Золото и уголь

Его друзья по школе говорили: Наверное он будет знаменит; Он жил по правилам и соглашался с ними И c юности трудился, что есть сил; «Но что потом?» — Платона дух спросил. Уильям Батлер Йейтс, «Что потом?»

Выставка кажется ей каким-то посмешищем, выдумкой больного ублюдка, и Монике хочется сорвать ее любым возможным способом — но она подавляет этот порыв привычным усилием воли. Она сжимает зубы и медленно выдыхает, уже восьмой раз за неполный час, окруженная враждебным миром, окруженная людьми, с которыми не хотела бы говорить, охваченная звуками голоса, вещающего то, что она не хотела бы слышать, — и знает, что где-то неподалеку Джеймс точно так же страдает, вытащенный едва ли не за волосы в мир, который жаждет знать больше о своей прекрасной Джессике. Хороший друг подошел бы к нему и взял за руку, кивнул бы, показал, что они вместе. Моника же отводит глаза от узнаваемых светлых волос Джеймса и сосредотачивается на неправильных глаголах; этот трюк срабатывал всегда, но сейчас работает через пень-колоду. Она не может избавиться от мысли о том, что подводит его сейчас, что дружба, как она и предполагала, принесла больше плохого, чем хорошего — но все равно не так это должно было закончиться, вовсе не так; Моника не знает, каким был бы итог в ее аккуратно построенном воображаемом мирке, по которому Джессика так любила топтать каблуками, но в нем явно не было ни темных переулков, ни монтировки, ни этой чертовой выставки с проклятыми фотографиями природы! Она жмурится, считает до пяти, затем до десяти, затем шепотом — и только потом снова поднимает глаза. Она не хочет сейчас ничего — только спрятаться, только зализать раны, только успокоиться и перестать плакать каждые пару часов; ей не нужно ни это чертово внимание, ни первые за всю жизнь сознательно пропущенные звонки отца, ни поникший Джеймс, выглядевший как брошенная верная собака. А ведь они все ошибаются, думает Моника зло. Они двое не были близкими друзьями Джессики — вряд ли у Джессики вообще были такие. Они были просто чуть ближе, чем остальные, более дороги золотому сердцу золотой девочки; такие, как Джессика, принадлежали одновременно всем и никому, дарили свою доброту направо и налево, ничего не требуя взамен, знакомились сразу со всем классом, не выбирая людей по интересам, и оставляя всех позади так же легко, как получая их. Моника ценила ее — как ценят соратника, как ценят всезнающего знакомого — но никогда не позволяла себе и мысли о том, что будет дороже любого другого подобранного и отогретого птенца. У Джессики, казалось, был какой-то пунктик на этот счет: замкнутая и злоязычная одиночка? Да, пожалуйста, заверните. Упертый и хмурый драчун, которого как-то едва не выгнали? Боже, если есть, дайте два. В пансионе сложно было открыться — и, каким бы сплоченным он ни казался снаружи, всякий вошедший однажды внутрь точно знал, что здесь он сможет сберечь тайны вернее, чем деньги в самом надежном из банков. У Джессики был пунктик. А теперь нет. Теперь Джессики вообще нет, и на похороны никто из них не был приглашен, и от нее остались вещи, упакованные до тех пор, пока за ними не приедут родители, разные подаренные вскользь мелочи, забытый в комнате Моники шоколад, папка с общим доступом для нее и Моники «фильмы для просмотра», несколько фотографий и воспоминания, которые нельзя отогнать неправильными глаголами и счетом до пяти. Воспоминания, думает Моника, всегда самое отвратительное, что остается. Она улавливает в словах ведущего выставки заключительные слова и мгновенно вскидывается, готовая бежать — куда-нибудь, лишь бы подальше, лишь бы быть уверенной, что ее хотя бы не тронут, не будут доставать множеством важных дел («мисс Денвер, звонил ваш отец, он планирует перевести вас на домашнее обучение, мы убедили его обсудить этот вопрос с вами, и он собирался позвонить и вам, пожалуйста, держите телефон поблизости, мы вам соболезнуем, о да, мисс Айронвуд была удивительной девушкой, не правда ли?»). Она хочет тихой гавани, хоть чего-то отдаленно на нее похожего — и у нее во всей этой странной и страшной