Золото и уголь

Рэйвен не чувствует себя вымотанной, несмотря на то, что выглядит как привидение из фильмов ужасов. Скорее, опустевшей. Без привычного шепота Кая по углам, без его обвинений она чувствует себя почти слепой, почти потерянной: тени по углам падают с изнанки или с реальности? Шелест старой пленки ей кажется или он должен быть предупреждением? Раньше третья арт-галерея жила собственной жизнью, а теперь, когда она заперла Кая в осколке зеркала, все в ней опустело, и у Рэйвен нет никаких сил для того, чтобы наполнить ее хоть каким-то подобием жизни — да и если начистоту, она никогда не умела этого толком. В ее детстве они с отцом бесконечно скитались по огромной стране, оставшейся в памяти Рэйвен набором картинок из какого-то пыльного альбома, искали применение своим силам, и пусть это были счастливейшие года ее жизни, Рэйвен не может не признавать, насколько же убог был их быт. И насколько опасно было их занятие. В те годы ей как-то приснился сон — вещий, она могла сказать это наверняка, отец учил ее отличать проявления дара от простой мешанины воображения — и Рэйвен проснулась на изодранном диване в слезах. Она рассказала отцу все, рассказала про защитный круг, в который он не успеет войти, про тварь с изнанки, которая разорвет его на сочащиеся кровью куски и, рыдая, просила закончить все это. Разумеется, он отказал. — Птенец, — мягко сказал тогда Эван Росс, гладя ее по голове. — Я понимаю. Мы оба можем умереть в любой момент, но мы помогаем людям. Мы не можем оставить их без помощи, понимаешь? Я не могу. Но, может, мы могли бы… — Нет! — крикнула она тогда, поняв, что он хочет предложить: отправить ее куда-нибудь подальше, отыскать дальних или близких родственников; как бы Рэйвен ни боялась своего сна, отец был для нее всем миром, и разлучаться с ним она не хотела ни при каких обстоятельствах. — Мы справимся, — улыбнулся тогда Эван Росс той улыбкой, которая впоследствии часто приходила ей в кошмарах в психиатрической клинике. В последний раз он улыбнулся ей так, когда успел втолкнуть Рэйвен в защитный круг, в который сам не успел войти — а потом была только кровь, только внутренности, только ужас, на который Рэйвен смотрела, не в силах отвести глаза. Такой ее и нашли утром: сидящей в меловом круге лишь в нескольких шагах от изуродованного трупа, забрызганной кровью с ног до головы, оцепеневшей, выплакавшей все слезы, какие у нее были. После того дня изнанка стала куда как враждебнее, и защищаться приходилось всеми способами, какие она могла придумать. После того дня она оказалась в клинике, в которой нельзя было менять расположение вещей и перестраивать место под себя. А потом тетя Дженис забрала ее, отдала большую комнату с видом на горы и предложила сделать в ней что-нибудь, что угодно, что ей захочется. Но Рэйвен ничего не хотелось. Она не приносила себя в места, в которых жила — и даже Кай притаскивал в третью арт-галерею больше жизни, чем она сама когда-либо могла. Но теперь он заперт. И закопан. Рэйвен должна бы считать, что исправила собственную ошибку — если бы не ее глупый призыв, Кай бы оставался на изнанке весь целиком, не преследовал бы убийцу Джессики по всем зеркалам, не доставал бы из его души все подряд, что мог отыскать; если бы не Кай, возможно, Айронвуд все еще была бы жива. Может, и нет, кто может сказать наверняка? Часть ее жаждет пойти и откопать зеркало, заглянуть в него, увидеть выломанные кости и привычное жалобное выражение искореженного лица — просто чтобы вернуть вещи на круги своя, чтобы не оставаться в непривычной тишине, чтобы вновь обороняться словами старых книг от того, что Кай так упорно протаскивал в мир по самой своей природе; Рэйвен подавляет эту мысль. В пансионе действительно есть другой человек с даром, и она не имеет права подвергать всех еще большей опасности, чем та, что уже исходит от убийцы. Понять, обладает ли этот незнакомый ей Костнер даром, она сможет и без Кая — легко будет увидеть новичка, не умеющего работать с изнанкой, рвущего ее вместо того, чтобы надрезать. Каю тоже легко было влезть в его отражения и шептать ему, думает Рэйвен. Впрочем, может, он действительно не шептал — молчание может быть страшнее любых слов. Быть снаружи арт-галереи все так же слегка непривычно, но, пожалуй, она может справиться с этим. У нее не так много занятий сегодня, потому что большинство направлено на развитие ее художественных навыков, и лишь несколько нацелено на возможное поступление в медицинский колледж. Раньше бы она подумала, что это к лучшему, что теперь она сможет быстрее вернуться обратно в третью арт-галерею, но теперь ей не кажется, что это то место, куда она хочет возвращаться. У нее есть другое. Гораздо важнее. За пределами пансиона. — Рэйвен? — голос тети Дженис звучит привычно тепло; Рэйвен, бросив