Золото и уголь

Возвращаться в третью арт-галерею, да еще и спустя несколько дней после того, как он ухитрился по-настоящему вывести из себя Росс, слегка жутковато: если следовать традициям хорроров, то Рэйвен должна ждать их с Моникой с топором наперевес, по-маньячески улыбаться и в конце говорить, что это она убила Джессику, а таскала их по ложным следам из чистого веселья. Наклоняйте головы, закончим все быстро и так далее. Не то чтобы Джеймс все еще верил в эту чушь — уж вряд ли Росс таскает ботинки на несколько размеров больше ее ноги просто из желания подразнить двух друзей Джессики — но, учитывая ее… магию? Сверхспособности, появившиеся после укуса радиоактивной вороны? Дар фейри? В общем, лучше не рисковать. Где обмороки, там и кома, наверное, Джеймс плохо разбирается в медицине. С другой стороны, доктор Картрайт разбирается в ней хорошо, но какой в этом всем смысл, если подвести под обморок естественные причины можно даже не особенно напрягаясь? Интересно, какие можно было бы придумать причины, если бы Джеймс в том коридоре умер? Тоже переволновался? Или все-таки провели бы расследование? Может, закрыли бы школу из-за высокой смертности? Умирал ли в этом пансионе вообще кто-то до прошлого месяца, интересно? Джеймс понимает, что топчется у двери арт-галереи уже несколько минут, как полный дурак. И, собравшись с духом, толкает дверь, втайне надеясь, что Моника пришла раньше него и не придется сидеть с Рэйвен вдвоем, тем более здесь, где она чувствует себя достаточно комфортно и где уже однажды усыпила его — и почему он тогда не обратил на это внимания, интересно? Надежды, впрочем не оправдываются — или оправдываются, сложно сказать. Потому что галерея пуста. Джеймс впадает в ступор: он так успел привыкнуть к тому, что Рэйвен здесь чуть ли не спит, что сейчас, без нее, здесь все выглядит странно пыльным и покинутым. Интересно, приносила ли она сюда нечто большее, чем простое присутствие живого человека или он настолько зациклился на своем обмороке, что теперь любой ее чих будет воспринимать как заклинание? — Привет, — безучастно бросает Рэйвен, вдруг появляясь из туалета, и Джеймс вздрагивает — как потому, что не ожидал ее увидеть, так и потому, что даже с ее появлением третья арт-галерея не перестает выглядеть пустой. Сама Рэйвен, кажется, тоже выглядит не очень: во всяком случае, на прошлой неделе у нее определенно были не такие огромные круги под глазами, а кожа была просто бледной, а не белой, как у едва поднятой из гроба вампирши. — Привет, — неуверенно отвечает он, не зная, чего ожидать — гнева или язвительности, может, насмешек? Нет, это по части Моники, наверное, ведь Рэйвен обычно на все наплевать. Но ведь тогда он сумел ее разозлить, да? Может, это раз в год происходит? Может, Джессика тоже умела злить Рэйвен? — Ты не спала, что ли? — Вроде того, — отзывается Рэйвен, и он вдруг понимает, что губы у нее тоже почти белые. Ну и жуть. Надо бы спросить у нее — из чистой вежливости, конечно, а не потому, что стоять тут наедине с Рэйвен и молчать после последней их грызни неуютно и жутко — не заболела ли она на прошлой неделе, раз попросила отложить встречу на несколько дней, но Джеймс и рта открыть не может. Тишина между ними стоит поганая, и хотел бы он, чтобы Рэйвен заговорила сама, раз у него язык завязался в узел, но остается только терпеть странную пустоту арт-галереи и ждать. — Все собрались? — Моника, размахивая цветной папкой, влетает в третью арт-галерею свежим глотком воздуха — во всяком случае, Джеймсу дышится куда как легче. Правда, теперь он не может не смотреть на нее и не думать о том, что скоро она навсегда уедет к ублюдку-отцу и, судя по всему, вскроется, не дожив до совершеннолетия. Джеймс никогда не думал о взрослении так, но внезапно по его спине пробегает холодок, когда он понимает, что Моника никогда в своей жизни не сможет купить алкоголь и сигареты сама. Джессика тоже не сможет. Да, думает он, опуская глаза. Джессика. Быстро же все происходит, когда у тебя есть возможность бежать по чьим-то следам и искать кого-то; это не вернет Джесс обратно, как не вернет и разбитые священные иллюзии — не вернет оно и спокойствие Монике, как ни крути