круговерти остается ее комната. Она вбегает по лестнице так быстро, будто за ней гонятся, стараясь оставить позади и липкие перешептывания, и внимательные взгляды и всю сгорбленную, словно живой укор, фигуру Джеймса — да, хороший друг, такой друг, как Джессика, подставил бы плечо, обогрел и приютил; но Моника не она, Моника даже не уверена, что умеет быть собой, что уж говорить о золотом ребенке, недостижимом идеале, прекрасном, как мечта. Откровенно говоря, у Моники было не так много друзей — только знакомые и приятели. Она вообще предпочитала не знакомиться ни с кем и жить где-то вне всех этих бесконечно пугавших ее возможностей дружбы, любви и предательства: намного проще, когда люди вокруг слегка отстранены, а не лезут в душу, не пишут в соцсетях сообщения в духе «привет, я слышал…» и не предлагают встретиться где-нибудь и поговорить. Моника никогда не понимала, почему они так зациклены на этих живых встречах. Будто хотят оценить товар, будто им привозят планшет, который они купят или не купят в зависимости от того, понравится им он, когда они его потрогают и проверят, или нет. Монику… это бесило. А еще Монику бесил тот факт, что при всем при этом почему-то она считается странной, а не те, кто пытается оценить собеседника не по уровню диалога в сети. Она тяжело вздыхает, падает на кровать, не раздеваясь, и запрокидывает голову: пожалуй, можно было сказать, что ей повезло иметь активных соседок, вечно бродящих по кружкам и не задерживающихся в комнате — она могла полежать, подумать, побродить, что угодно, не требующее того, чтобы она покидала место, которое могла бы назвать убежищем. Оно им не было хотя бы потому, что ей приходилось с кем-то его делить, — но оно было похоже хотя бы отчасти на дом ее мечты; а это было неплохим началом, учитывая тот факт, что у нее до пансиона не было своего надежного угла, в которое отец не мог бы вломиться в любой момент, как ему заблагорассудиться. Моника медленно выдыхает: она терпеть не может отца, да, но ей приходится мириться — и вот она тут, в пансионе, который выбрал он, на программе, которую выбрал он, и мечтает о том дне, когда выйдет из этих стен, которые вопреки планам отца только помогли ей стать свободной и хоть как-то осознать себя как нечто, не должное подчиняться его указаниям по умолчанию. Здесь у нее было настоящее свободное время, без множества придирок, без пристальных взглядов, без страха перед тотальной проверкой в любой момент — и пусть этого времени было немного, но Моника искренне его ценила. В любой бочке меда найдется ложка дегтя: для Моники целым половником были как раз люди; обычные живые люди, рядом с ней, в ее комнате, в общих коридорах, в библиотеке — неприятно живые, неприятно находящиеся в шаге от нее, от которых она не могла сбежать, выключив приложение на смартфоне, выключив сеть и забыв про связь. Монику это нервировало — но не так сильно, как возможность отца в любой момент заглянуть в ее тетради, устроить выволочку за пару помарок, заставить переписывать набело всю тетрадь, решать задачи в учебниках на несколько тем вперед; в отличие от многих своих знакомых в жизни и в сети Моника всегда ненавидела болеть и оставаться дома. Но теперь она была куда свободнее. И хотела такой остаться. Она набирает отца — гудки словно отмеряют ее мгновения в этом месте, и Моника бездумно считает их, как кочки на пути к самым страшным болотным топям. Она ненавидит ожидание, но голос отца ненавидит еще сильнее — и потому этот звонок можно назвать только пыткой.  — Алло? — спрашивает он, и все ее слова, как обычно, вмиг становятся неправильными, ненужными, не теми, глупыми, как младенческий лепет. Моника приказывает себе собраться и самым спокойным голосом из возможных произносит:  — Здравствуй. Это я.  — Я знаю, — в его голосе отчетливо звучит недовольство; ей хочется до крови прикусить себе язык. — Я вижу, что показывает мне определитель номера, Моника.  — Да, конечно, — говорит она просто чтобы что-то сказать, чтобы не молчать и не усугублять свою неясную вину. — Извини.  — Не переживай, — кажется, отец слегка смягчается. — Я понимаю… Такое событие. Выбивает из колеи, верно? Не думаю, что ты проверяла телефон в последнюю неделю. Да что ты знаешь, хочет крикнуть Моника от внезапно больно ужалившей змеи на месте сердца. Что ты знаешь о дружбе, ты, чертов сухарь, ты… Естественно, она не говорит этого. Моника может крикнуть ему в лицо что-то подобное лишь находясь в самых хрупких из своих воздушных замков.  — Да, — ее голос чуть дрожит; от ужаса ей вдруг кажется, что ее язык одеревенел и перестал двигаться. Она усилием воли заставляет себя произнести заготовленные слова — какими бы дурацкими и глупыми они сейчас ей ни кажутся, это все еще лучше молчания. — Ты хотел поговорить, преподаватели мне передали.  — Ах да, — отец вздыхает. — Мне неприятно это говорить, но, скорее всего, я переведу тебя на домашнее обучение, начиная с послеследующего месяца. Твой преподаватель математики хвалил тебя и говорил, что у тебя замечательные способности, и что ты сможешь участвовать в состязании в конце… Ну да, думает Моника оцепенело. Ее прекрасный хрупкий картонный мир вокруг, ее прекрасное убежище, ее комната вдруг становится мелкой и никчемной перед отцовским могуществом. Разумеется, он все решил без меня и просто захотел поставить меня в известность.  — Так что собери вещи к сроку, — говорит отец, и Моника отчаянно хочет крикнуть: оставь меня в покое, хватит, просто отцепись, что еще тебе от меня нужно?! Но она произносит другое:  — Я… не очень хочу уезжать, пап… То есть, мне тут нравится, и преподаватели хорошие, и мои секции, — Моника знает: он пропустит мимо ушей все ее рассказы о друзьях и о чувстве радости всякий раз, как она видит внутренний двор пансиона, о том, что ее окно выходит на цветущую вишню, обо всем, кроме того, что он мог понять как благо для своей дочери.  — Я понимаю, но я не хочу оставлять тебя в месте, из которого так легко уйти, — отзывается отец — уже слегка раздраженно. — Мало ли что тебе взбредет в голову, подростковый возраст это все-таки не шутки; не возражай, я помню себя в этом возрасте, и я мог пройтись по карнизу на пятом этаже на спор. Может, я хочу тоже ходить по карнизам на спор, думает Моника. Вот ведь честная причина: ты просто боишься, что я смогу вырваться и уйти. Ублюдок. Но при этом легко оставляешь меня еще на месяц, потому что соревнование скоро. Чтоб тебя.  — Я понимаю, — она старается придать своему голосу кроткое выражение. — Но все-таки…  — Никаких «все-таки»! — рявкает отец, и она сглатывает, инстинктивно сжимаясь от его гнева, достающего ее через множество миль. — Ты уезжаешь, и точка, Моника! Собирай вещи!  — Я… ладно…  — Хорошо. Созвонимся потом, ближе к сроку.  — Ладно. Он бросает трубку, а Моника все еще сжимает телефон в руках, невидящим взглядом уперевшись в экран блокировки. Эту картинку ей скинула Рут, и скоро это будет единственным, что будет их связывать; Моника судорожно вздыхает — ей кажется, что где-то около легких засела огромная глыба льда, которая сейчас вопьется острыми краями в ее горло, исцарапает все внутренности и убьет, и, может, тогда хоть что-то станет лучше! Моника сама не понимает, как так вышло, что она рыдает, как ребенок: молотя руками и ногами по кровати и давясь всхлипами; ей хочется выть так громко, как только можно, но с детства вбитая привычка стараться не колебать установившуюся тишину играет с ней злую шутку. Моника хочет и не хочет видеть хоть кого-то — своих соседок, Джеймса, Рут — но они бы лезли к ней с водой и объятьями, они бы спрашивали, спрашивали, спрашивали, а у Моники нет никаких сил выносить это. Она рыдает, оплакивая то ли себя и свою дрожащую робкую свободу, то ли Джессику и ее золотое сердце, в котором всегда было много места для всех и не было места ни для кого. Джессику, которую она, может, могла бы однажды назвать своей настоящей подругой, если бы им обеим удалось сделать по пятнадцать шагов друг к другу; Джессику, смерть которой отняла у нее все — спокойствие, цветущую вишню в окне, долгие разговоры и все, что еще могло бы быть. Моника знает одно: ее мир рухнул в одночасье. С этой мыслью она и засыпает.