Золото и уголь

Пусто. Там, конечно же, пусто — если бы что-то и было, то полиция уже откопала бы это — но Джеймсу почему-то становится физически плохо, словно он и правда гнался за убийцей, но упустил его оттого, что поскользнулся. Рэйвен с упорством охотничьей собаки мечется по пыльному чердаку, поджав губы — Моника ее покусала пару недель назад, что ли, откуда столько запала? — но и она видит то, что очевидно и так: истоптанные огромными ботинками полы, перевернутые вверх дном забытые вещи; полиция побывала здесь и ничего не нашла. Моника тихо вздыхает, наблюдая за этим. В последнее время она какая-то слишком грустная — но Джеймсу не хочется узнавать, в чем дело; он не хороший друг, да и друзья ли они вообще? Что между ними останется, когда закончится этот учебный семестр? Скажут ли они друг другу хоть слово после каникул, что-то кроме «привет» и «как дела?». Вряд ли. Джеймс чувствует, что устал, так устал, будто перетаскал те самые проклятые баки со двора на этот проклятый пыльный чердак; он даже пытается прикинуть, куда бы мог их поставить, уместились бы они сюда вообще — и натыкается на то, от чего пропадают что усталость, что сонливость. Чистый отпечаток. Он не может ошибиться, это точно след чего-то, что забрали совсем недавно, нечеткий по краям — полиэтиленовый пакет?! — слегка размытый — тащили? — но Джеймс все равно подходит ближе, осторожный, будто от неловкого шарканья след исчезнет и растворится миражом. Моника говорит что-то про чей-то там отъезд, но он не слушает — может, Рэйвен была права, может, полиция облажалась, но вдруг это настоящая улика?! У него перехватывает дыхание.  — Джеймс! — говорит Моника резким, злым голосом. — Хватит молчать!  — Посмотри на это, — шепчет он неожиданно для самого себя и, сглотнув комок в горле, повышает голос. — Эй, Росс! Тут что-то было! Рэйвен оказывается рядом чуть ли не в два шага: но она, кажется, была дальше, летать, что ли, научилась? Это — еще одна монетка в копилку смутных, непонятных подозрений наряду с чудесным излечением его разбитых костяшек и усыплением пару недель назад, но какая разница, если сейчас они натолкнулись на…  — След! — почти взвизгивает Моника. Ну, в общем-то да.  — Исчезнувший, — поправляет ее Рэйвен чуть дрожащим голосом. Тоже верно. Они втроем пялятся на след от пакета как на явление Господа, и Джеймс знает, что надо бы смотреть следы — хотя бы размер ноги узнают, поймут, девчонка или парень — но в голове его вертится только неумолчное, радостное до истерики знание: они действительно что-то нашли, у них наконец-то есть не только голые теории на постном масле и непонятно откуда взявшихся сигаретах, и ему до боли не хочется даже начинать думать дальше — слишком близко знание того, что этого непонятного, размытого следа ничтожно мало для разгадки.  — Он узнал, — едва слышно бормочет Рэйвен, и он поначалу даже не отмечает этого в голове — только мгновения спустя что-то в его мыслях встает на место, и он вскидывается:  — Он?! Ты что-то знаешь? Подозреваешь? У него в груди горит возбуждение: может, они близко, может, Рэйвен что-то выяснила сама, в обход них? Может, прямо сейчас все встанет на свои места, все наконец-то закончится, и…  — Следы большие, — роняет Моника, аккуратно носком балетки отодвигая его ногу. И вправду — след ботинка. На Джеймсе кроссовки, а после полиции на чердак вряд ли кто-то заходил — да и ведут эти следы только от пакета и — Джеймс следит — обратно к спуску. С ума сойти. Да как полиция вообще не нашла этот хренов пакет?! Там наверняка улик на целое дело, раз его стащили!  — Еще и поверх пыли, — говорит он просто чтобы что-то сказать. — Он был тут после полиции. И улизнул, скотина! Вопреки его словам, его даже не распирает гнев — только что-то, близкое к радости, за которую ему должно быть стыдно: речь вообще-то об убийце его лучшей подруги, идола и так далее; но ему только радостно до боли в груди — и, кажется, Рэйвен смотрит на него с подозрением. Опять думает о той идиотской придумке про него, таскание сигарет и нелюдимость, что ли? Ну и хрен бы с ней.  — Так что он узнал? — спрашивает Джеймс, разворачиваясь к Рэйвен всем телом. Она невольно отшатывается, но молчит. — Ну? Давай уже, говори, ты явно тут знаешь побольше нас обоих, хватит смотреть на меня!  — Его тут не было некоторое время, — холодно говорит Рэйвен, и ее серые глаза горят. — А совсем недавно, судя по пыли, он вернулся. Как думаешь, почему? Не потому ли, что узнал от кого-то, что вы с Моникой начали расследование?  — Ты тоже в нем участвуешь.  — Да, но меня с вами не связывают. Он узнал. Узнал, что кто-то ищет. И забрал вещи.  — А откуда ты знаешь, что это были именно вещи? — внезапно вступает Моника. Джеймс видит, как губы Рэйвен на мгновение кривятся, как она теряется — и подозрения вспыхивают в нем с новой силой.  — Слухи не разлетаются так быстро, да и приписать там нечего и некому. Вы поболтали с Рут, я поболтал с барыгами — серьезно, хочешь сказать, кто-то настолько нелюдимый мог что-то заподозрить? Не в этом дело. Что ты знаешь, Росс? Между ними повисает страшное молчание, глубокое, как океан. Что Рэйвен так упорно скрывает? Может, она с убийцей заодно?  — Почему тебе так вовремя пришло в голову осмотреть чердак? — глухо роняет Моника, и холодные воды молчания смыкаются над ними троими, отрезая солнечный свет и воздух. — Мы даже не думали об этом, пока ты не сказала. Рэйвен выглядит растерянной и напуганной — но все-таки молчит. Крепкая, как камень, не расшибешь, что за игры в допрос Робина Гуда у шерифа Ноттингемского? Джеймс сомневается, что Рэйвен хоть как-то причастна к смерти Джессики — зачем ей это? и зачем потом ворошить воспоминания, если бы не ее рассказ, никто бы никогда не узнал, что Джесс вообще приходила изливать душу в третью арт-галерею… А приходила ли она туда вообще? Ужас и осознание мягко бьют Джеймса по затылку, и к горлу подкатывает тошнота — все как в драке, кажется, он даже чувствует движение воздуха под чужой рукой. Все это было ложью с самого начала — и про истерики Джесс, и про ее паранойю, и про ее слова, и про курение… Он сбивается на середине мысли. Но у Джесс ведь были сигареты. И она приплела его имя к ним. Что-то не складывается, совсем не складывается, но Джеймс чувствует, как начинает у него трещать голова при одной попытке понять, что именно, поэтому делает то, что умеет лучше всего. Бросается в атаку.  — Ты имеешь ко всему этому слишком много отношения для отшельницы из закутка, — цедит он зло. Моника рядом вздрагивает и отодвигается, но он предпочитает этого не замечать — как и чувства вины, подбирающегося слишком близко и слишком быстро. — Джесс именно тебе шарахалась болтать, с Эмили ты немножко знакома, идеи в голову приходят слишком хорошие для того, чтобы быть правдой. Что дальше? У тебя раздвоение личности, и ты ведешь нас по своему же следу?  — Не неси чуши, — произносит Рэйвен белыми губами. — Я знаю не так много, и я уже рассказала вам все, что нужно.  — Все, что нам нужно знать? — безжалостно огрызается он. Лицо Рэйвен покрывается алыми пятнами румянца, но она все еще смотрит ему прямо в глаза и не собирается отходить. Подумай он припугнуть так Монику — она бы уже в угол забилась; есть в Рэйвен бесстрашие, не отнять. Много ли страха нужно, чтобы забить кого-то монтировкой? Он скользит взглядом по ее тонким рукам, по длинным пальцам — но тронутые, говорят, сильные. Сумасшедшая ли Рэйвен? У кого из пансиона ни спроси, все точно знают ответ.  — Ты тоже, кажется, не разговариваешь со всеми подряд о своих тревогах и проблемах, — цедит Рэйвен зло. — Оставь мне мои. Они вовсе не касаются этого дела.  — Тогда почему ты предложила осмотреть чердак? — не сдается он. — Откуда ты знала? Ты ведь знала! Слишком ты загорелась этой идеей, притащила нас сюда именно после подвала — почему?! Ты выжидала время?  — Умолкни! — не выдерживает Рэйвен; Джеймс невольно думает, что это, кажется, первый раз, когда он слышит, как она кричит. Вряд ли кто-то из пансиона вообще слышал ее крики — это же Рэйвен, спокойная Рэйвен, странная Рэйвен, жуткая девчонка из третьей арт-галереи. Если она кричит, кружат вороны, как над трупами, и бьются стекла — наверняка кто-то придумывал эти слухи, наверняка кто-то передавал их из уст в уста, и не сама ли Рэйвен, любящая одиночество и затворничество? Это, наверное, паранойя. Но откуда она знала?!  — Говори, — Джеймс не знает, кричит он или нет — но какая разница сейчас, какая вообще разница, будет он повышать голос или нет? — Никто отсюда не уйдет, пока ты, наконец, не расскажешь правду. Всю правду!  — Не пытайся угрожать мне, — отзывается Рэйвен странным металлическим тоном.  — Давайте успокоимся, — неуверенно мямлит Моника где-то за его плечом — и Джеймс знает, что она больше всего на свете хотела бы сейчас быть в другом месте, хоть за плечом Рэйвен, но не рядом с ним, злым, бешеным и бесконтрольным, как сорвавшийся с цепи пес. Он должен чувствовать вину, должен отступить — но достаточно он отступал, достаточно он молчал и замалчивал, в конце концов, не из-за молчания ли умерла Джессика? — Давайте спокойно поговорим. Джеймс смотрит на Рэйвен в упор и знает — если потребуется, он применит силу. Да, он такой же, как его отец, как тот ублюдок, что убил Джессику, он такой же, он всегда был таким же…  — Хватит! — произносит Рэйвен странно взволнованно. — Прекрати! Сейчас же! Он опускает голову и смотрит на свои ладони, отмеченные кровавыми полосами от глубоко впившихся обкусанных ногтей. Он смотрит на кровь, пока его не начинает слегка мутить, пока перед его взглядом не начинает плясать чернота, пока глаза не начинает резать от того, как долго он не моргает — и только тогда он осторожно поднимает голову. У Рэйвен беззвучно шевелятся губы, а глаза совсем пусты и полны серой хмари, бесцветной и тусклой, как грязный туман; наверное, это должно быть жутко. Джеймсу тошно от себя самого настолько, что ему наплевать.  — Давайте вернемся в галерею, — говорит Моника чуть дрожащим голосом — ни следа от самоуверенности, которой она швырялась в лицо всем подряд недавно, ни следа от той Моники, что он знал еще месяц назад. Он не знал ни одну из своих подруг — и теперь потерял обеих; может, мать тоже думает, что он не знает ее, поэтому и предпочитает видеть его раз в полгода, если не реже? Чердак становится темным, холодным и неуютным, словно и не было этой радости, словно не было находки, которая подтвердила их догадки, словно не было этого неожиданного, неведомого чуда, улики, которую пропустила полиция — мир вокруг становится пуст, как перевернутая вверх дном кружка. Джеймса пробирает озноб; он не хочет говорить, объяснять, обвинять и оправдываться — не сейчас, уж точно не сейчас — и потому он делает то, что получается у него не так хорошо, как драться, но тоже неплохо. Он отворачивается от собственных мыслей и сбегает куда глаза глядят. Вслед ему не летят просьбы остаться, подумать, поговорить; вслед ему не несется даже его собственное имя. Джеймс знает, что мало чего заслуживает — но ему становится еще хуже, чем раньше, хуже даже, чем в те