Золото и уголь

Моника смотрит на Джеймса с настороженностью, которая сделала бы честь любому Бонду, агенту 007 и любителю встревать в неприятности; Моника смотрит на него, готовая уловить не то движение, готовая увидеть замах и уклониться — да, она трусиха и боится боли, она готова унижаться ради безопасности, и проклятье, что же может быть в этом такого плохого? Моника следит за Джеймсом так, как могла следить за отцом… Но потом Джеймс делает то, чего ее отец не делал никогда. Он просит прощения. Моника в этот момент улыбается и расслабляется, и ведет себя так, как положено другу, отпустившему обиду — но в ее голове крутятся мысли, одна быстрее другой, и нет ничего, за что она могла бы уцепиться. Мир кружится вокруг нее, мир строится неправильно и нелепо, и она хочет сбежать в свое картонное убежище, в свою-чужую комнату, далеко не крепость, сдерживающую целый мир — но башню, которая даст ей приют, пусть и не безопасность. Моника знает: она плохой друг, она должна бы просто расслабиться, а не выстраивать новые линии обороны вместо старых — но черт побери, если это того стоит… Стоит ли? Она уходит, оставляя Джеймса наедине с Рэйвен: почти месяц назад это было бы побегом, почти месяц назад он смотрел бы на нее с мольбой — останься, пожалуйста, не оставляй меня одного — но сейчас прошел уже месяц со смерти Джессики, сейчас они все медленно оправляются и, кажется, даже как-то идут вперед. Моника стремительно приближается к дате встречи с отцом и отъезда, например. Она прогоняет эту мысль, сглатывает кислое послевкусие: не до того сейчас. Она возвращается в свою башню из слоновой кости. Комната встречает ее свежестью — кто-то не закрыл окно — шумом дерева за окном, принятием и спокойствием. Ни одной из ее соседок снова нет, и хорошо, Моника не особенно горит желанием разговаривать или обсуждать что-то — начиная от того, какой симпатичный мистер Браун, а как вы думаете, у него есть девушка, жены нет точно, нет кольца; и заканчивая подготовкой к очередной постановке Шекспира театром студентов: кстати, а вы слышали, что там опять грызня из-за роли Джульетты? Моника ложится на покрывало, не думая переодеваться, и бесцельно смотрит в потолок, чуть тронутый темнотой назревающей плесени: когда-то, года четыре назад, кто-то устроил потоп, но обошлось. Моника думает о Джессике. Она никогда не считала, что они друзья не разлей вода, лучшие подружки, которые делятся абсолютно всем — вовсе нет, Моника никому не доверяла полностью, Моника отстранялась от всех, от кого могла, и она признавала за Джессикой то же право, но ее смерть будто сорвала какие-то слова с них, сорвала тот флер, за которым они укрывались: у кого ни спроси, можно было услышать, что Моника и Джеймс лучшие друзья золотой девочки пансиона, но теперь было слишком уж явно то, как далеко они все были друг от друга. Моника чувствует себя… виноватой. Она не уверена, что у нее есть повод — но все-таки когда она думает о Джессике, умершей от рук какого-то придурка с арматурой в темном переулке, она чувствует неуверенное сомнение, не могла ли она сделать чуть больше, шагнуть чуть дальше, открыться немного сильнее, чем привыкла? Приняла бы это Джессика? Могло бы выйти так, что они бы сбежали вдвоем? Нет смысла думать об этом, говорит себе Моника, но мысли оставляют горечь после себя. Возможно, в конце концов она действительно стала тем, кого растил ее отец. Моника усилием воли заставляет себя сесть и достать блокнот: чем мучиться чувством вины, лучше хотя бы посидеть и поперебирать версии, которые можно вынести на обсуждение потом. Какие-то зацепки, идеи, да что угодно — а то мысли о возможностях, которыми она не воспользовалась, о шагах, которые не сделала, выедят ее подчистую. Белые листы