила… — Ничего, — садовница отмахнулась, приобняв девушку за талию и притянула к себе, счастливо улыбаясь. — А сколько я так пролежала? — Около четырёх дней, — вздохнула Эмили, отвечая на объятия Эммы. Однако, отвела взгляд, всё ещё сонно размышляя о чем-то своём. — Тебе не положено ещё ходить, так что вернись обратно на койку, — повторила Дайер, обеспокоенно смотря на пациентку. Доктор не могла её нормально обнять, ведь боялась дотронуться до раны на её спине, и, пусть она и затянулась, она всё равно еще была в некоторых местах открыта. — Четыре дня?.. Ой, много. — задумалась Эмма, уткнувшись носом в плечо сокомандницы, ощущая приятную ткань. — Нет, я не хочу уходить, я итак тебя мало вижу. Мы можем поговорить только в особняке, а остальное время мы проводим в этих загонах! — девушка немного капризно сказала это, убирая голову с плеча доктора и уставилась ей в глаза, смотря в них с какими-то странным блеском. — А моя одежда где? — Она постирана и убрана, так как была полностью в… — Эмили запнулась, подавив рвотный рефлекс, вспоминая весь этот ужас, произошедший четыре дня назад. — Если тебе станет лучше завтра, то я отдам, — доктор быстро выдохнула, мельком взглянув на Эмму. Когда Дайер первый раз увидела одежду пострадавшей, то она сразу поняла, что эти рваные тряпки уже не подлежат стирке. По крайней мере уж точно рубашка, которая была изорвана в клочья и вся заляпана кровью. А за жизнь брюк и фартука можно было побороться. — Хорошо, — садовница особо и не возражала, однако, в таком балахоне было не очень комфортно: намного непривычней и холодней. — Я хотела ещё и поблагодарить! Спасибо, что не бросила меня… — Эмма хихикнула, прислонившись к мягкой щеке доктора, касаясь её своей щекой. — Мне кажется, что тут нет больше таких самоотверженных людей как ты, Эмили. — девушка довольно улыбнулась, получая некое удовольствие от этого прикосновения и немного жмурилась, чувствуя умиротворение. Действительно, как раз доктор и была последней, так как другой храбрец, увы, пал. А затем Эмма отодвинулась, вновь смотря на Дайер, которая переминалась с ноги на ногу, желая то ли что-то сказать, то ли наоборот не имея этого желания. Однако, садовница тихо усмехнулась, упираясь о дубовый стол, следя за смущённым, как обычно, доктором, ожидая каких-либо слов или действий с её стороны. И дождалась. В голове Дайер что-то, кажется, переключилось, и она не чувствовала какого-то явного стеснения, сделав шаг в сторону девушки у стола. — Ради дорогого тебе человека и не на такое пойдешь, милая Эмма, — Эмили не дала садовнице опомниться, как невесомо поцеловала ту, не давая шанс на отступление, так как за Вудс оказалась преграда в виде стола. Доктор сощурилась, улыбнувшись в приятный поцелуй, держа его достаточно долго, пока не закончился воздух и ей не пришлось отодвинуться. Теперь и в её взгляде плясал отблеск мерцающего огня, хаотично подрагивающего в керосиновой лампе, и вновь отражащегося в глубоких карих глазах доктора. Теперь была очередь Дайер ожидать того, что скажет стоящая перед ней девушка, измазанная теперь в её темно-красной помаде: Эмма с какой-то невозмутимостью выпрямилась, но в глазах не прослеживалось чего-то испуганного, садовница просто стояла одну-две минуты, смотря на немного озадаченную Эмили, и, наконец, первая нарушила молчание. Она смазала помаду с губ и улыбнулась. — Я почему-то и не задумывалась, что вы отважная и в таком плане, доктор, — Эмма обвила шею Дайер, мимолётно целуя ту, но вышло достаточно неумело и Эмили по-доброму рассмеялась. Садовница насупилась, поняв, что она нелепо пытается подражать доктору, которая чуть ли не профессионально целуется: и как бы прочитав мысли, Дайер тут же снова поцеловала Эмму, видя её раскрасневшееся лицо, которое доктор просто обожает видеть, так как наблюдает это явление нечасто. И будто бы специально, вдруг монотонный голос радио снова тихо запел ту самую песню о дожде и облаках. 