Золото и уголь

У Моники нет сил молчать — но и говорить сложно, сложнее стократ оттого, что она не знает, что ей нужно сказать; они с Джейсом больше, кажется, и не друзья, они, наверное, коллеги по расследованию или что-то вроде — но не сказать ему о предстоящем отъезде ей кажется неправильным, а откладывать разговор — почти преступлением. Моника открывает рот и закрывает его, как полная дурочка, отводит глаза, когда Джеймс смотрит в ее сторону — и, если уж быть честной, происходит это не так уж часто — она молчит, когда они втроем осматривают подвал, перетряхивая новую и старую пыль, собирая на себе паутину и пауков вперемешку. Часть ее исходит чувством вины, как кровью: она должна быть внимательнее, чтобы не упустить возможность найти убийцу Джесс — но Моника не может заставить себя сосредоточиться. Она намеренно пропускает звонок отца в первый раз в своей жизни — и не знает, хорошим или плохим знаком считать то, что он не перезванивает во второй раз, пока она сидит и смотрит на телефон, трясясь от страха; Моника — трусливая маленькая дрянь, и она знает это, но как же сложно все! Моника чувствует, что глаза у нее закрываются: вечные недосыпы не проходят даром ни для ее сосредоточенности, ни для ее внешнего вида, ни для ее кошелька, потому что тональным кремом приходится мазать гуще обычного; отец, если попросить у него денег на косметику, разозлится и побьет ее за неправильное распределение бюджета. Как-то раз, безнадежно вспоминает Моника, она ходила голодной в школе два дня, потому что потратила выданные деньги на красивый пластмассовый браслет, а попросить новых было нельзя. Как-то раз, вспоминает она, обнимая колени, возрождая в своей памяти всех монстров, подстерегающих ее в родном доме, словно змеи — помарки в тетради, неправильно решенная задача, разлитый чай, крошки на столе, открытая упаковка с печеньем, когда недоедена старая — как-то раз она вернулась домой позже обычного, а еще как-то раз проболталась, что ей нравится ее ровесник; Моника знает, что должна рассказать Джеймсу про свой отъезд — кем бы они друг другу не были, он наверняка заслуживает того, чтобы не потерять свою вторую лживую насквозь подругу так же внезапно и резко, как первую — но она смотрит на Джеймса, пока ее мысли пожирает неумолчный, неумолимый страх, и трусливо молчит. Она находит в себе силы сделать хотя бы попытку только тогда, когда Рэйвен на чердаке отходит от них, оставаясь тенью где-то на периферии зрения, когда Джеймс, чуть хмурясь, вытягивает шею, чтобы проверить наваленные ящики — почему-то время кажется ей удачнее другого, и она пытается выдавить из себя хоть какие-то слова.  — Я думаю, — мямлит она неуверенно, и почему-то то, каким потерянным выглядит Джеймс, придает ей сил; да, она отвратительна, это наверняка вердикт. — Я думаю, я должна сказать кое-что. Он делает шаг вперед — видно, хочет уйти — но она упрямо идет за ним.  — В общем, это не новость особенно. Для меня. Я знаю давно. Слушай, отъезд — это сложно и не конец света, наверное. Мне жаль, если честно. Извини, это не моя придумка, правда не моя. Джеймс, кажется, вовсе ее не слушает — и ей становится то ли обидно, то ли противно: ради чего она тут распинается, в конце концов?!  — Джеймс! — говорит она резко, и сама себе в этот момент напоминает капризного ребенка с карикатур — такого ребенка, каким она никогда не была и не могла бы стать. — Хватит молчать! Еще бы ногой топнула, думает Моника неожиданно зло. Что он вообще таращится в угол как привидение увидал?! Может, он хочет…  — Посмотри на это, — вырывается у него то ли сипом, то ли шепотом. Джеймс судорожно сглатывает — она скорее видит, как дергается его кадык, чем слышит что-то — и едва ли не кричит. — Эй, Росс! Тут что-то было! Она едва ли видит и слышит что-то — ее полностью поглощает мысль о том, что следующей попытки у нее, скорее всего, не будет. Она не выдержит слов, которые опять прошли мимо чужого слуха; будет так всегда или же ей повезет? Впору расплакаться от боли и обиды — но Моника привычно молчит и сжимает кулаки. Моника смотрит на бледный чистый отпечаток почти тупо: она знает, да, это что-то значит, но почему-то никак не может понять, что именно. Мир вокруг становится совсем спутанным — на несколько секунд, что она хмурит брови и поджимает губы — а потом в ее отчего-то замедленное сознание ввинчивается то, что она никак не может осознать. Впрочем, когда она понимает, в чем дело, она не может сдержать визга:  — След!  — Исчезнувший, — роняет Рэйвен. Она неуверенно качает головой: может, и так, но лучше бы их убийца пыль посильнее растер. Ну правда, кто так делает, кто оставляет что-то настолько четкое? Тот, кто знает и верит в то, что его никто и не будет искать, тот, кого полиция так неосторожно упустила. Моника задумывается: про след наверняка нужно рассказать, но если все эти люди с собаками и всеми своими приспособлениями пропустили этот пакет в первый раз — кто поручится, что окончательно не загубят их нехитрое расследование? Да и странно это — если бы пакет действительно был подозрительным, его наверняка бы забрали, правильно? Может, он и не имеет никакого отношения к убийству Джесс? Но если и имеет — то что им делать? Моника хочет задать хотя бы часть этих вопросов прежде, чем они все заполнят ее голову, как слишком тесно запихнутые в шкаф папки: не разрушив всю гору, не вытащишь ни одну — но Джеймс рядом резко вскидывается, и она невольно вздрагивает.  — Он?! Ты что-то знаешь? — он нервно облизывает губы, и от этой страсти, от этой одержимости Монике почему-то становится нехорошо: удивительно, как Рэйвен сдерживается, чтобы не отойти в сторону. Ей самой страшно хочется сделать шаг хоть куда-то кроме как к Джеймсу, но она и так достаточно лажает в самом простом, чтобы еще сейчас поддаваться страхам — потому она скрепя сердце отодвигает его ногу носком балетки, внутренне замирая от приступа ужаса: он может сейчас развернуться и ударить, вот прямо сейчас…  — Следы большие, — говорит она ради того, чтобы сказать хоть что-то.  — Еще и поверх пыли, — глаза Джеймса горят. — Он был тут после полиции. И улизнул, скотина! Кажется, он готов хохотать и кататься по полу — Моника неуверенно улыбается, впрочем, вряд ли кто-то это замечает; какая-то ее часть глотает горькую, как лекарства, обиду: я могу исчезнуть, и никто не заметит; когда я уеду, он даже не особенно что-то потеряет. Вранье это все, что людей любят за то, кто они есть — будто бы кто-то любил настоящую Джессику; надо быть незаметной, надо быть тихой — тогда хотя бы отстанут. …незаметной? Моника не успевает растеряться, не успевает подумать — потому что Джеймс бросается в новую атаку, и она, как кто-то-вроде-друга должна поддержать его или хотя бы понять, о чем он говорит.  — Так что он узнал? — спрашивает Джеймс, разворачиваясь к Рэйвен; Моника неуверенно подается вперед, но все-таки остается стоять на месте — вряд ли сейчас он вообще замечает ее. — Ну? Давай уже, говори, ты явно тут знаешь побольше нас обоих, хватит смотреть на меня! Рэйвен молчит, бесстрастная и бледная, и Монике приходит в голову, что она сейчас похожа на призрака, на кого-то, кто рассыпется прахом в следующее мгновение; ее мысли расходятся кругами на воде, и все-таки есть что-то поверх них, что-то поверх желания стать незаметной, спрятаться от всего, что происходит здесь и происходило до того, что-то, что нужно только схватить и сжать пальцами, чтобы не потерять. Моника едва ли слышит перепалку, едва ли отмечает, как сильно сжаты кулаки Джеймса — так, словно он сейчас кинется на Рэйвен и начнет бить, не размениваясь на слова и угрозы. Джеймс полон ярости до краев, и пока Моника старается это игнорировать: так, кажется, поступают друзья? Поступала ли она так хоть раз, когда у нее был шанс? — …и забрал вещи, — бросает Рэйвен резко, и до нее внезапно доходит.  — А откуда ты знаешь, что это были именно вещи? — спрашивает Моника, едва ли не цепенея. Что-то тут не складывается, где-то ведьмочка из третьей арт-галереи им врет — в мелочах, но мелочах важных; более того, думает Моника, Рэйвен не допускает даже тени сомнения в том, что этот пакет был важен для убийцы, но почему? Она ведь не Джеймс, чтобы очертя голову бросаться в любую идею, какая придет в голову. Или нет? Откуда у нее вообще взялась идея… На чердаке повисает темное, головокружительное молчание; молчание, как Моника знает по опыту, предвещает бурю. Но молчать она не может.  — Почему тебе так вовремя пришло в голову осмотреть чердак? — спрашивает она, цепенея и леденея от страха — почему ей так страшно, почему она в таком ужасе, здесь ведь нет ее отца, но она хочет спрятаться в самой глубине чердака, чтобы ее никогда не нашли. — Мы даже не думали об этом, пока ты не сказала. Рэйвен молчит, но ее лицо замирает гипсовой маской — есть что-то, что задело ее за живое. Моника пытается сказать что-то еще — но все слова, вопросы и сомнения словно идут рябью в ее голове, а тишина вокруг раздавливает ее, как букашку между пальцев. Моника не слышит даже голосов студентов и профессоров со двора — видимо, все разошлись. Интересно, почему? Надвигается дождь? — Ты имеешь ко всему этому слишком много отношения для отшельницы из закутка, — говорит Джеймс страшно металлическим голосом, и Моника невольно делает шаг назад. — Джесс именно тебе шарахалась болтать, с Эмили ты немножко знакома, идеи в голову приходят слишком хорошие для того, чтобы быть правдой. Что дальше? У тебя раздвоение личности, и ты ведешь нас по своему же следу?  — Не неси чуши, — Рэйвен замирает, замечает Моника, замирает, словно следит за кем-то, словно боится выдать себя лишним жестом. — Я знаю не так много, и я уже рассказала вам все, что нужно.  — Все, что нам нужно знать? — спрашивает Джеймс с неприкрытой издевкой, от которой лицо Рэйвен идет красными пятнами румянца — и даже так она умудряется выглядеть жуткой. Моника невольно хочет встать между ними, но тут же обрывает себя: в какой капкан ты бежишь? Ты забыла, что такое страх? Отец напомнит.  — Ты тоже, кажется, не разговариваешь со всеми подряд о своих тревогах и проблемах, — голос у Росс даже не дрожит. — Оставь мне мои. Они вовсе не касаются этого дела.  — Тогда почему ты предложила осмотреть чердак? — Джеймс весь подрагивает, как кот перед прыжком. — Откуда ты знала? Ты ведь знала! Слишком ты загорелась этой идеей, притащила нас сюда именно после подвала — почему?! Ты выжидала время?  — Умолкни! — рявкает Рэйвен, и Моника невольно вздрагивает, невольно оглядывается по сторонам: кто-нибудь пришел? Кто-нибудь услышал? Конечно, нет, это все глупо — но почему ей кажется, словно за ними следят, словно кто-то шевелит старыми костюмами театрального кружка неподалеку?  — Говори, — Джеймс тоже срывается на крик, и она замирает: вот теперь перед ней двое сумасшедших, и что ей делать? Она не сможет встать между ними, она не сможет никого остановить — но уйти ведь она тоже не может, правильно? — Никто отсюда не уйдет, пока ты, наконец, не расскажешь правду. Всю правду!  — Не пытайся угрожать мне, — шипит Рэйвен, и ее глаза почти горят в полумраке чердака.  — Давайте успокоимся, — говорит Моника, нервно кусая губы и заставляя себя выдавливать хоть какие-то слова. Кажется, эти — не самые правильные, но ничего больше на ум ей не идет. — Давайте спокойно поговорим.  — Хватит! — взволнованно обрывает ее Рэйвен. — Прекрати! Сейчас же! Моника невольно осекается, но взгляд Рэйвен мечется от Джеймса до коробок рядом с ним и обратно — а без своего жуткого взгляда она не так пугает, как могла бы, потому Моника решает предпринять еще одну попытку.  — Давайте вернемся в галерею, — говорит она, чувствуя, как дрожит у нее голос, как все это жалко и похоже на попытку детской плотиной остановить бушующее цунами. Но что ей делать еще? Моника думает, что меньше чем через месяц ни одно ее решение уже не будет иметь значения — и это придает ей храбрости достаточной, чтобы сделать к Джеймсу хотя бы один шаг, тот самый, который, возможно, даст им возможность вернуть хоть что-то, построить нечто новое или хотя бы расстаться спокойно, без тревог и неприязни… …а он выбегает прочь. Она отшатывается с его дороги, оглушенная растерянностью и недоумением: что случилось? Что на него нашло? За что он… А потом она понимает, что в этих вопросах тоже нет никакого смысла — и что ни один из них не будет иметь никакого значения менее чем через месяц — и отступает сама.  — Лучше вернись в галерею, — внезапно говорит Рэйвен, когда ей кажется, что молчание сгустилось настолько, что от него уже не отмыться и уже не нарушить. — Я его приведу. А тебе лучше бы не быть здесь — тем более одной. Слишком много слов для Рэйвен. Или нет?  — Откуда ты знала про вещи? — все-таки спрашивает Моника. Рэйвен тяжело вздыхает и прикрывает глаза.  — Это сложно объяснить. Я понадеялась на удачу, хорошо?  — Ты была слишком уверена для случайности. Рэйвен смотрит на нее, не мигая, но в глазах ее нет того холодного спокойствия, которое промораживает внутренности, и это придает Монике уверенность, это — а еще то, что менее чем через месяц Рэйвен уже никогда на нее не посмотрит.  — Да, я была уверена, — произносит Росс в конце концов, и Монике кажется, что она упорно старается подобрать слова получше, так, чтобы замаскировать что-то еще. — Полиция ошибается. Ошиблась в одном — значит, и где-то еще могла. А такие вещи нельзя просто выбросить. Слишком они ценные для… — она неопределенно поводит рукой. — Того человека. Моника молчит. Что она может сказать? Все это звучит сомнительно, надуманно и глупо — но будто бы что-то на всем свете способно заставить Рэйвен Росс говорить правду и ничего кроме правды, если она сама этого не хочет.  — Подожду вас в галерее, — говорит она, подписывая капитуляцию, провожая коротко кивнувшую Рэйвен взглядом; и, когда Моника закрывает за собой чердак ключом, который Рэйвен ухитрилась где-то стащить, отчего-то чувствует себя гораздо легче — так, словно с ее плеч рухнула гора.