Rosenrot

Под предлогом оказания помощи больному монаху, Чарльз теперь почти постоянно находился в сарае или во дворе рядом с монахами. Отец юноши поощрял это, считая, что у сорванца наконец появились благочестивые мысли. Отец Тилль охотно вел с ним беседы на духовные, душеспасительные темы, не замечая, как тот стреляет глазами в сторону Эрика. Молодой монах по-прежнему не смотрел на Чарльза, сильнее сжимая челюсти, когда ощущал на себе его обжигающий взгляд. Парень же выжидал, распаляя себя фантазиями, его манил запретный плод. Чарльз рано созрел, рано обнаружил в себе тягу к плотским удовольствиям и уже начал портить деревенских девушек. Но мужчина привлёк его внимание впервые, и это было необычно, запретно, остро, порождая в душе еще более страстное желание прикоснуться несдержанно и горячо, сломить сопротивление, обладать им Монахи часто ходили в лес, собирая там ягоды, целебные травы и коренья, которые затем сушили и укладывали в стеклянные бутыли и холщовые мешки. Чарльз постоянно помогал, разбирая ягоды, выкидывал подгнившие и червивые, крутился возле Эрика, будто невзначай задевая его руками, а то и бедрами, вызывая смущение последнего. Эрик украдкой смотрел на Чарльза, когда тот не видел, когда по-настоящему был поглощен работой. Мужчина разглядывал волнистые волосы юноши, мягкими волнами падающие на лоб, мягкие, плавные линии его лица, спокойного, чуть склоненного, тень от ресниц на щеках. Иногда парень улыбался словам Тилля, часто поднимал руку, чтобы заправить за ухо выбившуюся прядь волос, и Эрик отворачивался, ругая себя за то, что ему так нравится этот жест, этот милый, задумчивый Чарльз. Но когда он вновь взглядывал на парня, и тот поднимал на него свои огромные яркие глаза, в них вспыхивало такое темное желание, что Эрик тут же отворачивался, игнорируя то, как тяжело наливается его член. Взгляд Чарльза манил его, не давал уснуть, не давал очистить душу. Но этот взгляд и пугал, потому что он кричал о дикой страсти, скорой погибели. Однажды монахи ушли в лес собирать грибы, чтобы сделать запасы на долгую зиму, оставив Эрика присматривать за все ещё слабым монахом, страдающим от ран. Конечно, Чарльз не преминул воспользоваться этим случаем. Когда Шон заснул, парень подловил Эрика и буквально прижал его к стене. Невысокий, коренастый, парень оказался неожиданно сильным. Жадно глядя мужчине в глаза и обжигая его горячим дыханием, он только прошептал:  — Наконец-то! Руки юноши начали блуждать по телу монаха, губы покрывали жадными поцелуями шею мужчины, тут же он положил ладонь на член Эрика, громко вздохнул, когда обнаружил, что тот крепко стоит. Изголодавшийся по ласке бывший воин стоял, замерев, он из последних сил сдерживался, чтобы не повалить дерзкого юношу и не взять его грубо и резко прямо на соломенном полу сарая. Монах знал, что совершает страшный грех, наслаждаясь порывистыми и грубоватыми прикосновениями Чарльза, знал, что должен оттолкнуть его и всё-таки отчаянно хотел хоть на секунду продлить эти сладостные моменты. Всё же, когда Чарльз стал задирать его рясу, Эрик резко толкнул наглого юношу в грудь и выбежал из полутемного помещения. Он бежал и бежал, остановившись только на опушке леса. Тяжело дыша, едва переводя дух, мужчина бросился под густые ветки голубой ели, росшей тут же. Нащупав под рясой свой половой орган, уже давно истекающий предсеменем и требующий прикосновений, он кое-как высвободил его из гульфика простых брюк, не имевших застежки, и начал водить рукой вверх и вниз прямо через грубую ткань рясы. Хватило буквально нескольких движений, как тело мужчины содрогнулось, и темная ткань пропиталась горячей жидкостью. Пышные ветви ели скрыли этот грех от посторонних глаз. Эрик отдышался и выполз из-под дерева, словно пытаясь отстраниться от только что совершенного деяния. Широко раскрытыми глазами глядя в небо он молил о прощении, в глубине души зная, что сорвётся снова. Дождавшись темноты, монах вернулся во двор Ксавье и, найдя на конюшне небольшую плеть, скинул рясу и принялся стегать себя.