🎵So dark up above🎵 Ночь проходила быстро и незаметно. Время близилось к рассветному, лучи утреннего солнца прорезали непроглядную мглу неба, убивая ночные кошмары, прилипшие чёрной массой к обычным снам и отравляющим разум. Тёмно-синий небосклон неба переливался цветами морских оттенков, утопая в просторе облаков и голубоватой дымке. Эмили нежно улыбнулась Эмме, они не знали, сколько вот так просидели, пока беседовали обо всём, о чем можно было завести разговор, даже не видя, что происходит за запылившимся окном, пока утренняя звезда не озарила их и доктор немного печально взглянула на садовницу, которая была на седьмом небе от счастья, и, под занимающуюся зарю девушка подарила ей ещё один ангельский поцелуй. 🎵But I'm ready for love…🎵

***

После обеденного времени должны были состояться похороны Кричера Пирсона. Труп был недавно обнаружен рядом с госпиталем, окружённым таким же, как и в тот злополучный день, розоватым туманом. Изуродованное тело вора было искорёжено в предсмертной агонии, так как его пронзили чем-то большим и острым, что принесло ему невыносимые мучения — дыра в области живота была поистине огромная. Шея Кричера была вывернута и скручена, оттуда торчали переломанные позвонки, осколки которых лежали повсюду: вокруг было море уже засохшей крови, в которой был сам Пирсон, извалявшийся в ней и в грязи. А глаза трупа были направлены в небо, отражая безмерное отчаяние, безысходность и даже смирение. Его не замечали около двух дней, потому что было некому. Выжившие учавствовали в других смертельных загонах, а рассматривать что-то в высокой траве — этим никто не занимался. Однако, трупный запах выдал нахождение мертвеца. И теперь желающие распрощаться с довольно хорошим, странным и чудоковатым типом могли прийти после обеда к Красной Церкви, очередному пространству для игры, которое еще использовалось как и кладбище. Ужасное решение организатора. И туда соберутся все те, кто хочет отдать должное погибшему участнику, когда Кричера приведут в порядок, чтобы с почестями отправить в мир иной.

***

Парень в немного потрёпанной, когда-то белой маске, находился в просторном зале, хлопоча над чем-то довольно большим, лежащим на не менее огромном металлическом столе. Его серебристые, словно то же железо, волосы, собранные в короткий хвостик, блестели в свете ярких ламп, светивших на стол. Эзоп Карл, так звали этого участника, ловко перебегал из стороны в сторону, напевая какую-то ненавязчивую мелодию, работая своей косметичкой для покойников. Любого другого человека смутило бы занятие сероволосого, который с каким-то благоговением обрабатывал обезображенный труп жертвы смертельной игры. Но для Эзопа это было призванием — нелюдимый с детства, безэмоциональный и умный мальчик учился у серийного убийцы искусству бальзамирования. В обычные школы ребёнка не принимали, ссылаясь на его «невозможный» характер, потому что он был слишком необщителен и сложен в этом плане. Джерри Карл, так звали маньяка, учившего подростка, был вскоре убит Эзопом, перенявшим его фамилию и воспользовавшийся тем же способом, что и учитель, чтобы убивать людей. Сероволосый бальзамировщик никогда не любил их — по крайней мере живых. На мёртвых же у него открывался дар этого искусства, художественного восприятия, которым он пользовался, чтобы сделать трупы ещё прекрасней, нежели в жизни. Правда, когда ты мёртв, красота не так уж важна, но Эзоп Карл считал иначе. Его твёрдая рука собрала Кричера Пирсона по кусочкам: шея была вновь ровной, не был видно стежков, скрепляющих её с телом, ведь они были покрыты специальной краской; зияющую дыру в его животе Эзоп закрыл специальным материалом, даже подобрав похожую ткань; кровь была смыта