Золото и уголь

Моника слушает учителя вполуха, только записывает, не в силах сосредоточиться — мысли едят ее заживо, грызут, как собаки кость; возможно, они близки к убийце Джессики, возможно, и нет — что бы там ни было с их расследованием, она может думать только о том, что отец сделает с ней, если она провалится на состязании, если именно с этой новости начнется ее возвращение домой. Скучает ли он по ней? Скучает ли он по дочери, на которой можно сорваться, если выдался неудачный день, и прикрыть это заботой об ее будущем? Какая разница? У нее что, появился выбор? Внезапно даже вес ручки кажется ей совершенно неподъемным, и она, выпустив ее из пальцев, утыкается взглядом в тетрадь, совершенно оцепенев. Монике кажется, что весь свет померк, что кто-то заслонил окна непроницаемыми шторами, что все на этом свете закончилось и нет смысла даже попытаться пошевелиться. Что у нее впереди, кроме отломанных спичечных головок в стакане с водой? В тот раз она хотела выпить смесь прямо перед приходом отца — чтобы он увидел, чтобы остановил ее, чтобы одумался и перестал бить; в тот раз она струсила и судорожно прибиралась последние пятнадцать минут обратного отсчета, смывая воду с фосфором в унитаз и сгребая деревянные огрызки в непрозрачный пакет. Моника раньше считала, что ей сказочно повезло: отец даже не заметил пропажу коробка спичек — но сейчас думает, что зря отказалась от идеи. Даже если бы он ничего не понял, даже если бы не успел прийти — для нее все было бы кончено. Она не узнала бы жизнь за пределами своей тюрьмы, не понадеялась бы вырваться; воистину счастье таится в неведении. Моника вздрагивает, когда на ее парту падает чужой рюкзак — дополнительное занятие по подготовке закончилось, все уже собираются. Надо бы и ей. До следующего занятия есть время, можно не торопиться, но найти место потише все-таки нужно: слишком часто в последнее время ее бросает из беспечности в слезы, не хотелось бы устраивать истерик у всех на глазах. Это упадет еще одной монетой в копилку и без того хлипкого терпения ее отца, может быть, сломает хребет верблюду. Но хребет скорее сломают ей. Моника не знает, чего ради идет в комнату через уголок достижений — слишком большой это крюк, слишком дурацкая идея — но замирает перед оригиналом вставленной под стекло петиции в поддержку панд, с екающим сердцем рассматривает первую подпись — самой Джесс — и зачем-то пытается найти в списке то самое ускользающее имя. — Привет, — слышит она голос и не сразу понимает, что обращаются именно к ней. Потом до нее доходит: это голос Эмили, соседки Джесс. Наверное, ей что-то надо. Всем что-то надо. — Привет, — отвечает Моника, поворачивая голову и отмечая, что Эмили сильно похудела за месяц — не как человек, следящий за весом и считающий калории, а скорее как умирающий от голода анорексик. Раньше она такой не была — кажется, в другой школе Олдридж даже дразнили за пухлость. Впрочем, наверняка дразнили и здесь, и Моника бы знала об этом, если бы ей не было все равно. — Ты тоже пришла к ней? — спрашивает Эмили тихим, дрожащим голосом. — Что-то вроде того. — Я слышала, ты хочешь написать о Джессике статью. — Да, — Моника смотрит почти заинтересованно. Интересно, кто уже успел растрепать? Эмили не из тех, кто в курсе всех слухов и дел, до нее доходит как до утки — на седьмые сутки. Неужели пансион уже гудит от этой новости? — Откуда ты знаешь? — Я… — она заметно теряется. — Извини, я не выспрашивала. Так получилось. — Что получилось? — спрашивает Моника, насторожившись. Эмили смотрит на нее несчастными глазами: — Мистер Браун сказал. Пожалуйста, не говори никому. — Не скажу, — автоматически отвечает она. — Ты хочешь прочитать статью? Извини, я еще не… — Я просто хотела сказать, что Джессика была чудесной! — перебивает ее Эмили, чуть ли не захлебываясь словами; особого восторга в ней, однако, не видно: только отчаяние человека, готового сигануть с крыши. — Если ты захочешь сказать о ней это, я… — Чего? — спрашивает Моника, похолодев. — Ты вроде не была к ней так уж привязана, нет? У Олдридж начинают дрожать губы, и Моника, пытаясь сориентироваться, хватает ее под локоть и тащит к туалету — не бог весть какое убежище, но подальше от любопытных глаз. Будет глупо, конечно, если сейчас выяснится, что Эмили и есть убийца — но если это так, то она прикончит и Монику, а разве самой Монике есть что терять? В