кажутся ей отвратительными. Пусть так. Моника некоторое время сидит и смотрит на них, и в голове ее так же пусто, как на этих страницах; она должна бы быть главной по построению теорий, она должна придумывать что-то новое, предлагать версии одна лучше другой — но пока она выдавила лишь пару примитивных умозаключений, до которых дошел бы и ребенок, так зачем она вообще здесь? Не лучше ли закрыться в комнате, ходить на уроки, как послушная девочка, заранее подготовиться к возвращению в клетку с куда более прочными прутьями, усеянными шипами, чем гнаться непонятно за кем непонятно как из непонятного чувства вины? Джеймс — драчун и человек, умеющий извиняться и краснеть, Рэйвен — странная девчонка, кажется, умеющая читать мысли и усыплять, чем не лучшая команда? Даже пансион не станет шептаться, разве что про то, как эти двое нашли друг друга, верно? Что Моника вообще может предложить? Спустя некоторое время она внезапно понимает, что попросту по-дурацки ревнует. Джеймс ей не нравится в этом смысле, но она до боли не хочет видеть, как он оставляет ее ради кого-то другого — и дело даже не в Джеймсе и не в Рэйвен, дело в том, что без Джессики, которая скрепляла их воедино, Моника вообще не в состоянии никого удержать рядом с собой. Если Джессика была клеем, то Моника даже на просроченные жидкие гвозди не потянет. Ей становится до того погано, что она позволяет себе поплакать — и смотрит, как слезы оставляют разводы на листах блокнота. Надо бы еще удалить папку с совместным доступом, надо бы почистить в своей жизни все, напоминающее о Джессике: забить последний гвоздь в крышку гроба, а потом лечь в свой собственный, выглядящий как отцовский дом. Она не выдерживает. И, спускаясь по лестнице, давя в себе текущие против воли слезы, Моника уверена, что прекрасно понимает, почему Джессика в моменты срывов бежала к Рэйвен — как-никак, теперь она бежит по ее следам. В третьей арт-галерее, тем не менее, Рэйвен нет — есть только нахмурившийся Джеймс, нервно ерошащий волосы. Монику, не успевшую нормально вытереть слезы и скрыть покрасневшие глаза, обдает душным румянцем, и она пытается сбежать, как делает это обычно — но проклятая дверь скрипит, и Джеймс поворачивает голову, впиваясь в нее пристальным взглядом; но она не Рэйвен — и потому он мгновенно гаснет. — Что-то забыла? — спрашивает он не из интереса, а лишь потому, что что-то нужно сказать — Моника уверена в этом, такой же тон у него был, когда он спрашивал у Джессики всякую фигню вроде того, кто играет в постановке или что там задавали их классу по биологии, потому что ей хочется сверить задания; Моника знает, что голос ее выдаст, поэтому молчит и надеется, что скопившиеся в уголках галереи тени не дадут Джеймсу ничего увидеть, что он отстанет от нее, что даст ей спокойно уйти, что она успеет овладеть своим голосом, чтобы сказать что-нибудь будничное, что-то, что вообще не будет иметь отношения к этому расследованию и смерти Джессики, что-то пустое и бессмысленное, и… Она не сдерживает всхлипа, и Джеймс поднимается на ноги — и топчется на месте, растерянный и неуверенный. — Ты чего? — спрашивает он уже с сомнением. «Ты скучаешь?», хочет спросить Моника — но ей становится погано при мысли, что придется опять говорить о Джесс, о том призраке, который бродит за ними по коридорам, который смотрит на них из темноты третьей арт-галереи: вы были моими друзьями, так почему вы ничего не знали обо мне? Вы были настолько эгоистичны, что просто оставляли меня наедине с собой каждый раз, вы были настолько погружены в себя, что даже не думали о том, как мне может быть плохо; вы были отвратительными друзьями, настолько паршивыми, что даже не представляете, кто мог покупать мне те проклятые сигареты. «Мне плохо», хочет