вместе с грязью, а лицо, и то верно, оно было живо: лёгкий румянец играл на щеках Кричера Пирсона, а его глаза были закрыты, будто тот только прилёг отдохнуть после утомительного боя. Это было поистине искусство художника, однако, жаль, что красота для Эзопа познавалась только в мёртвых предметах. Спустя около двух часов, Карл бережно сложил в черный гроб белые розы, окрасив некоторые из них в голубовато-синий оттенок, который означал скорбь и утрату по ещё одному участнику. Затем Эзоп поднял неживое тело вора, осторожно укладывая на колыбель из ещё живых цветов и улыбнулся под белой маской, довольный своей работой. — «Сегодня я постарался, кажется, больше чем обычно, » — подумал Карл, меняя свои белоснежные перчатки на новые. — «Как никак никто не заслужил отправляться по ту сторону мира в таком ужасном состоянии, » — Бальзамировщик закрыл крышку гроба, спокойно развернувшись и поправив свой такого же мышиного оттенка пиджак и тут же врезался в высокую худощавую фигуру, оказавшуюся позади. — Эндрю! — Эзоп раздражённо хмыкнул, хватаясь за нос и немного презрительно глядя на чёрный силуэт хранителя могил. — Ты можешь вот так не подкрадываться сзади?! — и правда, Карл не любил, когда кто-то находится за его спиной. Его это пугало. — Прости… — глухим голосом ответил блондинистый парень, похожий на альбиноса и выглядевший очень болезненно и пугливо, будто боясь каждой мошки, пролетающей мимо. Его длинная чёлка ниспадала ему на красноватый от усталости глаз, полностью закрывая его. Другой же источал какое-то притуплённое волнение: под веком красовалось покраснение, явно свидетельствовавшее о бессоных ночах гробовщика, а на его худом и бледном лице виднелись рубцы неизвестного происхождения. Одет он был в длинный чёрный балахон и поверх надетую крылатку с ярко-фиолетовым цветком ириса, крепко держащимся в петлице накидки. — Нас ждут… — Кресс как всегда был немногословен, как и сам Эзоп. Карл же резко развернулся, в негодовании хватая свой чёрный, внушительных размеров чемодан и вышел вперёд, оставляя Эндрю с трупом наедине. — Повезёшь сам его на катафалке, я буду ждать снаружи. Гробовщик вздохнул: делать-то нечего, бальзамировщик уже утопал к кладбищу и теперь хранитель могил должен взять повозку и уложить туда гроб, попутно взяв с собой его верную спутницу — лопату. И, спустя полчаса, Кричер был вывезен вместе с катафалком на кладбище, над которым собирались уже тучи, грозно громыхая изредка взрывающимся оглушительным громом. Кресс, не проронив ни слова, выгрузил гроб с покойником, оставляя его перед небольшой группой людей, пришедшей попрощаться с ним и отошёл назад, растворяясь в сгущающемся тумане, словно приведение. Эзоп же молча наблюдал за скорбящими лицами друзей-сокомандников вора, зовущими того, кого, разумеется, никакие мольбы его уже не воскресят. Бальзамировщик нахмурился, насколько позволяли его сдвинувшиеся серые брови и сжал кулаки, слушая надрывный плач кого-то из пришедших: Карлу было знакомо это. Недавно, буквально неделю назад, участники команды с Эзопом погибли от рук одного из охотников. Все трое были мертвы — один лишь бальзамировщик сбежал, точнее, его скорее отпустили, сжалились над ничтожным существованием бесполезного выжившего. Ведь на одного мёртвого придут ещё двое, и так по кругу, продолжая эту бесконечную периферию. — «Фиона, Маргаретта, Илай…» — имя последнего участника Эзоп встретил с комом, саднящим горло и перекрывавшим весь воздух, заставляя того закашляться. Илай Кларк был для бальзамировщика всем, лишь ему одному, пророку, в мешковатом синем балахоне, с маской на глазах со странным символом и угукавшей совой на плече, Эзоп доверял. Его потеря, да и потеря сокомандников, заставила Карла не спать ночами, судорожно дышать, порой сжимая кулаки до белых костяшек и тихого, но отчетливого