Золото и уголь

Рэйвен чувствует липкие касания изнанки так отчетливо, что хочет бежать с чердака впереди собственного вопля — но упрямо продолжает искать, сжав зубы. Она близко, она очень близко, и то, как изорваны края здесь — не так аккуратно, как в ее третьей арт-галерее, а небрежно, словно тот, другой, из раза в раз делал все новые надрезы — почти воодушевляет ее. Он не мог бы спрятать что-то от нее — а еще его никто не учил. Рэйвен представляет себе: жизнь в окружении изнанки без руководства кого-то вроде Эвана Росса, жизнь в темноте с проблесками света, жизнь среди тех, кто уверяет тебя, что твои галлюцинации нереальны, возможно, лекарства, которые не помогают и не могут помочь — и бесконечное, темное одиночество; ее пробирает дрожь липкого ужаса, непонятно, ее собственная или принадлежащая тому, кто так часто здесь прятался. Шепот Кая становится все громче и злее. Она отбрасывает его привычным усилием воли. Рэйвен знает: на изнанке можно и прятать, и спрятаться, вопрос лишь в масштабе последствий; отец рассказывал ей сказки про заблудившихся, предупреждал не увлекаться прыжками с одной стороны на другую, но кто знает, где заканчивается истина и начинаются страшилки? Все сказки для детей когда-то были предупреждением и правдой, лишь время стерло с них следы истины и оставило фантазии; есть ли у людей настоящие сказки про изнанку, хоть немного похожие на те, которые рассказывал Эван Росс? Она думает, что отец мог бы объяснить ей. Если бы был жив. Рэйвен знает, и знает прекрасно, что не нужно играть с тем, что может убить, не нужно дразнить афкорга и дергать его за один из множества локтей и не стоить приманивать к себе изнанку, если ты не загнан в угол окончательно; и все-таки она из непонятного, противоречивого чувства долга цепляет надорванные края, разгибает складки нездешних теней, чувствуя, как лед ужаса подбирается к лопаткам. Она уже знает, что сделала все правильно в тот самый момент, когда слышит: — Эй, Росс! Тут что-то было! Торопиться ей некуда, но раз она уже взялась ткать изнанку, то почему бы не воспользоваться мелочами, что она дает? Пространство чердака сжимается вдвое, она проходит сквозь переплетения зеркал, чтобы поскорее вернуться к Джеймсу и Монике, уверенная, что никто не заметит этого — слишком уж причудливо играет здесь свет. Странная Рэйвен, чудная Рэйвен, ведьма и сумасшедшая, будто бы кого-то удивит то, как быстро и бесшумно она ходит. След четкий. Слишком четкий, учитывая то, как полиция перевернула все вверх дном — Рэйвен почти видит, как тот, другой прятал мешок с вещами в переплетении изнанки, как заворачивал его в сумрак и прятал от неискушенных глаз; это было так просто и так совершенно, что на мгновение у нее перехватывает дух. Подумать только, она и не знала, что совсем рядом есть еще один, такой же, как она. Но, вдруг думает Рэйвен, и эта мысль бьет ее как обухом по голове, если этот кто-то умел использовать изнанку достаточно хорошо, чтобы что-то на ней спрятать, то не была ли паранойя Джессики в последние две недели совершенно оправданной? Мог ли этот кто-то следить за ней, жадно вглядываться сквозь тени и зеркала, окружать своими неуловимыми взглядами так, что не отряхнуться и не сбежать? Да, думает она. Так все и могло быть. Но раз пакет оставался на месте столько времени и утащили его не так давно, судя по пыли, то это может означать только одно — и осознание хватает Рэйвен ледяной рукой за горло: — Он узнал, — говорит она в оцепенении, пока ее рассудок лихорадочно выстраивает цепочки вероятностей, возможностей, причин и следствий. Мог ли Кай найти того человека? Мог ли другой следить за ней через изнанку? Мог ли прочитать ее мысли так же, как она прочитала его собственные, стоя у баков во дворе? Самое страшное, что ответ на все вопросы один. — Он?! — Джеймс разворачивается к ней всем телом, горящий и пламенный, дикий и безумный, готовый вцепиться в кого угодно и вытряхивать нужное любыми доступными методами. — Ты что-то знаешь? Подозреваешь? На его лице нет злости или сомнений — только неутолимая, безумная жажда; охотничий пес, думает Рэйвен невольно и, как и со всякой злой собакой, смотрит в глаза и старается держать себя в руках. Он лает и воет, выплевывает слова одно за