страшные первые две недели, хуже, чем на той проклятой выставке; он чувствует себя выброшенным, как и всегда, как каждый день после проклятого развода, как каждый раз, когда мать извиняется, что не может увидеться с ним, потому что ее новая семья отнимает слишком много времени. Джеймсу до рези в костяшках хочется с кем-нибудь подраться, в горле стоит противный ком, словно он съел что-то просроченное, и теперь непонятно, в какую сторону все пойдет. Джеймс вспоминает больницу в пять лет — белизна и запах лекарств, родители рядом, плачущие и тревожащиеся, и часть его страшно хочет утопиться где-нибудь неподалеку, хоть в баке для поливки. Это ничего не изменит. Это никогда и ничего не могло изменить — но какая разница?.. Он понимает, что плачет, и ему становится совсем от себя противно. Придурок. Шаги за своей спиной он узнает сразу — и хоть часть его вздрагивает при мысли о том, что хоть одна из них пошла за ним, но сейчас он хочет видеть Росс в самую последнюю очередь. Ему погано и от себя, и от ее лжи, и от всех этих непониманий, которые окружают их; да что она, черт побери, вообще может сейчас сказать и сделать?  — На кой черт?.. — спрашивает он хрипло. По его голосу слышно, что он рыдает, как идиот, как слабак — ну и что с того?  — Тебе бы лучше сейчас не оставаться одному, — говорит она тошнотворно-спокойным тоном, тоном его психолога, тоном «маленький глупый дурачок, сейчас мы найдем тебе новую погремушку взамен старой». Джеймсу хочется наизнанку вывернуться. Он хочет драться — но не хочет даже видеть Рэйвен; промахнется ли он, если ударит с закрытыми глазами?..  — Знаешь, что?..  — Нет, — бросает Рэйвен словно бы в ответ на его мысли, подходя ближе — он слышит это по голосу. — Успокойся. Сделай пару вдохов, если хочется. Ему хочется огрызнуться до тех пор, пока он не понимает, что попросту вывел ее из себя, и она теперь пытается резать его словами — и мажет, потому что бьет не туда; впрочем, она ведь знает, как ударить, чтобы убить, спасибо, наверное, что не пользуется. Джеймсу и обидно, и погано, и черт знает что еще — на то, чтобы орать на Рэйвен, у него немного прав, если так подумать; но она ведь что-то знает, правда? Он думает о Джессике — разнылся, размяк, тряпка, бессильно шипит он на себя, но удержаться не может — о двух разных Джессиках, если уж на то пошло. Он думает о своей подруге, о той, кто умел вытаскивать его из сложностей и злости, о той, кто никогда бы не связал его имя с невесть откуда появившимися сигаретами, о той, которой он, нервничая, отдал пару своих дурашливых хромающих на все возможные размеры стихов… Он думает о той, которой, кажется, и не существовало. Часть его хочет сдаться — прямо здесь и сейчас, лечь на землю, стать тихим и незаметным, как пыль, дождаться, пока все утихнет: что обида, что боль, что болезненное желание найти убийцу несмотря ни на что. Джеймсу всегда было не так уж и много дела до справедливости, так какая разница, оставит он в покое это дело или нет? Рэйвен касается его плеча и, хоть его всего передергивает, он не находит в себе сил сбросить ее руку. Отчего-то ему становится спокойнее. Не лучше. Но спокойнее. Он думает: как хорошо, что Рэйвен ничего не говорит, и как хорошо, что она притворяется, что не замечает, как он плачет. Как хорошо, что Рэйвен так спокойна, что ей попросту все равно; что Рэйвен — как стена, об которую бьют горох, не замечающая никаких истерик, которые ломают кого-то рядом с ней. Джеймс думает, что не выдержал бы, если бы она стала вести себя как (Джессика) кто-то еще — если бы бегала вокруг него с жалостью и сочувствием: стало бы хуже, непременно стало. Джеймс плачет. И, кажется, силы медленно возвращаются к нему.