хруста. Бессвязный крик и зов в подушку, сырую от горячих болезненных слёз: это всё, что пережил бальзамировщик после того судьбоносного дня. Смерть его друзей оставила на нём отпечаток и теперь Эзоп ограничился ещё больше от людей. Ему больше не надо было боли, не надо было и человеческой привязанности. Не надо было ни знакомых, ни родных. — Просто оставьте меня в покое, — сквозь сжатые зубы процедил Эзоп, не вынося надрывного плача девушки. Слёзы сами собой подступили к глазам, но Карл быстро оттёр их, немного подёргиваясь. Каково ему было обмывать тела погибших? Дотрагиваться до бывших друзей, день назад которые были живы, ещё улыбались? А затем видеть их застывшие в ужасе лица, позже работая мягкой кистью, превращая их вновь в подобие живых? Эзоп никогда не ответит на этот вопрос. Илай тогда казался ему спящим. Кровавая одежда была вычищена, лицо приведено в порядок. Бальзамировщик часами звал его, тряс за руку в полубреду, поливал хлынувшим водопадом прозрачных искренних слёз и вновь рвал на себе волосы и раненое сердце в клочья, смывая ими с трупа сделанный «оживительный» макияж. Но, увы, Илай Кларк больше не встанет. И сейчас он погребён, кажется, с самым красивым надгробием, с самыми живыми цветами: Эзоп ходил на кладбище каждый день, раскладывая на могиле друга жёлтые розы, что были любимыми цветами у Кларка и самого бальзамировщика. Потом же Карл появлялся в Красной Церкви всё меньше и меньше, совсем уже не проливая слёз в рыхловатую землю, а затем и вовсе охладел. Ему всё осточертело. Всё же его работа приводить трупы в порядок, а не заводить дружбу: какая разница, куда его закинут, в какую команду, (как раз сегодня для участника её нашли), но Карлу было всё равно — жизнь Эзопа утратила ценный смысл существования. Мёртвым взглядом бальзамировщик проследил за удаляющейся компанией и тут же фыркнул, оборачиваясь к Эндрю. — Копай. Кресс нервно кивнул, глухо вставив лопату в разрыхлённую землю, принявшись рыть глубокую могилу для Кричера Пирсона. Наконец, погребальная яма была выкопана, чтобы в ту поместилось тело: Эндрю с Эзопом подняли чёрный гроб оказавшийся слишком тяжёлым, но Карл даже не обратил внимание на ноющее плечо, на котором лежал этот увесистый предмет. Вскоре Кричер был опущен на дно свежевырытой могилы и засыпан землёй, со стуком ударяющейся о крышку гроба. Пирсон был погребён и его тело упокоено, как ещё надеялись, что и душа. — Эзоп Карл?.. Бальзамировщик вздрогнул, поджав губы, когда услышал сзади чей-то вопрос. На языке Карла крутились всевозможные оскорбления и ругательства, которые он был готов обрушить на человека, стоящего сзади, и Эзоп тут же развернулся, одаривая неизвестного, точнее неизвестных презрительным взглядом серых глаз. — Время прощаний окончено, — буркнул бальзамировщик: перед ним стояли девушки, одна, кажется, доктор, если судить по одежде, а вторая, наверняка, садовница или что-то в этом роде. Эзоп тут же озадаченно глянул на них, почесав затылок и не спуская с них внимательный, но холодный взгляд. Но тут же Карл застыл как громом поражённый: девушка, что в медицинской форме, это та, кто так надрывно рыдала над телом покойного вора и заставила его вспомнить произошедшее неделю назад. От этого мимолётного воспоминания у Эзопа в голове тут же раздались эти болезненные всхлипывания. — Мы пришли не за этим, мы успели на прощание, — девушка поправила белую шляпку, съежающую вбок. Её глаза были красноватыми — заплаканными, и та отвернулась, как только заметила внимательный взгляд Эзопа. Но доктор держалась вполне себе уверенно, можно даже сказать, отважно. — Я Эмили Дайер, и… — Эмма Вудс! — немного кривовато улыбнулась девушка рядом с ней, искрясь, то ли от непонятной радости, то ли ещё отчего, что было странно здесь, на кладбище, и вцепилась в руку доктора, как-то двояко взглянув