Rosenrot

Той ночью Эрик плохо спал не только он боли в израненной спине, но и от дум, одолевавших его. «Этот мальчишка. Синие глаза, удивительно яркие, а губы алые, как роза... как кровь...» Монах одергивал себя, вновь и вновь читая молитву, заставляя себя уснуть, но всё было тщетно. Он твердо решил не смотреть более на юношу, даже если тот опять будет вертеться поблизости. Эрик убеждал себя, что виной тому чрезмерное любопытство, присущее всем жителям маленьких деревень, никогда ранее не видевших монахов их движения, а тем более таким юным. Однако та улыбка, с которой парень смотрел на него после обряда самобичевания... Она не была ни испуганной, ни сочувствующей. Она была порочной. Сладострастной. И это было хуже всего. Чарльз был прав насчет Эрика, раньше он был войном. Он яростно сражался и пользовался уважением соратников. Многие прочили ему чин командира отряда в недалеком будущем. Но этому не суждено было сбыться. Мужчину сгубила запретная страсть к своему оруженосцу, который совратил его, так все считали. На самом же деле их с Эриком связывало настоящее сильное чувство. Однажды ночью юношу насильно вытащили из шатра Эрика, сорвали одежду и, обнаружив на его теле родимое пятно, объявили колдуном. Эрик рвался на помощь, но его удерживали несколько самых сильных воинов. Его возлюбленного забили камнями до смерти. Только воинские заслуги и уверенность рыцарей в том, что их соратника околдовали, помогли самому Эрику избежать подобной участи. Ему дали уйти. Несколько дней он скитался, пока не набрёл на поселение флагеллантов. Там монахи рассказали ему, как можно избавиться от греховной тяги и сластолюбивых мыслей. После пережитой трагедии Эрик решил убить в себе все плотские желания, и до сих пор ему это вполне удачно удавалось. Но этот юноша, сын старосты... Он был очень молод, с виду невинен, но Эрик заметил, что в его глазах плещется затаённый тёмный огонь страсти. На следующий день монахи собирались покинуть деревню, однако выяснилось, что один из них, Шон, переусердствовал с истязанием самого себя и не мог идти. Было решено остаться еще на несколько дней, тем более, что староста охотно предлагал им жить у него, сколько требуется. Такое радушие не удивляло странников, ведь жители каждой деревни наперебой предлагали им остаться у них, это считалось почетным, поскольку как бы приближало крестьян к Богу. После завтрака в сарай, где расположились монахи, пришел Чарльз. Он принес компрессы из трав и мази, облегчающие боль и препятствующие загниванию ран. Отдав это Тиллю, старшему монаху, он как бы невзначай приблизился к Эрику, которого, как самого молодого и сильного отправили рубить дрова. Это была помощь хозяевам, предоставившим аскетам кров и еду. Постояв немного, он молча разглядывал молодого мужчину, с удовольствием наблюдая, как играют мускулы под блестящей от пота кожей мужчины. — Тебе не больно? Тот замер, узнав голос Чарльза. Решив не реагировать, он просто молча продолжил свою работу. Юноша не унимался. Подойдя ближе, он задал следующий вопрос: — Зачем вы это делаете? Эрик выпрямился и тяжело вздохнул. — Это подражание Христу. Обретение мученического венца, — процедил он сквозь зубы, глядя себе под ноги. — А у меня такое чувство, будто вы наказываете себя! Чарльз подошел совсем близко. — Ты прав. Это способ умерщвления и наказания скверной и грешной плоти. И искупления грехов. Эрик смотрел на землю, голос его звучал ровно, но напряжённо, ощущалось это как звук натянутой струны. Глаза Чарльза расширились. Он жадно осматривал Эрика, впервые оказавшегося так близко. Вблизи монах оказался еще красивее, от него исходила энергетика здорового, сильного мужчины, рожденного покорять и завоёвывать по какой-то несчастливой случайности облаченного в уродливую темную рясу. Чарльза бросило в жар, он всё не уходил: — За что ты себя наказываешь? Что ты сделал? Эрик не выдержал. Нарушив своё обещание, он взглянул на юношу. В глазах его плескался гнев. — Зачем тебе это? Уходи! Чарльз сложил брови домиком и жалобно захлопал ресницами. Обычно на родителей и других взрослых это выражение его нежного лица с белой кожей, румяными щеками и трогательно большими, синими глазами производило нужное впечатление, и гнев всегда сменялся милостью. Но с Эриком этот номер не прошел. Чарльз буквально физически ощутил мозные волны его ярости, стушевался и поспешил уйти. Однако позже, лежа в своей кровати, он думал только о молодом монахе, его прекрасном сильном теле, редкой красоте строгих черт его лица. Лаская себя, юноша представлял, как будет касаться этого тела, как заставит мужчину шумно дышать и выстанывать его имя, как будет просить прикоснуться ещё. Чарльз твердо вознамерился соблазнить его.