сказать Моника, но тень Джессики неумолима: мне было, возможно, еще хуже, но ты потеряла все шансы сделать что-то, ты потеряла меня задолго до моей смерти. Ты такая же, как твой отец, равнодушная и слепая, как бы тебе ни хотелось думать, что ты лучше или пытаешься быть такой. Ты — только то, что сделали из тебя, и такой трусихе лучше бы вернуться обратно в неприветливую гавань, которая ее взрастила. Таких, как ты, следует оставлять позади. Поэтому Моника не говорит ничего. Ей остается, наверное, только бессмысленно плакать — и какое место подходит для этого лучше, чем это? Кто знает, сколько здесь скрыто тайн Джессики, сколько тайн Рэйвен, сколько тайн многих других — примет и тайну Моники, не надорвется; еще бы Джеймса, неуклюже дергающегося то к ней, то от нее, здесь не было — было бы гораздо лучше. Моника садится на пол, прислоняется спиной к стене и утыкается лицом в колени, чувствуя кожей пропитывающуюся слезами джинсу. Шаги Джеймса раздаются ближе — и какой-то миг надежды (или отчаяния?) Монике кажется, что сейчас он пройдет мимо, что уйдет из галереи и оставит ее наедине с собой; но Джеймс не она, сбегающая и настороженная ко всему, Джеймс кладет руку на ее голову и неуверенно, неловко гладит — так, словно она ему сейчас кисть откусит. — Ты, ну, хорошо держишься, — говорит он так, словно слова — камни, которые ему нужно перекатить от двора до чердака. — Прямо совсем хорошо. Я имею в виду, ну, нормально. Монике должно бы стать смешно, но она только невидимо улыбается, продолжая трястись от беззвучных рыданий — Моника хорошая девочка, Моника не издает громких звуков, Моника держит срывы в тайне от отца, внимательно следящего за ней, Моника не шумная и не проблемная, Моника… Моника — просто дура. Есть такое. Истерика стихает, и ей становится еще стыднее, чем было: зачем она вообще устроила это все? Надо было прорыдаться в комнате, теперь Джеймс будет смотреть на нее как на припадочную, это Рэйвен наверняка может просто слушать и не обращать внимания, Рэйвен, похожая на бездонный колодец, который примет все, что ты в него кинешь, и не станет отдавать что-то в ответ. Монике становится погано от мысли, что именно это Джессика и навязала ей. Вряд ли Рэйвен хуже, тем не менее. Но быть чаном, в который сливают что ни попадя — наверняка не лучшая жизнь. — Я в порядке, — хрипло говорит она, думая лишь о том, что тут есть умывальник — правда, неясно, есть ли зеркала, может, Рэйвен сняла их все? Можно спросить у Джеймса, но даже поднять глаза на него стыдно. — Правда, все в норме. Все хорошо. — У меня тоже, — говорит он. — Поэтому я тут злился, орал и бил стены. Ей хочется улыбнуться. И она улыбается. — Я вообще этого всего не хотела, — начинает она, но стихает на полуслове: разве тут что-то можно объяснить? Начни она говорить, это будет похоже на прием у психолога, а Джеймс на него тянет меньше, чем она сама на чирлидершу из американских фильмов о школе. Да и… это же Джеймс: резкий, упрямый Джеймс, который справляется со всем, разбивая кулаки о чье-то лицо или о что-то бетонное; нашла, кому и о чем говорить. — Никто не хотел, — он убирает руку и, судя по теплу, садится рядом. Монике почему-то становится чуть более одиноко от того, что он больше не гладит ее по голове — еще влюбись в него, думает она безнадежно, влюбись в человека, который просто тебя по голове погладил, а потом влюбись в того, кто тебе просто улыбнется. — Я вообще… Ну, я не очень хорошо умею говорить. Мне проще подраться, чтобы никто не трогал. — У тебя хотя бы хорошо получается, — говорит она, вспоминая раздражающие ее попытки других завести диалог и напроситься на встречу, встречу, встречу, чтоб им пусто было. Джеймс хмыкает. — Если хочешь, и тебя драться научу. Ты