Золото и уголь

Ярость была с ним сколько он себя помнил — тяжелая и душащая, темная и грязная, как то озеро, в котором он чуть не утонул, угодив в полиэтилен; Джеймс всегда находил ей применение и, говоря откровенно, хочет найти и сейчас, вытряхнув на свет божий убийцу Джессики и хорошенько приложив его обо что-нибудь потверже — вроде тех самых баков с облупившейся краской. Джеймс знает все, что должен знать человек с проблемами контроля гнева, все чертовы техники дыхания, то, что агрессией можно решить далеко не все проблемы, но это не отменяет самой злости, только подстегивает ее. И это, конечно, отражается не только на мотивах. Голова у него кружится почти постоянно, сердце колотится чуть чаще, чем должно, а сам он чувствует себя легким как перышко, дунь — улетит. Порой, когда он забывает поесть, его пошатывает в равной степени от голода и гнева, разве что голод он за приливом ярости не чувствует; Джеймс иногда смотрит в зеркало и ищет вместо себя отца. Но сейчас он не чувствует ничего из привычного. Он бы подумал, что попросту выгорел, что в нем что-то сломалось окончательно, что он, нытик, выплакал уже все, что мог но это не похоже на пустоту, не похоже ни на что, к чему он привык. На ум приходят только воспоминания слишком далекого детства, еще не окрашенного в привычные цвета слякоти и грязи — и прошло не так много времени с тех пор, чтобы забыть, однако слишком сильно все вокруг него поменялось. Джеймс косится на Рэйвен и не может подобрать слов. Приходится использовать то, что есть. — Спасибо. — Не за что. Ну да, чего он ожидал? Джеймс с недоумением понимает, что не злится и не раздражается — ему спокойно; само ощущение поначалу вызывает что-то близкое к страху, и ему хочется вернуться к прежней ярости, к прежнему гневу, лишь бы не быть здесь и сейчас. Тогда у него были техники дыхания и разбитые костяшки, тогда он видел все гораздо отчетливее, а сейчас мир выглядит для него неопределенным, многообразным, и всего этого так чересчур, что Джеймс чувствует, что может задохнуться. — Моника нас ждет, — говорит Рэйвен, а Джеймсу хочется закричать: что ты сделала со мной, верни как было, какого черта — но он только кивает, словно запертый в клетку в самом себе. Спокойствие душит его вернее, чем любая веревка, и у него не остается ни сил, ни слов, ни желания спорить. Он идет за ней, как привязанный, и каждый шаг отнимает у него столько сил, что он всерьез уверен: до третьей арт-галереи его не хватит. Он просто упадет и не поднимется, Росс придется тащить его волоком, и если шума будет достаточно, то Моника услышит, придет и поможет. Мысли его мешаются, наслаиваются друг на друга пластами грязи, пустые и безразличные, и когда Джеймс использует последний подлый трюк со своим сознанием — думает о Джессике и ее убийце — его мысли и чувства не отзываются ничем. Джеймс должен бы остановить Рэйвен, должен схватить ее и трясти, спрашивать, что она сделала с ним, добиваться правдивого ответа, но он не может даже поднять руку или подать голос. Он может только идти, идти и идти, переставлять ноги по очереди, закрывать отчего-то слипающиеся глаза и молчать. Рэйвен произносит что-то — но ее слова где-то за сотни миль от него, он может лишь слышать, но не понимать сути; и когда она оборачивается, Джеймс встречается с ней взглядом и видит в ее светло-серых глазах ужас. Ее слова доносятся до него как сквозь толщу воды — если захотеть, можно попытаться разобрать или прочитать по губам; Джеймс не хочет. Ему пусто, ему холодно и почти хорошо — наверное, так замерзают в снегу, наверное, так чувствуют себя люди, когда их тело отказывается сражаться за жизнь. А ему за что сражаться? За себя? За Джессику. Было бы смешно, если бы он все еще мог смеяться. Мир вокруг расплывается, и ему становится сложнее вдыхать