Rosenrot

Свет поднимающегося солнца осветил фигуру Чарльза, склонившегося над неудобным соломенным ложем. Едва касаясь, он убирал с горячего лба мужчины капельки пота, промокал сухие искусанные губы кусочком чистой ткани, пропитанной водой. Эрик метался в горячечном бреду, его лихорадило уже два дня. Несмотря на протесты монахов, Ксавье-старший пригласил лекаря, и тот сказал, что, возможно, в раны попала грязь. Иногда больной приоткрывал глаза и, видя перед собой Чарльза, шептал: «Нет, нет, уйди!», а иногда, наоборот, хватался за его руки и смотрел на юношу голодным, почти умоляющим взглядом. И от этого страдающего выражения голубых глаз, из-за той чистоты и ясности, что видел в них Чарльз раньше, что-то сломалось в душе юноши. Эрика лечили методом кровопускания, и на третий день оно, наконец, принесло облегчение. Монах открыл глаза и увидел, что рядом сидит Чарльз. Взгляд юноши был устремлён вдаль, на поле, и далекие горы, подёрнутые сизой дымкой холодного утреннего тумана. Что видел он там? Пытался ли угадать, что готовит им будущий день? Или молился о здравии мужчины, за которым так неожиданно трогательно ухаживал всё это время? Эрик не знал, он сомневался даже том, что Чарльз когда-нибудь возносил молитвы Господу. Рассветное солнце освещало его профиль, окутывая ярким, но мягким свечением, и в этот момент он был похож на юного ангела с чистой душой. Чарльз повернулся, и Эрик явственно различил радость, которой зажглось всё его лицо, когда он увидел, что монах наконец пришёл в себя. — Эрик, ты наконец очнулся, я так рад! Ну зачем ты?... Монах глубоко вздохнул и снова прикрыл глаза: — Оставь меня, Чарльз. — Нет, Эрик, — громким шепотом заговорил юноша. — Прекрати мучить себя! — Ты не понимаешь! — Гнев блеснул в глазах мужчины, из светло-голубых превратившихся вдруг в стальные. — Я не должен был дотрагиваться до тебя! Я вновь прогневил Бога, и он покарал меня! — Но мы не делали ничего плохого! Бог создал нас для счастья! И для любви. Иначе зачем нам нужны были бы эти места? Чарльз беззастенчиво положил руку себе между ног. — Ты такой красивый, — продолжал юноша, перейдя на вкрадчивый ластящийся шёпот,— взгляни на своё тело сам, ты же прекрасен, ты создан не для аскезы, а для битв, для побед и для любви. Я хочу любить тебя, Эрик, позволь мне это! Положив ладони на тело мужчины поверх одеяла, он начал гладить его руки и плечи, медленно наклоняясь, невесомо поцеловал висок монаха, поймав судорожный вдох последнего. Затем легко обхватил губами мочку уха Эрика, ткнулся носом в сгиб шеи, нежно поцеловал и лизнул, ощущая, как сжались длинные пальцы мужчины на его руках. Эрик крепко сжимал челюсти и пытался отвернуться, и юноша отстранился: — Ладно, сейчас тебе нужно набраться сил. Я принесу тебе куриного бульона с зеленью и свежим хлебом. Улыбаясь, юноша поднялся и вышел, оставив Эрика в полном смятении. Чарльз был добр и заботлив. Чарльз ластился, как котёнок. Чарльз хотел любить его, и к этому Эрик не был готов. Через несколько дней монах поправился, раны почти зажили, и он снова мог помогать своей общине. Все эти дни он видел другого Чарльза, более спокойного, более доброжелательного, и не знал, искренне ли это его отношение или это уловка, чтобы подобраться ближе, а затем погубить. Он слишком хорошо знал, что люди делают с теми, кто оступился. К тому времени Шон тоже выздоровел. Пора было уходить, и однажды утром Тилль объявил Ксавье, что завтра на рассвете монахи покинут его гостеприимные владения. Чарльз, как всегда, был неподалеку, и, непроизвольно взглянув на него, Эрик оторопел, увидев, что в его глазах, обычно таких игривых и лукавых, теперь плескались отчаяние и боль. Монах первым отвернулся, надеясь, что никто не заметил, как они смотрели друг на друга, ибо это выдало бы их с головой. «Всё хорошо, всё правильно. Я уеду отсюда навсегда и вечно буду молиться о спасении души этого юноши. Надеюсь, Бог простит меня, за то, что было». Так думал Эрик, но он не учёл того, что впереди оставалась еще целая ночь.