только тощая, так что только с мелкими перваками и сможешь на кулаках разобраться. Моника смеется против воли — и смех ее отдает истериками и всхлипами, но это все еще смех, а не вой. Не то чтобы ей становится гораздо легче, но тень Джессики на некоторое время разжимает хватку на ее горле. — Лучше уж я буду говорить, что знакома с главным драчуном всего пансиона, — отзывается она, и от этих слов вдруг становится только холоднее — Джеймс отстраняется. Ей становится до боли одиноко — и винить никого, кроме себя, нельзя. — Не надо, — говорит он сдержанно. Пожалуй, сейчас он кажется почти незнакомым: Моника провела с ним и Джесс так много времени, но не узнала никого из них — от мысли несет ядом, несет сомнениями, несет мыслями отца, не знающего и не желающего знать о ней ничего кроме возможностей и умений, которые пригодятся ему. — Я и так… Вы и так с Рэйвен подумали на меня, когда мы говорили про сигареты. — Никто из нас не думал про такое, — протестует она. Он передергивает плечами. — Ну кто знает. Молчали вы очень выразительно. — Мы просто удивились, — почти мямлит Моника. Ладно, ладно, тогда она и вправду растерялась: мысль казалась поразительной, вставала в свой паз и красиво ложилась на кучу вещей — кроме некоторых, от которых нельзя было отмахнуться. Она хватается за эти несовпадающие кусочки, как за соломинку. — Если бы это был ты, расследования бы не было. В смысле, зачем тебе ворошить то, что улеглось и было закрыто полицией? Это не поддержка, даже не близко. Настоящий друг, хороший друг, друг, которым Моника не умеет быть, сказал бы что-то в духе того, что даже не верил в то, что Джеймс мог причинить вред Джессике — что мог причинить вред хоть кому-то, если бы захотел польстить, наверное — но Моника может предложить только факты, только мысли, только разбитые предположения. — Угу, и вправду, — говорит Джеймс тускло. Он собирается подняться на ноги, но Моника кладет руку ему на плечо прежде, чем успевает понять это. — Слушай, ты правда не тот… То есть, мы правда не думали так. Ты хороший человек, в общем-то. Он смотрит на нее хмуро и безразлично, и вряд ли она сделала лучше — остается надеяться, что хуже не стало. Монике становится одиноко от мысли, что она ухитрилась загубить все, что рушить не хотела, все, что не так уж сильно ценила в те времена, когда должна была. Она всегда и везде опаздывала, что с решениями неожиданных задач, что с попытками сопротивления отцу (что с попытками самоубийства), всегда строила стены — стоит ли удивляться, что опоздала и здесь? Стоит ли удивляться тому, что она опоздала даже по следам Джессики на пути к черноте провала принимающего все колодца, на пути к Рэйвен Росс? Она убирает руку. Цепляться за то, чего не вернуть — попросту жалко. Ей и так падать некуда. — Извини, — говорит она, и это бессмысленно, как и все прочие слова. — Ничего, — говорит он, и это — пустое сотрясание воздуха. Тишина между ними — давящая, злая, полная невысказанного, душного, как воздух перед грозой. Монике кажется, что еще немного — и снова она услышит голос Джессики в своей голове, снова почувствует ее неприязнь, ее вылезшую из-под золотой маски угольную черноту; Моника знает, что нужно сказать хоть что-то. — Я составлю список сильных студентов и преподавателей, — говорит она, пытаясь утихомирить призрачную Джессику хотя бы этой — уже ненужной ей — подачкой: видишь, я стараюсь, я пытаюсь найти того, кто убил тебя, пожалуйста, не злись, не злись, мне страшно, когда на меня злятся. Это все жалко. Просто отвратительно. — Да, для монтировки нужна сила, — отвечает Джеймс и поднимается на ноги. Моника смотрит ему вслед, и ей, видно, остается только сидеть на месте, только застывать в себе, как мухе в желе — так же, как и всегда.