Золото и уголь

Когда Рэйвен понимает, что перегнула палку, становится поздно. Она говорила Джеймсу про то, что Моника ждет их в третьей арт-галерее, попыталась извиниться за то, что скрывает большую часть правды, удивилась тому, что он не отвечает, а лишь плетется за ней, как безвольный зверек на поводке и, когда Рэйвен повернулась, он уже заваливался набок. Поймать его она успела. И осталась в коридоре с потерявшим сознание парнем, не зная, что же делать дальше. Самым простым вариантом, конечно, было бы позвать на помощь, но кто знает, ходит ли тут кто и сколько она будет звать? Номера Моники — как и номера Джеймса — у нее нет, потому что они не собирались созваниваться друг с другом, и переписки в сети вполне всех устраивали; проблема в том, что Моника редко заходит в сеть просто так, а ждать удачи с Джеймсом на руках Рэйвен совершенно не с руки. Поэтому остается лишь тащить его на себе. Кай ноет на границе ее слуха, шепчет, шепчет и шепчет, надрывно, словно на последнем издыхании; Рэйвен не обращает на него внимания, как и обещала: слишком Кай привык к ее извинениям, слишком зацепился за ее сожаление, не стоило подпускать тварь с изнанки так близко к своему сердцу и разуму. Не стоило вообще призывать его, но теперь нет смысла плакать о пролитом молоке. — Джеймс, очнись, — зовет она спустя несколько десятков шагов, понимая три вещи. Первая — худощавый, высокий Джеймс слишком тяжел для нее; да, в нем только проблемная кожа да туго обтянутые кости, как и у многих парней-подростков, но он все еще выше Рэйвен. Вторая — людей на ее пути не находится вовсе, что слишком странно. Она могла бы списать это на подготовку к проверочным работам, на все еще витающий в воздухе страх нового убийства, но Рэйвен убеждена, что ответ гораздо проще. Кто бы сомневался, что Кай потратит свое драгоценное время жалоб на мелкую месть? Третья же… третью стоит приберечь на потом. Она тяжело вздыхает. — Перестань отпугивать людей с моей дороги, — приказывает она, рассматривая Кая лишь боковым зрением. Смотреть на него прямо не особенно страшно — видела она существ и похуже — но неприятно; такое, кажется, называется «зловещей долиной». — Джеймсу плохо, сейчас не время для твоих фокусов. — Это ты сделала, — шипит он злым, наполненным слезами голосом. — Это ты его притащила к изнанке. Это ты его ослабила. Ты всегда виновата. Ты любишь издеваться над другими. — Ты лжешь. И знаешь это. — Тогда отпусти меня. — Я уже говорила, что не могу. — Да, ты говорила, — жалобно отзывается Кай, протягивая уродливо длинные руки к потолку и взбираясь по стенам, как огромный черный таракан с почти человеческим лицом. — Ты всегда говоришь. Может, если тебя запрут, я смогу уйти. Тогда ты будешь бессильна. Тогда я буду свободен. Рэйвен замирает на несколько мгновений, а затем, осторожно усаживая Джеймса к стене, выпрямляет спину до хруста и делает несколько шагов. Она чувствует такую ярость, что опасается не сдержать ее и притащить еще изнанки в реальность — будто бы она сегодня уже не натворила достаточно, будто это не чудо, что твари еще не окружили ее и не попытались вцепиться всеми своими когтями и зубами. Рэйвен вспоминает психиатрическую клинику, вспоминает отца, защитный круг, который спас ее когда-то — круг, которого сейчас нет — и ее мягкими волнами прилива омывает ужас. — Куда ты идешь? — шепчет Кай, пытаясь заглянуть ей в лицо, отразиться в ее глазах, но она игнорирует все его попытки. — К зеркалам. — Стой! — рявкает он, приземляясь прямо перед ней, изгибаясь всевозможными фигурами, хрустя ломающимися и срастающимися костями; Рэйвен знает, что афкорги совершенно неустойчивы и что одна подножка может ранить их, знает, что Кай чувствует себя совершенно несчастным и знает, что это она виновна в его плену. Но это не топит ледяной ком гнева в ее груди. — Уйди с дороги, — приказывает она, смотря на Кая сквозь закрытые веки. Посмотрит открытыми глазами — и окажется на изнанке, благо она сегодня натворила достаточно, чтобы пускать в ход отцовский нож. — Мне неважно, чего ты хочешь. Я запру тебя, и на этом для меня все закончится. — Ты злая, — рыдает он. — Ты пытаешь меня. — Ты достаточно ныл. Я сказала — с дороги. — Я позову кого-нибудь, — захлебывается Кай. — Я позову врачей. Я позову людей. Они придут сюда. Только не зеркала, прошу, не зеркала. Рэйвен раздумывает. С одной стороны, лучше бы действительно запереть Кая и больше не слушать его наполовину лживых обвинений, с другой — он действительно может привести кого-нибудь, а она не знает, как вытаскивать Джеймса, чтобы не сделать еще хуже, и именно ее попытка помочь и довела его до обморока; с третьей стороны, нельзя доверять никакой твари с изнанки. Есть же непреложные правила, и неужели Рэйвен