и выдыхать, но, прежде чем он сможет ощутить боль в горле и шее, все вокруг темнеет, как тогда, в пять лет, и Джеймс отключается. Краем сознания он слышит то ли зов, то ли крик, но какое ему дело? Ему спокойно. Как и тогда, в пять лет, просыпается он с ужасной головной болью, посреди больничного запаха, даже рядом с двумя людьми — только на этот раз не с родителями, а вроде как с подругами, хотя какой друг вообще может сделать то, что с ним сделала Рэйвен? Джеймс медленно оглядывается, встречается взглядом с доктором Картрайт и невольно вздрагивает: слишком спокойные и серые у доктора Картрайт глаза. Наводит на неприятные мысли. Очень подозрительные, неприятные, скребущиеся в голове мышами мысли, если быть точнее. — Как чувствуешь себя? — спрашивает доктор, оглядывая его с укутанных в больничное одеяло — в этом крыле почему-то всегда холодно независимо от включения отопления и времени года — босых ног до светлой макушки. Джеймс неуверенно пожимает плечами. — Смит? — Голова болит. — Кроме этого? — Ну, слабость. — Ясно. Тишину нарушает лишь звук, с каким ручка скребется о лист бумаги, и Джеймс невольно морщится. Руки все еще слегка немеют, но это не то же самое, как… сколько времени назад? Может, уже пара дней прошла? Нет, вряд ли, его бы переодели, если бы надолго оставляли в больничном крыле. У Моники тоналка на щеке смазана — это она на чердаке расчесала комариный укус. Значит, он все еще в очень долгом сегодня. Спасибо и на том. — Раньше такого у тебя не было, — говорит доктор, наконец дописав какой-то вердикт и быстро пролистывая его школьную медицинскую карту. — Но вообще сам случай довольно ожидаем: недавнее изменение погоды, перепад давления, постоянные проблемы с успокоительным, — она бросает на него ледяной, препарирующий взгляд. — Тяжелое потрясение. Волнение. Джеймс чувствует, что удушливо краснеет: здорово, он мало того, что рыдал за последний месяц раза два или три, так еще и в обмороки от переживаний хлопается. Осталось, наверное, только платья носить начать и точно будет совсем уж трепетной и хрупкой девчонкой; да даже Рэйвен, бледная немочь, и та ни разу сознание не теряла на его памяти. Самое обидное, думает Джеймс, что он даже в драках не падал, а тут нате, бедный мальчик. — Я в порядке, — лепечет он вместо чего-то, что могло бы не так сильно бить по его гордости. Еще бы придумать это замечательное что-то — доктор, вы не понимаете, это все Росс, она взаправдашняя ведьма, она заколдовала меня — которое могло бы убедительно прозвучать. — В целом — да, — доктор Картрайт с резким звуком захлопывает его карту. — Давление пришло в норму, оправишься быстро. Через полчаса-час можешь идти. До этих пор лучше полежать тут. Девочки, присмотрите. Когда дверь закрывается, они трое некоторое время молчат. — Ну и жуткая же она, — говорит вдруг Моника. — Всегда ее боялась. Отдаст приказ, а ты выполняй. — Она когда мой рецепт на успокоительные читала, я думал, что порвет, — фыркает Джеймс. — Она мои черничные добавки знаешь с каким лицом отдавала? — хихикает Моника. — Я думала, она мне их в лицо кинет и выгонит отсюда метлой. А ты с ней как говорила, Рэйвен? У тебя тоже вроде лекарства есть? Все хорошее настроение Джеймса пропадает сразу же — да, точно, Рэйвен; если подумать хорошенько и опираться только на разум, то непохоже на то, что она действительно что-то сделала. В конце концов, все причины довольно убедительны, он и правда сильно расстроился, он и правда чувствовал перепад давления, да и его давнее недоутопление никто не отменял. Где-то в другом мире Джеймс бы даже не подумал, что Рэйвен может иметь отношение к его обмороку, где-то в другом мире он бы и в толк не взял, зачем это ей — но в том мире Рэйвен бы не излечила его разбитые костяшки одним прикосновением. Однако стоит ли вообще