и ни изворачивайся — но пока у тебя есть цель впереди, ты хоть можешь бежать сломя голову, не задумываясь о потерях. Интересно, что от них вообще останется, когда они найдут убийцу? Хотя что это он? Рэйвен останется самой собой, ей же наплевать. Или нет? — Я перебрала все фамилии, — возбужденно говорит Моника, вываливая из папки на стол несколько листов. Джеймс подходит ближе, вытягивая шею. — Пара человек не подходит по алиби — родители забрали на несколько дней — еще двое слишком мелкие, первый год обучения. Остальных я выписала! Надо теперь только узнать, где они были! Может, сможем пробраться в их комнаты и обувь осмотреть? — Наверняка все и так осматривали, — ворчит Джеймс, не зная, почему он не прыгает от счастья и не загорается радостью, как тогда, на чердаке. — Все вещи, всю обувь… — Весь чердак, — вставляет Рэйвен невзначай. Он хочет огрызнуться: может, ты своей магией еще и убийцу нам нагадаешь? принести доску Уиджи? может, свечей натаскать? — но вовремя придерживает язык. Глупо нарываться на новый обморок, Моника права, да и к чему вносить сумятицу в их маленький кружок, когда разгадка настолько близка? Во всяком случае, ему хочется верить в это: кто даст гарантию, что Джессика вообще попросила своего тайного друга поставить подпись на этой чертовой петиции? Кто даст гарантию, что этот друг не отказался и не забыл? Рэйвен вон отказалась. Они, конечно, хороши в цеплянии за бессмысленные идеи, но кто может сказать, что это принесет свои плоды? И почему ему именно сейчас хочется цепляться ко всем недочетам их дурацкого плана? — Я нашла их фотографии по сетям, — щебечет Моника, как заведенная. — Правда, не могу точно сказать, что всех отыскала, но это уже что-то! — Я никого рядом с Джессикой и не припомню, — говорит Джеймс неуверенно, вчитываясь в выписанные аккуратным почерком Моники имена. Он впервые замечает, что на листе нет ни одной помарки — да ни на одной работе Моники нет помарок и зачеркиваний! — и это знание оседает в его груди ледяным комом горечи. — Ты и не должен помнить, — замечает Рэйвен. Он передергивает плечами. — У кого-нибудь есть идеи, что делать теперь? — спешит вмешаться Моника, быстрым, почти неуловимым жестом доставая из папки чистый лист и ручку. — То есть, имена-то есть, а делать с ними что? Опрашивать опять? — Кстати об опросе, — Джеймс встречается с Рэйвен взглядом. — Ты говорила, что Эмили ничего не знает, да? — И? — Может, ты можешь сказать еще что-то? Он чувствует, как в галерее густеет воздух. Моника нервно сглатывает, Рэйвен смотрит на него светло-серыми глазами, неприятно бледными на белом лице, почти уродливыми, если всматриваться. Призраки должны выглядеть так, как выглядит Рэйвен Росс — и после обморока на прошлой неделе сложно не поверить в то, что странная недоведьма из третьей арт-галереи умеет болтать с мертвыми. Было бы проще, если бы Джессика сама назвала им убийцу. Но можно ли верить в то, что Рэйвен не солжет и не умолчит, как привыкла это делать? — Она винит себя в том, что произошло, — говорит, наконец, Росс. — Но это не имеет никакого отношения к реальности. — И почему мы об этом не знаем?! — вскидывается Джеймс, но Моника кладет слегка дрожащую руку ему на предплечье, и он старается утихомирить свою злость. Он ведь злится даже не на молчание Рэйвен, во всяком случае, не в отношении этой Олдридж — только на то, что она собой представляет, только на то, как легко даже сейчас она может заставить его заснуть или, может, даже умереть. Какой же он ублюдок, если подумать и приглядеться, да? — Потому что Эмили слишком слаба для убийства, не носит обувь такого размера, была соседкой Джессики и во время убийства ее не было в пансионе. — Вот-вот, — вмешивается Моника. — Так что смысла спрашивать у нее что-то снова нет, верно? Давайте лучше уже решим, что делать со списком! — Дай хоть еще раз глянуть, — фыркает Джеймс, хватая листок, лишь бы спрятаться за чем-нибудь. Имена он скорее пробегает глазами, чем вчитывается — какая разница, кто там подписался за панд, он ни с кем кроме Джесс и Моники и не общался толком — однако что-то в аккуратном перечне имен режет его глаз. Он перечитывает — на этот раз вдумчиво. И снова. И