другим — и Рэйвен должна признать, что они попадают в цель; она чувствует, как ее лицо идет красными пятнами, как гнев и стыд охватывают ее и сжигают до костей. Но он не собьет ее с ног просто так, слишком уж далеко Джеймсу до целой когорты докторов, бесконечно опрашивавших ее и пытающихся подловить на мелких несостыковках. Если он возомнил себя детективом, то кому-то нужно спустить его с небес на землю. А потому Рэйвен защищается лучшим из способов. Нападением. — Я рассказала вам все, что нужно, — шипит она, и Джеймс распаляется все сильнее, белое марево раскаленного гнева охотничьего пса дрожит над ним как воздух над костром, но Рэйвен уже давно не боится ничего подобного. Единственное, что имеет значение — свобода, а ее не отнять ни злобой, ни болью, только сочувствующим разумом, лишь добрыми намерениями, которыми как кирпичами выложена дорога в ад. — Ты выжидала время? — давит Джеймс, и лишь в это мгновение Рэйвен вдруг замечает, что весь мир за пределами чердака словно умолк или исчез, что остались только они трое в месте, испещренном разрезами на изнанке мира. И если Джеймса бояться глупо, то опасаться всего того, что может произойти с ней здесь, что может произойти с ней в то мгновение, что она выберется, лишь разумно. — Умолкни! — почти кричит она, не думая понижать голос, который расходится по пыльным стеклам эхом и перезвоном, неслышными ничьему уху кроме ее собственного. Кай, рассыпавшийся конденсатом в паутине, хохочет над ней, мурлычет стихи изнанки, лишенные ритма и рифмы, наделенные лишь собственной извращенной мелодией. Рэйвен отчаянно старается услышать все, что происходит, но сознание ее двоится, разламывается, и весь контроль утекает из ее рук как вода. — Не пытайся угрожать мне! Она даже не уверена, говорит она это Каю или Джеймсу, но смысла мало в любом случае, потому что ни один из них не затыкается; Кай шелестит старыми костюмами театрального кружка, и изнанка смыкается морем над их головой, бьется невесомыми волнами о крышу чердака. И их накрывает одной из них. Джеймс выглядит слегка растерянным, и Рэйвен уверена, что сейчас и его, и Монику захлестнули чувства другого, оставившего их здесь валяться в пыли и грязи; увы, думает она хмуро, нельзя просто взять и избавиться от чего-то навсегда — всему нужно место, всему нужна жизнь, и если запечатать что-то на изнанке, оно обязательно вывернется из всех слоев тайны и откроется любому, кто умеет смотреть. Рэйвен прикрывает глаза, чтобы не сбить зрение внутреннее, самое важное — и видит, кажется, насквозь. Жалкий. Беспомощный. Потерянный. Забытый. Ненужный. Оставленный. Отомщенный. Один из многих. Единственный. Чующий. — Хватит! — говорит Рэйвен взволнованно, и Кай ухмыляется во всю челюсть, сгибает слишком длинные пальцы на слишком длинных руках, достающих почти до пола. — Прекрати сейчас же. Изнанка медленно, неохотно отступает, и Рэйвен становится легче дышать. Весь джеймсов огонь изнанка уносит с собой, и вместо этих углей в его груди остаются спрятанные заботливой чуждой рукой боль и отвращение. Его гнев изнанка тоже спрячет где-нибудь, чтобы потом вложить в кого-то, таковы правила, которые Рэйвен знает лучше многих; ее саму продирает мурашками, когда она чувствует ледяные ладони Кая рядом со своей шеей. Изнанка ее не видит — а вот Кай видит слишком хорошо. Трактир назывался «Адмирал Бенбоу», беззвучно шевелит губами Рэйвен, привычным ритуалом отгоняя от себя то, чего, если верить докторам, не существует. Кай надрывно всхлипывает, отступая. Рэйвен старается делить поровну свои взгляды между ним и Джеймсом — они оба опасны сейчас, а недооценивать возможности что реальности, что изнанки глупо. — Давайте вернемся в галерею, — говорит Моника дрожащим голосом, и в ее словах можно услышать слишком много, но Рэйвен сейчас не хочет взваливать на себя чувства еще одного существа; ее хватает только на то, чтобы кивнуть и проводить взглядом убегающего Джеймса, за которым флером летит то, что неведомый другой старался спрятать здесь ото всех, а главное, от самого себя. — Лучше вернись в галерею, — говорит Рэйвен, когда чувствует, что чердак стал хоть немного устойчивее — никаких проходов через зеркала, никаких складок теней, прячущих опасные вещи. — Я его