Золото и уголь

У Джеймса самая отвратительная фамилия на свете. Он не знает, есть ли что-то более идиотское, чем Смит — по его мнению, нет, эта совокупность букв безлика и пуста настолько, что сравниться с ней может только чистый лист бумаги; он не делится этими мыслями ни с кем, потому что это даже звучит по-идиотски и как что-то, что могла сказать бы Рэйвен Росс, которая, по слухам, катается на метле, варит наркотики и слышит голоса то ли духов, то ли ангелов, то ли демонов. Джеймс никогда не был тем, кого травят — но все-таки и участвовать в этом общем не-сговоре ему не хочется, так что он пытается выкинуть Рэйвен из головы. Сейчас важно другое. У Моники глаза на мокром месте и руки дрожат, как от мороза. Джеймс чувствует себя болезненно неловко: что ему делать? Он не умеет утешать, защищать и помогать, Моника раньше вела себя просто как заносчивая зараза с закопанными среди ядовитых игл крупицами добра, Джессика вообще всегда была веселой и доброжелательной… Удобной, подсказывает внутренний голос, теперь такой похожий на бесстрастный и спокойный Рэйвен. Да, голос Рэйвен действительно хорош для того, чтобы пилить человека изнутри и есть его поедом. Ну и отлично, может, она и правда ведьма и скоро этот внутренний голос будет велеть ему прыгать с крыши пансиона. Вот будет смеху! Джеймс поджимает губы, чувствуя, как злость снова поднимается в нем и как кулаки начинает болезненно тянуть от старых, еще не заживших ссадин — часть его не хочет, чтобы они вообше заживали, часть его хочет оставить любую память о Джессике и ее смерти — и все лишь потому, что Моника вздрагивает и шмыгает носом, опустив голову так низко, как только можно. Хорошо еще, что они в пустом классе, наверное. Вот что ему делать? Джеймс ведет себя так, как, наверное, поступила бы Джессика — он вытаскивает из своей сумки пачку сухих салфеток и неловко сует их Монике под нос. Джессика бы еще обняла ее за плечи, погладила по волосам и убедила бы в том, что все будет хорошо и оно того не стоит; Джеймс предпочитает обтачивать ее действия под себя. Он не очень хороший друг, говоря откровенно, но наверняка можно хотя бы постараться.  — Псибо, — выдавливает из себя Моника. Джеймсу почему-то хочется знать, не потекла ли у нее тушь — Моника же пользуется косметикой, да? Все девчонки вроде ею пользуются, особенно кто-то вроде Денвер, и шагу не могущей ступить без того, чтобы не задрать нос. А если и потекла, думает он, то что ему делать? Наверное, надо сказать, это как молочные усы, про которые молчать не стоит. Боже, почему это так сложно? Почему это так сложно без Джессики, которая всегда знала, что делать и говорить и которая сейчас бы улыбнулась или чуть заметно поджала губы и покачала головой в зависимости от того, правильно он поступил или нет? Удобной Джессики, мягко ввинчивается в голову голос Росс. Ну да, конечно.  — Извини, — говорит Моника чуть сипло, спешно утирая нос и глаза. Дышит она медленно и ровно, но отголоски плача вроде редких вздрагиваний еще остаются. — Я просто… Извини пожалуйста.  — Да ничего, — говорит он, и неловкость снова захлестывает его с головой. — Все нормально. Они молчат еще пару минут. Моника кидается к своей сумке как к последнему спасению — или как священник к распятию в фильмах про экзорцизм, думает Джеймс внезапно, и ему кажется, что эта ассоциация пришла откуда-то из воспоминаний и мыслей о Рэйвен — и вытаскивает небольшое зеркальце, придирчиво рассматривая свое лицо. Ну конечно, думает Джеймс, чувствуя себя дураком, у всех девчонок есть зеркало, зачем ей твои рассказы про потекшую тушь? Тем не менее, тушь Моника не достает. Она достает пудреницу и тональный крем. Его неприятно царапает воспоминание — вот его мать замазывает синяк на скуле, тщательно выверяя тон, а отец стоит в проеме двери, высокий и нескладный, хотя обычно казался Джеймсу очень спокойным и внушительным, и не произносит ни слова. Они все молчат, и даже ребенку ясно, что что-то тут очень нечисто. Мать тихо выдыхает и, обращаясь только к отражению, произносит роковое «развод».  — Я говорила о Джесс и сигаретах, — говорит Моника, разрушая неприятный образ — она оборачивается к нему, и отчего-то Джеймсу становится чуть легче. — С Рут и остальными. И ты не поверишь, что я узнала.  — Ну и? — он хмурится. Ох уж эта девчачья любовь к эффектам.  — Ты куришь? — спрашивает Моника вместо ответа. После отрицательного жеста добавляет: — Но курил?  — Нет, — Джеймс слегка раздражается. К чему этот допрос? — В жизни не пробовал. Зачем тебе?  — Джессика перед побегом — исчезновением, — поправляется Моника спешно, кусая губы, видно, чтобы они не выглядели как у мертвой. Джеймс смутно припоминает, как она рассказывала Джессике вскользь, что у нее какие-то проблемы с гемоглобином. — Отдала Рут несколько полных пачек сигарет, узнав, что она курит. Мало того — она сказала, что это те, которые она конфисковала у ребят в школе. В частности, у тебя.  — Что?! — Джеймс невольно повышает голос. — Что за бред!  — Ну, думаю, тебя она добавила в эту историю просто чтобы звучало правдоподобнее, — Моника нервно передергивает плечами, запихивая всю свою косметическую лабуду обратно в сумку как попало. Уроки закончились, так что ни к чему соблюдать особенный порядок. — Все знают, что ты не самый послушный ученик, ладно? Если сказать, что ты куришь, никто не удивится.  — А еще не удивятся учителя? — Джеймс сглатывает. — Я могу вылететь в три секунды, если доложат, что я…  — Стой-стой, — она поднимает руки вверх как в знак поражения. — Тебя не выгнали бы просто потому, что для этого нужны доказательства, понимаешь? Об этом разговоре знали только Джесс и Рут — Джесс не пошла бы к учителям просто потому, что знала, что это неправда и не собиралась тебя куда-то ввязывать, а слова Рут и веса особого не имеют. Да и что бы она сказала, интересно? Что она взяла у кого-то сигареты и узнала, что они твои? Да ей первой молчание и было нужно!  — Это все равно не повод!..  — Можешь сказать об этом Джесс! — огрызается Моника. — Это она тебя вроде как подставила, а не я, так что перестань кричать!  — Я не кричу, — отвечает он резко, впрочем, слегка убавив тон. — Но хотя бы давай не говорить о Джесс так. Она была хорошим человеком, ладно?  — Тогда почему ты злишься? — Моника подхватывает свою сумку и, сдвинув брови, поворачивается к нему спиной. — Можешь не отвечать. В любом случае нам надо идти — если ты помнишь, у нас прямо по курсу третья арт-галерея.  — О Господи, — бормочет Джеймс. Сейчас ему нестерпимо хочется разбить кафель туалета вдребезги, подойдет даже дерево или стекло — все это должно было обернуться не так, Джесс никогда не поступила бы так — но он не видит смысла спрашивать у Моники, уверена ли она в том, что все поняла правильно, или отрицать ее слова: ей нет смысла лгать. В конце концов, если убийца действительно из пансиона и его можно отыскать — это единственный истинный способ почтить память Джессики и отблагодарить ее за все хорошее, что она сделала; ради этой цели можно потерпеть и Росс, и Денвер, и ложь Джесс о сигаретах. Джеймс не уверен только, что этот путь не окажется слишком болезненным и не уверен, что хочет знать все, что на нем таится. Тем не менее, он ведь обязан, верно? Какой он друг, если даже не попытается понять Джессику и выяснить, почему она поступала так или иначе? Какой подругой тогда была она ему, если он будет готов так легко сдаться и отступить, оставив ее образ позади спустя каких-то три недели после того, как какой-то ублюдок забил Джесс до смерти чертовой монтировкой? Удобной, отвечает непреклонный голос Росс. И Джеймсу нечего ответить. Потому, когда Моника толкает дверь класса и, поворачиваясь к нему, выгибает бровь — ты идешь? — он кивает и, привычно сжимая кулаки, готовиться встретиться с Рэйвен вновь и на этот раз попытаться поверить ей.