снова. — Дай-ка скан, — просит он неуверенно, и Моника протягивает ему другой лист. — Ты точно правильно имена переписала? — Если у кого-то почерк паршивый, это не моя вина, — ворчит она, складывая руки на столе. — У всех парней почерк фиг разберешь, вы как ногами пишете. — Угу, — бездумно отзывается он, сверяя подписи и имена. Вроде бы все правильно, он уверен, что правильно, это же Моника, которая не делает помарок, и не такая она дура, чтобы пропускать пункты из списка — но червячок сомнения упорно ворочается в его разуме. Приходится идти на крайние меры. — Рэйвен, посмотри. Может, ты увидишь? Она подходит к ним — вблизи еще отчетливее видно, насколько она сегодня похожа на портреты нежити — и склоняет голову над двумя листами вместе с ним и Моникой. Джеймс подавляет в себе желание отшатнуться. Да, разумеется, он вкладывал в сами слова больше смыслов, чем обычно, но хотелось бы ему держаться от Росс подальше — теперь, когда он знает, на что она способна. — Перестань дергаться, — вдруг говорит Рэйвен, и в ее тоне отчетливо звенит раздражение. — Я понимаю, что ты можешь быть напуган, но месяц до этого мы провели без эксцессов. Я признала свою ошибку и вмешиваться больше не буду. — Как тогда с руками? Рэйвен медленно вдыхает и выдыхает, и Джеймсу от этого становится слегка спокойнее: гнев — его поле боя, его привычная обстановка, а Росс определенно не играет на этой площадке так уж часто. В конце концов, когда она злится, она хоть немного на человека похожа, а не на духа пансиона или на древнюю колдунью, разменявшую пятый десяток и укравшую тело девчонки. Что за чушь ему в голову лезет? — Джеймс, — говорит Моника неожиданно твердым голосом. — Закрой уже рот. Он смотрит на нее во все глаза, но не находит причин для возражения. В общем-то да, пасть надо бы захлопнуть. Они склоняются над сканом снова, и Моника нервно водит пальцем по подписям, перебирая и перечитывая их заново. Джеймс вслушивается в ее голос, во все глаза смотрит на распечатку, на смазанные строки, на палец Моники, ведущий сверху вниз, и что-то копошится в его голове, но нужная деталь никак не встает на место. Помощь приходит оттуда, откуда он и ждет. — Ты имя пропустила, — замечает Рэйвен бесстрастно. Моника растерянно моргает: — Ничего я не пропускала! — Пропустила. Вот здесь. Даже когда Рэйвен замечает это, ему и Монике нужно, чтобы она ткнула пальцем в саму строку, чтобы подложила линейку под имя, которое упорно ускользает от любого взгляда — видимо, как и мешок с тряпьем на чердаке ускользал от полиции. И даже так он с трудом читает: — Уильям Костнер. — Кто это? — хмурится Моника, хватая свой список и вглядываясь в него. — Да быть не может! Я когда писала, дважды перепроверила всех! — Как чердак, — неожиданно для себя говорит Джеймс. Моника закатывает глаза: — Вас, может, вдвоем на этом чердаке запереть, чтобы вы в пыли там извалялись и станцевали от радости? Подеритесь еще за право упоминать чертов чердак! — Чердак, — послушно отзывается он и к своему удивлению видит, как уголки губ Росс дергаются, прежде чем она добавляет: — Чердак. — Чердак. — Чердак у вас обоих рухнул, — ворчит Моника. — Два неверлендовца. Кто это такой вообще? — Я его не помню, — честно говорит Джеймс. — Может, спросить у кого? Не просто так же мы его имя увидеть не могли! — Не просто так, ага — фыркает Моника. — Он наверняка колдун, и дело совершенно не в том, что я сплю по пять часов, готовясь к конкурсу по математике, а ты вечно читаешь через строку! — Рэйвен, — поворачивается он, невольно признавая, что на войне хороши все средства до последнего. — Скажи ей! — Сказать что? — Что мы не просто так не видели это имя! — Ну да, меня же это сразу убедит, — ехидно вставляет Моника. — Еще попроси ее сказать мне, что я должна тебе деньги карманные отдать, так я сразу выгребу все, что есть. Джеймс, не глупи. Ты не можешь обвинять человека в чем-то лишь потому, что у тебя голова дырявая! — У полиции тогда тоже поголовно дырявые головы, — огрызается он. — Это ты как объяснишь?! — Всякое бывает, — тушуется она. — Может, они невнимательно проверяли? — И собакам наверняка лениво было работать, да? — Хватит! — Моника едва не вскакивает со стула. — У