конце концов, она никогда ничего и не имела. — Я ее ненавидела, — шепчет Эмили, когда Моника, не зная, что еще делать, усаживает ее на подоконник. — Так ненавидела. Так злилась. За то, что такая идеальная, за то, что над ней не смеются. Я все думала, почему ей все так легко досталось? Она над статьями никогда не сидела, сколько я, но на все конференции ездила она! Я… И начинаются слезы. Моника знает, что в таких случаях нет никаких рецептов и панацей — остается только ждать, пока поток не иссякнет сам по себе. Уже потом можно предложить и холодную воду, и зеркало, и платок. — Я нашла, — Эмили заикается. — Нашла ритуал. С волосами и… и… и всем таким! И я сделала! Это я! Это я-а-а! Из… из… из-за меня-а-а! — Тихо, — говорит Моника мягко, думая, что прекрасно понимает, почему Рэйвен не сказала ничего про Олдридж ни ей, ни Джеймсу — Эмили может обвинять себя сколько угодно, но не она пробила череп Джессики арматурой и не она жевала батончики у баков во дворе. И кто знает, до чего девочку в те дни мог довести издерганный, нервный Джеймс, у которого со всеми чердаками, что со своим, что с пансионским явно особые отношения. — Ты не виновата. — Р-р-рэйвен тоже ска-сказала! — Эмили пытается давить всхлипы, но у нее не получается. — О-о… она спросила, а я ей, — вхлип. — Я расск-расс-рассказала! — Ну, вот видишь, — Моника заставляет себя улыбнуться — Если главная наша ведьма говорит, что ты ни в чем не виновата, значит, ты точно ни в чем не виновата. Это просто совпадение. — А-а вдруг нет! — Олдридж медленно затихает, но судороги истерики все еще пробегают по ее телу. — Вдруг я! — Нет, — спокойно говорит она. — Не ты. А какой-то ублюдок в подворотне. — Х-хорошо, — Эмили сглатывает. — Если и ты так считаешь… — Считаю, — Моника прикидывает риски, но решается. — Ты точно хочешь помочь мне написать статью? — Д-да! Да! Что угодно! — Тогда расскажи про Джессику что-нибудь. То, что не связано с ее наградами и всяким таким. — А разве, — Эмили сглатывает, все еще дрожа, и принимает протянутый Моникой платок. — Вы же были подругами. Ты наверняка больше, — вздрагивает. — Больше про нее знаешь. Нет? — У нас многие классы были разными, — качает головой Моника. — Мы были подругами, — какая-то ее часть фыркает: ты смеешься, что ли, у Джессики не было друзей. — Но вот на уроках почти не пересекались. — А, — Олдридж кивает, отходит к зеркалу, чтобы умыться холодной водой. — Ну да. Точно. — Может, у вас было что-то творческое в последние недели? — бросает Моника наугад, не зная, что делать, и попадает в цель: Эмили слегка оживляется. — Да, — в голосе ее звучит искреннее тепло. — К нам на литературу заходил мистер Браун, он предложил нам написать сочинение на свободную тему. Так получилось, что мисс Грант заболела, и он вызвался подменить. Он очень разносторонний. И красивый, думает Моника, сдерживая мрачную улыбку — еще спугнет. Понятное дело, чего Эмили понесло: влюбилась в учителя, хотела быть к нему ближе, а тут идеальная девушка, даже не трудясь, забирает себе то, что ты так хочешь. Люди и из-за меньшего с ума сходят. — И что Джесс написала? — А? — Эмили потухает. — Она не успела. Сдача была, ну, после… после… После того, как ее убили, хочет сказать Моника, сытая по горло стыдливыми умалчиваниями, но лишь стискивает зубы. Привыкай к молчанию и послушанию, дома отец не станет слушать твои ехидные ответы. Смерть смертью, но есть разница между отмытым трупом и трупом, на лице которого еще остались синяки и ссадины. — Все были такие потерянные, знаешь, — Олдридж тихо вздыхает. — Даже этот… ну… не помню имя… ходил по двору в других ботинках. Он всегда ходил в одних и тех же с этой толстовкой, а тогда коричневые вместо черных нацепил. Моника чувствует, как по спине пробегает холодок. — У него фамилия как-то на «К» начинается, да? — спрашивает она почти небрежно, страшно жалея, что не додумалась выписать чертово имя на листок. Эмили кивает: — Да-да. Китчнер? Нет, как-то по-другому. Извини, я… — Все хорошо, я поняла, о ком ты, — лжет Моника. — Думаю у него тоже поспрашивать о Джесс. Для статьи. Слушай, может, он с ней общался? Не знаешь? — Ну, — Эмили морщит лоб. — Н-нет. Наверное, нет. Я как-то и не помню. Он, знаешь, совсем незаметный. Чердак, вдруг хочет ляпнуть Моника, но сдерживается. Ей интересно, не черные ли ботинки были в том проклятом пакете, и почему этот загадочный