на серовласого бальзамировщика. Эмили вздохнула, но тоже улыбнулась, мол, погоди, Эмма, сейчас лучше не быть такой неугомонной. — Прошу прощения. Мы пришли насчёт команд, — доктор собрала побольше воздуха в лёгких и твёрдо взглянула в глаза бальзамировщику. — Нам сказали, что вы сейчас без какой-либо группы, однако, могли бы быть нам полезны, ваши навыки выживания могут спасти не одну жизнь. Как только речь зашла о командной работе и прочем, Эзоп отрицательно помотал головой, делая шаг назад. — Нет-нет-нет, это больше не ко мне, — участник повернулся к ним спиной, явно намереваясь уйти. — " Других ещё спасать, чтобы они умерли и я вновь оставался один. Извините, мне такого счастья не надо, » Дайер нервно сглотнула. Первая же просьба — и тут же отказ. Почему так резко? Эмили нахмурилась, не сводя глаз с Эзопа. — Разве вы не хотите помогать? Людям нужна поддержка, да и конце же будет награда… — Нет. — А быть нужным сокомандникам? — Нет. Разговор зашёл в тупик. Эмили пыталась выиграть этот разговор своей дипломатичностью и вежливостью, однако, было всё в пустую. Эзоп то говорил, что уходит, то увиливал от ответа, а то и просто на все слова доктора отвечал простым «нет». Всё это время садовница, стоящая рядом с Эмили молчала, не проронив ни слова, лишь изредка добавляя в их спор какие-то свои фразы. Взвившись, Эмма вцепилась в ничего не подозревающего Эзопа руками, услышав вскрик доктора. — Хватит быть такой тряпкой! — крикнула на него садовница, раздражённо глянув на бальзамировщика, который успешно её оттолкнул. — Ты не хочешь получить приз и уйти отсюда?! Вечно хочешь тут сидеть, сгнивая, как эти трупы? — Приза нет, это просто бесконечная смертельная игра. — Эзоп безразлично фыркнул, отходя дальше и присаживаясь рядом с какой-то могилой и усмехнулся, глядя в пустоту. — Мы можем уйти из особняка по окончанию месяца, пусть даже без приза! — Эмма… — тихо произнесла доктор. — Эмили, ну почему он не соглашается? — возмутилась садовница, вышедшая из себя. Она непонимающе уставилась на сокомандницу, но та напряжённо молчала. — Потому что в этом нет смысла. Мои друзья тоже хотели выиграть приз. Однако умерли и гниют здесь, — Эзоп ответил вместо Эмили, произнося последнюю фразу с неподдельной злобой, сильно ударяя рукой по каменному надгробию. — Вот куда свело их любопытсво, — чуть тише и как-то болезненно произнёс бальзамировщик, сползая по надгробию вниз, судорожно выдыхая — из-за маски его дыхание сбилось, и Эзоп чуть оттянул её. На мгновение повисла гробовая тишина: ни Эмма, ни Эмили не знали произошедшего с самим бальзамировщиком. А теперь вот оно что: вот почему Карл такой дёрганный. -…А ради друзей? Эзоп поднял голову, увидев над собой лица доктора и садовницы, которые грустно улыбались. — Мы потеряли одного сокомандника, но не спешим сдаваться. Прошу, найди в себе силы и продолжай бороться, — Эмили улыбнулась, протягивая руку Карлу в белой перчатке. — Мы должны отомстить своей победой за смерть твоих друзей! Мы обязательно победим, — Эмма подхватила слова Эмили, лучезарно улыбаясь — веснушки вновь пустились в дикий пляс и садовница протянула руку Эзопу также, как сделала её прекрасный ангел. Бальзамировщик нахмурился, недоверчиво смотря то на одну девушку, то на другую. В его душе смешались чувства злости и обиды, одновременно перекликаясь с восторгом и зарождающейся надеждой. Эзоп, конечно, не хотел верить людям, вновь контактировать с этими лживыми существами, но эти девушки… Нет, они точно не такие. Карл ещё раз оглядел их, и оттянул маску, показывая своё бледноватое лицо. Он немного печально усмехнулся, но с неким доверием подал этим двум руки. И Эмма, и Эмили ловко поставили его на ноги, вновь на сухую землю. Эзоп кивнул, улыбнувишсь им уголками губ, которые были в небольших шрамах: — Так уж и быть, поверю!