приведу, — она бросает быстрый взгляд на неумелые надрезы, белеющие в полумраке. — А тебе лучше бы не быть здесь — тем более одной. Рэйвен не договаривает, что если Монику оставить тут одну, то с высокой вероятностью она повесится на каком-нибудь ремне, охваченная чужими чувствами; впрочем, кто может знать наверняка? Вдруг Моника вместо этого схватит что-нибудь потяжелее и пойдет лупить кого попало? Она отгоняет подступающую к горлу тошноту. — Откуда ты знала про вещи? — спрашивает Моника. Рэйвен хочется снова стать в ее глазах жутковатой девочкой из третьей арт-галереи, сидеть на ногах, сжав блокнот для зарисовок или очередную книгу, отмалчиваться на любой вопрос, потому что она и не обязана отвечать — но Рэйвен уже позволила втянуть себя в это и уже зашла слишком далеко, чтобы сейчас идти на попятную. — Это сложно объяснить, — говорит Рэйвен гораздо больше правды, чем рассчитывала. У нее не выходит придумать правильного, хорошего объяснения, не вызывающего подозрений, поэтому приходится выбирать лучшее из худшего. — Я понадеялась на удачу, хорошо? Строго говоря, это даже не совсем вранье. Кто мог предположить, что старая память около баков все еще может быть полезна? — Ты была слишком уверена для случайности, — упорствует Моника. Рэйвен давит раздраженный вздох, перебирает чувства, отделяя собственные от чувств изнанки как зерна от плевел, и подбирает слова — возможно, слишком медленно, возможно, лишь укрепляя подозрения, но в самом деле, она сегодня и так дала Джеймсу и Монике пищу для размышлений на несколько месяцев вперед, может ли она облажаться еще больше? Она мешает правду с полуправдой, окрашивает недовраньем свои слова как воду гранатовым соком. Ей почему-то становится грустно, но она не пытается отгородиться от этого чувства или подавить его — надо лишь уйти с чердака, и это пройдет, правда? С ней рядом снова будет только Кай, бесконечно хнычащий о своей несчастной судьбе, она останется одна, и ее имени даже не вспомнят в круговороте дней. А потом будет выпуск и совершенно не ждущий ее мир, будет страшное неизведанное будущее. И за всем этим — сотни жадных глаз изнанки. — Довольно, — говорит Рэйвен тихо, как только спускается на несколько ступеней. Кай тяжело вздыхает. — Если не перестанешь, я вообще перестану тебя слушать. Засохнешь в тенях. Кай вопреки обыкновению даже не ноет — лишь бесконечно всхлипывает, но он разыгрывал карту вины так часто, что Рэйвен уже и не может ощутить ничего, кроме раздражения. Не он один страдает, в конце концов, и сейчас, когда ее взгляд не заперт в третьей арт-галерее, она видит это куда лучше. — На кой черт?.. — спрашивает Джеймс хрипло, когда она подходит ближе. Чужие эмоции уже не владеют им безраздельно, как несколько минут назад — однако их оказалось достаточно, чтобы перетряхнуть его собственные чувства, чтобы бросить мелкий камешек в стакан и всколыхнуть осадок паршивой воды. — Тебе бы лучше сейчас не оставаться одному, — отвечает Рэйвен, и ее тон наверняка далек от теплого и доброжелательного, но она не уверена, как еще попытаться помочь. Если так подумать, то слишком уж часто она лезет к Джеймсу помогать и вытаскивать, не лучше было бы?.. Не лучше, говорит себе Рэйвен и закрывает эту тему. — Знаешь, что?.. — Нет, — говорит она, и вправду не желая знать, что он ухитрился напридумывать, смешавшись от всплеска изнанки. — Успокойся. Сделай пару вдохов, если хочется. Это плохой совет, совет, который никогда не помогал ей — но есть вещи, которые люди произносят просто для того, чтобы заполнить звенящую пустоту между собой; Рэйвен знает, что действует глупо и безрассудно, знает, что уже достаточно граней переступила сегодня и знает, что сама подманивает изнанку к себе — и Рэйвен, которая еще не услышала о смерти Джессики Айронвуд, никогда бы так не сделала — однако ей кажется слишком неправильным и тяжелым просто оставаться в стороне. Фокус не так уж сложен, гораздо легче исцеления: просто почувствовать кровоток чувств, просто дать им выход, выбив и без того слабую плотину; все, что Джеймс таскает в себе неподъемным грузом, уходит, как грязная пена через слив, и, наверное, нужно что-то сказать и приободрить, но Рэйвен не находит слов и лишь молча стоит и слушает, как Джеймс плачет.