неуловимый парень просто не выбросил всё, завернув в пару пакетов побольше? Но, проносится вихрем в ее голове, полиция ведь ушла и ищет в другом месте, а пакет с чердака он забрал. Кто поручится, что он уже не выбросил единственные улики против себя? Кто может точно сказать, что пока она тут строит из себя журналистку и следователя в одном лице, этот Уэйн или как его там не свел все ее усилия к нулю? Монике страшно хочется вскочить с места и бежать искать этого Уилбурна, Уинтерса, как бы его ни звали на самом деле — непонятно даже зачем, может, просто трясти и выспрашивать, пока он не расколется, упорно закрывать гештальты, завершать их проклятое расследование, чтобы несколько недель спустя уехать домой с чистой совестью. Чтобы умереть с чистой совестью. С другой стороны, думает она, Рэйвен определенно будет нужна в этом разговоре — что бы Джеймс ни бормотал и как бы от нее ни шарахался, дело не в магии и прочей чуши, просто Росс достаточно внимательна и не отвлекается на посторонние вещи. Но даже если это колдовство, размышляет Моника, если слухи правдивы, и в третьей арт-галерее живет настоящая ведьма — что с того? Она ведь на их стороне, верно? Моника утешает Эмили привычными словами, помогает ей поправить волосы и одалживает тоналку, чтобы замаскировать круги под глазами; раньше она бы не сделала этого — со всеми этими волнениями Монике и самой косметики в последнее время не хватает — но сейчас ей определенно нечего терять. Что бы ни ждало ее дома, долго это не продлится. Самое главное сейчас — удержаться на хрупком островке своего одиночества, не верить никому, кто попытается отговорить ее или предложить другой план; Моника знает, что от отца ей не убежать никуда, кроме как на тот свет. Впрочем, может, он за ней побежит и туда, чтобы дотащить обратно за волосы от самого чистилища? Она давит неуместную ухмылку. Когда Эмили уходит, рассыпаясь в благодарностях и заверяя, что она готова будет на все, лишь бы помочь Монике дописать эту злополучную статью, ей остается только кивать, улыбаться и благодарить в ответ, в сотый раз заверяя, что Эмили не могла быть ни в чем виновата; Моника наблюдает с подоконника, как за Олдридж закрывается дверь, проверяет время — надо бы поторопиться, скоро начнется второй предмет — и не может заставить себя сдвинуться с места. Она так устала от всего этого. На кой черт Джесс вообще устраивала весь этот цирк, зачем пряталась, неужели все было бы настолько плохо, если бы она хоть ей и Джеймсу обо всем рассказала? Всего капелька правды — и вот Джессика уже не лежит в закрытом гробу, изувеченная арматурой, Моника не уезжает домой на встречу с отломанными спичечными головками, а Джеймс не оказывается неплохим парнем, а остается просто мрачным драчуном, от которого можно шарахаться безо всякого стыда. Всего капелька правды, и все оставалось бы так просто. Моника знает, что это несправедливо: в конце концов, люди не лгут просто так, Джессике и самой явно приходилось несладко, но обида обычно не разбирает правых и виноватых. Монике лишь отчаянно хочется свой хрупкий мирок обратно — но здесь и сейчас ей остается лишь иметь дело с тем, что от него осталось. Она медленно поднимается на ноги, потягивается и небрежно закидывает сумку на плечо. Все домашние задания готовы, все темы изучены, беспокоиться не о чем; если она сегодня и будет рассеянной, не беда, успеет нагнать. А если и не успеет — какая разница? Моника представляет, как дико это может звучать, но неожиданно мысль о скорой смерти внушает ей только чувство глубокого спокойствия; словно она превратилась в морскую русалку, словно плывет где-то на глубине, там, где ее никто уже не достанет, там, где она может спрятаться ото всего, что могло причинить ей боль. Осталось лишь нырнуть на глубину — и все будет настолько хорошо, насколько может быть; Моника рада, что все эти годы провела почти взаперти: ей нечего сказать о том, как прекрасен мир за пределами ее родного дома и пансиона, ей не о чем тосковать. Другие страны для нее останутся лишь надписями на глобусе, она никогда не увидит их, не прикоснется ни к песку пустыни, ни к водяной кромке водопада — но, с другой стороны, и терять ей совершенно нечего. Она не понимает, почему на глаза наворачиваются слезы, но и размышлять ей некогда. Остается аккуратно стереть их и выйти из туалета навстречу тем каплям жизни, что у нее еще остались.