собирается принимать вынужденную помощь афкорга? Она вздыхает. Видимо, да. — Если хоть одного человека, способного помочь, не будет здесь через семь минут, — начинает она — и не заканчивает, потому что Кай уже растворяется в шорохах пансиона. Ей остается следить за Джеймсом. Когда она касается его плеча снова, Рэйвен кажется, что она прикоснулась к чему-то меньшему, чем вещь — слишком он пуст, слишком вымотан, ее попытка освободить Джеймса от водоворота смешанных воедино своих и чужих эмоций вымотала его до предела, и теперь остается лишь надеяться на то, что доктора смогут объяснить это ему: у них всегда были подходящие слова для любой неприятности, в которые они к тому же и верили. При всей циничной иронии этого Рэйвен порой думает поступать на медицинский. Тетя Дженис думает, что у нее есть все задатки. Рэйвен внезапно хочется услышать ее голос — да так, что перехватывает дыхание, а голова начинает кружиться. Между ними вечно лежит огромная пропасть, они вряд ли когда-то поймут друг друга до конца, но тетя Дженис любит ее, а Рэйвен после нескольких лет психиатрической лечебницы, без близких людей рядом, голодна до любви так, что, кажется, никогда не насытится полностью. Как жаль, что не с ее даром приближаться к людям. Она слышит голоса и, не давая себе времени на размышления, выбегает из-за поворота — попросить позвать доктора, донести Джеймса до кабинета врача или что угодно еще — и отбрасывает все мысли, которые помешают ей играть роль правильно. Просто странная девочка шла по коридору вместе с лучшим другом недавно умершей золотой девочки, и он упал в обморок. Ничего серьезного, наверное, но лучше быть уверенным. Поменьше личной вовлеченности, побольше привычного всем спокойствия, не проговориться про чердак и не думать про то, что Моника все еще ждет их в третьей арт-галерее, где края изнанки, конечно, изодраны и измочалены не так сильно, но если закопаться в мрачные мысли поглубже, скоро обнаружишь, что в них вплетаются чужие шепотки. Рэйвен держится на одной мысли — в конце этого долгого дня она позвонит тете Дженис. Их разговоры полны лишь бессмысленности, но от них становится легче. Со дня смерти отца в груди Рэйвен сидит тугая пружина, которая иногда сжимается сильнее обычного и грозит разворошить ее рассудок. Но она справляется. Она пишет Монике, надеясь, что Кай дотянется до нее и вынудит зайти в сеть, послушно бредет в кабинет доктора и, пока бессознательному Джеймсу меряют давление, отвечает на все вопросы Картрайт. Рэйвен привычна к разговорам с врачами, и они не могут вызвать в ней ни малейшего трепета — тем более когда речь идет не о ней, а о ком-то другом. И тем не менее у Картрайт в шкафу — личные медицинские карты, в которые занесены все болезни, от которых страдали учащиеся в течение всей своей жизни; если остальные в пансионе могут лишь делиться слухами и строить догадки, то Картрайт знает все, что можно узнать из сухих слов и цифр отчетов, и знает точно. Рэйвен это внушает легкое опасение. Вряд ли более того. Вопросы Картрайт расплывчаты и быстры, и Рэйвен отвечает быстро; она считает минуты до прихода Моники, и впоследствии оказывается, что она прибежала из третьей арт-галереи меньше, чем за четверть часа с учетом времени, которое Кай потратил на свои фокусы, вынуждая Монику зайти в сеть и прочитать сообщение. И лишь потом, взвешивая фразы и отыскивая запрятанные в словах ловушки, до Рэйвен вдруг доходит, что Картрайт — пока не осмотрела Джеймса — пыталась окольными путями выведать, не стукнула ли Рэйвен его по затылку и не прикончила ли Джессику арматурой несколько недель назад. Понимание вызывает улыбку. И оставляет после себя горечь. Рэйвен никогда не питала иллюзий насчет того, как люди будут видеть ее, зная или не зная о ее прошлом, потому что даже без психиатрической клиники в нем хватает темных пятен, отдающих для внешнего мира безумием — чего только стоит их с отцом дело, которым они и зарабатывали на жизнь! чего только стоит то, как он порой уходил в наркотический или алкогольный туман, лишь бы выгнать из своей головы все, что успел увидеть на изнанке! — но иногда люди, даже не особенно желая того, показывают ей слишком явно, насколько же у Рэйвен мало общего с остальным миром, тем более после смерти отца. Например, иногда они скалятся ей в лицо злыми словами, как делает Джеймс, и она может сотню раз повторить, что хотела лишь сделать лучше, что хотела помочь — но они будут видеть лишь то, что хотят видеть. Силу, непонятную им, власть, пугающую своей непостижимостью для правильной картины мира, не изувеченной уродливыми фигурами и мрачными видениями — но ничего из того, что может стоять за тем и другим. Рэйвен выбегает из кабинета, злясь на все вокруг, чувствуя, как ее