говорить о чем-либо подобном при Монике? А почему нет? — Это ведь ты? — прямо спрашивает он, не размениваясь на пояснения, сомнения и неуверенный тон; она его тут чуть до могилы не довела, а он будет мямлить?! — Да, — после долгого, тяжелого молчания говорит Рэйвен. Признание явно дается ей с огромным трудом, но она смотрит ему в глаза, не отворачиваясь и не таясь. Джеймс чувствует себя слегка растерянным — слишком уж он привык к тому, как она открещивается от всего подряд. — Вы это про что? — хмурится Моника, и он не собирается оставлять ее в неведении. — Рэйвен меня заколдовала и уронила в обморок. Так что поосторожнее. — Не неси чуши, — поджимает губы Рэйвен. Джеймс рад, что она стоит у окна, на расстоянии нескольких шагов. — Никого я не заколдовывала. — А ты умеешь? — с явным интересом поворачивается к ней Моника, и Джеймс возмущенно фыркает: — Ты вообще слышала, что я сказал?! Я из-за нее сознание потерял! — Ну жив же остался! — Моника, ты на чьей стороне? — На стороне нормальных! — взвивается она. — И нормальные говорят, что если ты из-за перепада давления упал и забился в корчах, то в этом не Рэйвен виновата! Меня еще обвини, что я тебе на чердаке пыль волшебную в лицо бросила! — Хватит, — говорит — просит — Рэйвен устало. — Все… не так. Не совсем так. — Ну и что не совсем так? — спрашивает он хмуро, замыкаясь в своей обиде. Надо же, Моника «я не пойду к ведьме в галерею» Денвер тут его убеждает, что все дело в перепаде давления и прочей фигне! Но, думает Джеймс, это просто потому, что она не видела костяшки. Если бы она знала, она бы поняла! — Я не роняла тебя в обморок, — говорит Рэйвен тихо. — Я просто хотела помочь. Избавить от лишних эмоций. — Угу, спасибо, — ворчливо отзывается он. — Наизбавляла так, что больше и не надо. — Прости меня, — говорит Рэйвен, глядя ему в глаза. — Я виновата перед тобой. Не стоило так давить. — То есть никого из вас не смущает, что один человек может заставить другого упасть в обморок? — спрашивает Моника. — Нет, вы серьезно? — А тебя не смущает, как легко человек находит улики там, где полиция облажалась? — парирует он. — К слову, Росс, у меня тут вопрос возник: можешь набросать краткий список своих ведьмовских чар? — Нет, — лаконично отвечает она, отворачиваясь к окну. — Ты, вижу, хочешь до второго обморока допрыгаться? — хмыкает Моника. Джеймс пожимает плечами, но, прежде чем успевает придумать колкость — или пару — чтобы кинуть в нее и, может, зацепить Рэйвен, Моника добавляет: — Я тут подумала и мне в голову пришла идея. Можешь меня тоже в ведьмы записывать. — Я подумаю, — фыркает он. — Помните ту петицию про панд? Джесс с ней ходила по всем знакомым, того самого тоже должна была зацепить. Нам просто нужен список подписавшихся, а потом проверим по порядку. — Хорошая мысль, — оживляется Рэйвен. — Мы знаем, что это парень и что он достаточно силен. И что он нелюдим. Вполне неплохие критерии. — Ага, под которые я подхожу как никто другой. — Ну, можешь в зеркале поискать, значит, — замечает Моника язвительно. — И если найдешь там кого-нибудь красивого, как Крейг, свистни. — Ты как в зеркале отыщешь Пусси Галор — тоже свисти. — Где сейчас петиция? — спрашивает Рэйвен, смотря не на него, а на Монику, и она неопределенно пожимает плечами, прикасаясь пальцами к вискам — Джеймс знает, что так она размышляет, и ему почему-то становится легче оттого, что хоть какие-то его знания касаются других людей. — Наверное, на доске почета, — предполагает Моника в конце концов неуверенным тоном. — Или у ректора. Нет, вряд ли. Может, ее и отправить успели? — Нет, там были какие-то бюрократические проволочки, — говорит Джеймс, сразу припоминая выражение лица Джессики, когда она рассказывала им с Моникой о том, какие проблемы порой может вызвать не петиция, а процесс ее