нас пока нет никаких доказательств, Джеймс. Ладно, хорошо, это выглядит подозрительно, но мы же в это ввязались не ради детективного азарта! Нам нужны… не знаю, улики? Свидетели? Что-нибудь! — Мы поговорим с ним! — А дальше что?! — Он признается! Моника молча смотрит на него, и Джеймс чувствует себя круглым дураком — тупее железных баков, наверняка в них постучи, и звук будет не таким гулким, как от его головы. Да пусть этот Кан… Китчер? — имя снова вылетает из головы — и признается, хоть рубашку на себе порвет, толку от этого? Гораздо вероятнее, что отопрется. Проклятье. — Поговорить с ним нужно в любом случае, — неожиданно вмешивается Рэйвен. — Просто увидеть его. Он мог и не убивать, верно? Голос ее, впрочем, не звучит уверенно. Он звучит пусто, словно из Рэйвен за несколько дней успели вынуть душу и помотать по всем кругам Ада прямо по Данте; Джеймс не успевает открыть рот, как Моника поворачивается к ней: — Ты в порядке? Выглядишь неважно. — Недостаток железа. Бывает. — Я могу с ним поговорить, — вворачивается Джеймс, но Моника саркастически фыркает: — Чтобы он бежал до самого океана? Ну уж нет. — Тогда кто с ним поговорит? Ты, что ли? — Я, — вдруг говорит Рэйвен, и, глядя в ее светлые глаза, Джеймс может только пожать плечами. В любом случае непохоже, что она собирается покрывать этого Уинтерса — но перепроверить за ней не помешает; и не собирается он отпускать Рэйвен расспрашивать потенциального убийцу в одиночку, потому что второй труп за неполные два месяца никому не нужен, тем более ему. Джеймс не хочет думать об этом, но он ведь в долгу перед ней, правда? Хотя бы за разбитые костяшки пальцев. Хотя бы за правду о Джессике. — Ладно, решили, — Моника поднимается со стула. — У меня дополнительные, так что не ждите. Идеи будут — напишете. Только про чердак не болтайте до вечера. — Чердак! — кричит он ей в спину, не сдержав ухмылку. Моника, не оборачиваясь, показывает ему кулак. И они остаются наедине с Рэйвен. — Ты меня ужасно пугаешь, — говорит он неожиданно для самого себя. — Могу понять. — Если я тебя сегодня еще не взбесил… — Почти. — Я старался. Рэйвен неопределенно хмыкает: — Я заметила. Джеймс тяжело вздыхает, собирает листы в папку, чтобы чем-то занять руки, потому что сложно смотреть в глаза Росс и после всего, что он наболтал, о чем-то просить. Но он должен — Моника ведь не сделает этого сама. — У Моники… паршивый отец, — начинает Джеймс медленно, старательно подбирая слова. Рэйвен рушит все его усилия на корню: — Я знаю. — Чего?! — он вздрагивает. — Это… это твои?.. — Нет, — глаза у Рэйвен уставшие. — Джессика говорила. Разумеется. — Ты ведь можешь ей помочь? — спрашивает он тихо, и, когда он совершенно этого не ждет, плотину прорывает. — Слушай, я знаю, что я тот еще придурок и что мы, ну, сейчас не ладим. Но если ты можешь ей помочь, пожалуйста, помоги, Росс. Она хочет себя убить! Она ведь не доживет… да ни до чего не доживет! Рэйвен смотрит на него спокойными безучастными глазами мертвеца, и когда он уже готов сдаться, вдруг спрашивает: — А ты? — Что я? — У тебя тоже проблемы с отцом, разве нет? На мгновение он теряется — к чему она ведет? Да, с отцом они не ладят, но это даже не близко тот же кошмар, в котором Моника жила и в который вернется. Отец хоть не лупит его почем зря, не заставляет переписывать тетради с помарками и участвовать в каждом конкурсе, какой проводится среди учащихся. Затем ему кажется, что он понимает. — Ты думаешь, я боюсь своего отца? — Нет, — отвечает Рэйвен. — Мне пришло в голову, что ты упорно не замечаешь в себе хорошего, а стоило бы. — А ты заделалась в школьные мотиваторы? — И не думала, — она поднимает рюкзак с пола и отряхивает пыль. — Я это к тому, что ты даже не подумал просить за себя. Отвечая на твой вопрос — я не знаю. Может быть, я смогу что-нибудь придумать для нее. Может, нет. — То есть ты не будешь больше ничего отрицать? — бросает он ей в спину. Рэйвен слегка вздрагивает, не оборачиваясь: — Разве есть смысл? Она уходит, оставляя его последним в арт-галерее, так же, как пару недель назад — но в этот раз Джеймс смотрит ей в спину, и почему-то Рэйвен впервые за долгое время кажется ему совершенно одинокой.