чистая кристальная цельность, старательно взращиваемая долгие годы, дает трещину — и она сама позволила это, сама влезла в осиное гнездо, рисковала и держалась на самой грани нового падения, лишь бы помочь; ей становится тоскливо. Было бы так просто решить, что все люди таковы, что они злы и подозрительны по своей природе и всегда вывернут наизнанку все ее поступки, лишь бы проверить чистоту помыслов. Но Рэйвен не привыкла обманывать себя — а ее глаза, различающие сотни оттенков серости изнанки, не привыкли делить мир лишь на черное и белое; даже сейчас она видит израненные чувства, стоящие за словами Джеймса, видит беспокойство Моники, просвечивающее поступками сквозь все насмешливые фразы и попытки задрать нос повыше. Джессика Айронвуд умела видеть людей насквозь, пусть и не благодаря дару смотреть за пределы этого мира, и тщательно отбирала себе друзей. Рэйвен вздыхает. Да, есть еще и третья вещь, о которой было сложно догадаться, но которая ставит некоторые вещи на свои места. Кай шелестит сквозняком где-то неподалеку, молчаливый и припавший к полу, как напуганная и пнутая беспощадной ногой собака; как и все твари изнанки, Кай труслив и готов стлаться мягчайшим пухом под ноги, едва почует ярость — и, как и все трусы, он ударит в спину, едва ты позволишь обмануть себя. Рэйвен чувствует, как недавний гнев превращается в ее груди в нерушимый лед, и ей становится противно: неужели этому существу она позволяла помыкать собой и диктовать себе чувство вины? Он никогда не стоил и капли сожаления: откликнувшийся на чужое имя и без конца жалеющий себя, наливающийся соком ее силы паразит, серый на сером, как зеленая тля на зеленом листе, оставляющая после себя лишь коричневую труху. — Подойди, — произносит она скорее мысленно, чем вслух, и Кай завывает отчанным воем. — Я приказала тебе подойти. Он стелется по потолку, стенам и полу, переползая с поверхности на поверхность, как напуганный паук, прижимает к телу попеременно все свои локти, колени и пальцы, и Рэйвен слышит привычный хруст костей. Ей не хочется прятаться за чужими словами, за страницами книг, непроницаемым щитом из собственной памяти и давними оберегами — есть времена, когда нужно играть открыто. — Ты видел его, не так ли? — Кай молчит, и она хмурится, чуть сжимая кулаки. — Убийцу. — Зачем? — привычно всхлипывает он, но Рэйвен, не собирающаяся слушать нытье, складывает пальцы обеих рук в давно выученное заклятие, в простейший из ударов — но Кай, давно не чувствовавший никакого отпора, взвывает так, словно она приложила его о сотни зеркал. — Ты мучаешь меня! Ты ненавидишь меня! Он смотрел! Он не прятался от меня! — Если не расскажешь, зачем ты разговаривал с убийцей, я действительно начну тебя пытать, — цедит Рэйвен зло. — Поставлю твое зеркало напротив другого, и ты вместе со своими костями будешь дробиться, пока не… — Подожди, — тени сдвигаются, и она понимает, что он пытается сложить свои паучьи руки так, чтобы казаться меньше. — Подожди. — Я слушаю. — Я не говорил с ним. Он не умеет говорить. Я следил. Я смотрел. — Ты видел его, когда он убивал? — Да, — Кай хрипло дышит — аккомпанементом к хрусту. — Ты не будешь пытать меня? Ты не будешь запирать? — Я не знаю, — холодно отзывается Рэйвен. И ее настигает удар. Он выбивает весь воздух из ее легких, протаскивает по полу, как мягкую игрушку — но Рэйвен не закрывает глаз, ожидая нового: здесь и сейчас у нее нет защитного круга, нет даже простого зеркала, но у нее есть она сама; второй удар Кая напарывается на ее волю, и одна из его рук сгнивает, отваливаясь от тела и продолжая разлагаться уже на полу. Бледные тени вокруг них пляшут совершенно вразрез с лампами и солнцем, и Рэйвен чувствует, как близко они оба находятся к изнанке, как легко сделать последний шаг и открыться всем тварям, какие найдутся в пансионе: достаточно она сделала за этот долгий день, чтобы толчка хватило для настоящего перехода, а не смешивания двух слоев. Рэйвен не хочет использовать последний довод. Но ей, видимо, придется. Нож скользит в руку легко, как и много лет назад — и Рэйвен незаметно колет себя в край ладони. Крови выступает немного, но и этого будет достаточно, а зеркало она отыщет чуть позже; Кай бешено шипит и, наверное, надо бы снова попытаться расспросить его об убийце — но Кай слишком зол сейчас и, как и все твари изнанки, не запоминает имен, поэтому Рэйвен решает оставить эту идею на самый крайний случай. Серые оттенки выцветают, и окружающий мир переходит от черно-белого к нормальным цветам, поначалу слегка режущим успевшие отвыкнуть глаза. Рэйвен слегка морщится, поднимаясь на ноги, вдыхая и выдыхая: кажется, просто ушиб, ничего не сломано. Она отряхивает одежду и вспоминает, где же можно достать осколок зеркала.