отправки. — Правда, саму петицию могли родителям Джесс отдать. — Копия-то сохраниться должна была, — качает головой Моника. — Правда, если она и есть, то хранится где-нибудь в папочке с важными документами, которую нам никто не даст. — Даст, — вдруг говорит Рэйвен, и Джеймс невольно вздрагивает, когда она делает шаг к ним. — Все знают, что вы были ее друзьями. Если вы попросите — на память или чтобы организовать мемориал — то скорее всего вам ее отдадут. Или в крайнем случае сделают еще одну копию. — Ты как-то очень уверена, — резко говорит он. — Снова твои штучки? — Перестань прикапываться, — огрызается Рэйвен. — Я не сделала тебе ничего плохого, а ты смотришь так, словно я способна вызвать у тебя кровоизлияние в мозгу! — А ты можешь? — спрашивает он, не зная, на какой ответ рассчитывает, и Рэйвен, раздраженная до крайности, вылетает из кабинета, на прощание хлопнув дверью так, что он морщится от накатившей головной боли. — Дурак ты, — говорит Моника тусклым голосом. Джеймс раздраженно вздыхает: — Если бы ты видела… — Что видела? — она смотрит на него в упор. — Как она над тобой заговоры шептала? Или зелья тебе в горло вливала? Что она сделала-то?! — Она меня за плечо держала! — говорит Джеймс, крайне взбудораженный. — И потом… Момент в его глазах ужасно напряженный, и в фильмах в такие сцены за кадром обычно начинает играть тревожная музыка, как в «Психо», а потому, когда Моника начинает хохотать, он чувствует себя обиженным. — Эй! — говорит он, сдерживая желание ткнуть ее кулаком в плечо. — Хватит ржать! — Ты… — Моника судорожно хватает воздух, но приступы смеха сгибают ее пополам. — То есть… не смотри так! — она заливается, хватается за живот, валится на его кровать, пока Джеймс наблюдает за ней, насупившись. Вопреки его ожиданиям, ей становится еще смешнее, хотя он надеялся вызвать хоть какой-то стыд. Ну и пусть ржет, черт с ней. Вот если она сама в обморок хлопнется, он скажет, что предупреждал. — Ты там прекращать собираешься? — обиженно спрашивает он, когда Моника, валяющаяся на кровати пластом, перестает хохотать и даже хихикать, но продолжает вздрагивать всем телом. — Угу, — говорит она — глухо из-за того, что уткнулась лицом в одеяло. — Ну вставай тогда. — Не хочу. — Почему? — Ты будешь сидеть с этим выражением лица, и мне опять станет смешно. — Так ты же любишь надо мной хихикать, — говорит он ядовито, надеясь на отрицание. — У меня просто живот болит. Зря надеясь на отрицание. В конце концов Моника поднимается и осторожно садится на кровати, расправляя складки покрывала. Он и хочет, и не хочет посмотреть ей в лицо, но мысль о том, что она снова будет над ним ржать как кобыла, останавливает Джеймса вернее любых других аргументов. — Это звучит ужасно смешно, — говорит Моника тихо, держась за живот. — Тебя за плечо потрогала девочка, которая тебе нравится, и ты упал в обморок. А потом сказал, что она ведьма. Джеймс, ты дурак, что ли? — Все было не так, — раздраженно отвечает он и тут же спохватывается. — И не нравится мне Росс, ясно?! — Конечно, — фыркает Моника. — Она «ну, красивая», а? — Ну красивая, и что? Я ее любить за это должен?! — Джеймс, — начинает Моника, но смех на мгновение снова перехватывает ей горло. — Ты… Правда, лучше не говори ничего. У меня живот и так болит, не хочу умереть от смеха. Он передергивает плечами и отворачивается к окну. — Эй, — зовет она, когда тишина накрывает их обоих. — Я тебе должна кое-что сказать. — Ну? — Джеймс. — Я слушаю. — Повернись ко мне. Когда он пересиливает себя и смотрит ей в глаза, он видит, что на ее лице не осталось и следа веселья. Кажется, у Моники глаза даже полны слез. Джеймс знает, что это не будут извинения, но совершенно не готов к тому, как она, почти проглатывая окончания, скажет: — Меня заберут отсюда в следующем месяце.