сумку в угол комнаты, залезает на подоконник. — Что-то случилось? — Нет, — неуверенно отвечает она, не зная, что еще сказать. — Ты просто никогда не звонила днем, если это не выходные, — смеется тетя. — Ладно-ладно, ты хочешь поговорить? — Я не знаю, — отзывается Рэйвен задумчиво. — Наверное, спросить. Не то чтобы она была действительно обязана, но Джеймс попросил ее о помощи, пусть и не для себя — и Монике эта помощь определенно не помешает; Рэйвен не видит ее мыслей так же отчетливо как раньше, когда само присутствие Кая усиливало ее возможности, но и то, что она может разглядеть, внушает тревогу. — Да-да? — Ты когда-нибудь сбегала из дома? — Один раз, — Рэйвен по голосу слышит, что тетя улыбается, и отчего-то у нее сжимается сердце. — Я ужасно разозлилась на родителей и сестру и убежала куда глаза глядят. Нашли через пару часов. А почему ты спрашиваешь? — Я не понимаю, насколько это просто или сложно. И не знаю, как быстро ребенка найдут. — Но зачем тебе это? Рэйвен не знает, что ответить: Моника определенно не собирается сбегать: как и все запуганные дети, она считает отца всесильным и по-детски верит в то, что стоит ей сделать шаг в сторону, и он узнает об этом. То, о чем Рэйвен думает, совершенно немыслимо, да и небезопасно, но на другой чаше весов только ее нестабильные способности, которые ничего не изменят в долгосрочной перспективе и сделают только хуже Она вдруг осознает, о чем думает — о постоянном вмешательстве, о почти бесконотрольном использовании дара, о жизни, полной помощи и спасения, как та, что вел ее отец — о такой жизни, которая приводит к смерти быстрее любой другой. Рэйвен уже пообещала себе не вмешиваться, держаться подальше от всего, что может поколебать ее спокойствие, и чем она сейчас занимается? — Ты хочешь кому-то помочь, — проницательно замечает тетя Дженис. — Могу сказать по своему опыту, Рэйвен, что спрятаться от полиции очень сложно, так что этот вариант лучше не рассматривать. — Я понимаю. — Что-то произошло? — Нет, — Рэйвен задумывается. — Хотя скорее да. Но я пока не обдумала всего. Не могу сказать. — Хорошо, — в голосе тети звенит тревога. — Но будь осторожна, ладно? — Я буду. — Помни, что ты не одна. Я всегда с тобой. — Знаю, — говорит Рэйвен почти шепотом. Каждый раз, когда она слышит это, ей становится тяжелее: отец всегда говорил так перед очередным делом, сказал и перед тем, как его разорвали на куски. — Пока. — Пока. Рэйвен бессмысленно смотрит на экран телефона, не в силах решить, что же именно она должна сделать. Помощь Монике сама по себе может поставить под удар многих людей — но если оставить все как есть, Моника действительно не проживет тех нескольких лет, что остались до ее совершеннолетия; в конце концов, Рэйвен уже допустила одну смерть тем, что не задавала никаких вопросов и не предлагала вариантов решения — частично она же и ответственна за то, что Джессика умерла от рук своего неведомого друга, пусть вина и лежит больше на Кае, чем на ней. И все-таки… Все-таки… В голову ей лезут совсем уж глупые мысли: может, спрятать Монику на изнанке? Может, тайно вывести ее из школы тем же путем, каким воспользовалась Джессика? Может быть, изменить мысли и чувства ее отца, когда он приедет, пусть на несколько часов и рискуя при этом отдать себя на прокорм изнаночным тварям? Рэйвен не мешает мыслям бессмысленно копошится в голове — рано или поздно они, возможно, переплетутся во что-то внятное и целостное — лишь сидит и рассматривает стены. Раньше она нечасто сидела в комнате, так что она почти незнакома ей, и рассматривать узор обоев пока еще интересно. В некоторых местах стыки неровные, и рисунок нарушается — Рэйвен достает из рюкзака блокнот с зарисовками, открывает его на чистой странице, сама не зная, что именно собирается рисовать; рука выводит первую линию самостоятельно, остается не мешать самой себе. Вопреки ожиданиям, рисует она не Кая. Рисунок переплетается и залезает на разворот, слишком свободный, чтобы Рэйвен могла загнать его в рамки и границы. На бумаге медленно возникает зеркало — то, которое она никогда не видела, но уверена в его существовании. Рэйвен следит за возникающей картиной с замиранием сердца: она видит человека перед зеркалом, видит, как отражение лжет ему, как искажает облик, как ухмыляется ему в лицо. Рэйвен видит, как человек поворачивает голову, видит, что его руки дрожат, и прежде чем человек обернется и увидит ее, захлопывает блокнот. Картины не перестают оживать в ее голове, и приходится снова взять карандаш. Рисунки возникают сами собой, Рэйвен не нужно прикладывать совершенно никаких усилий; ржавые баки осыпаются пылью, когда парень на зарисовке бросает на землю обертку от батончиков, неверное изображение Джессики в лужах дрожит, когда он хватает арматуру и когда кровь брызгает во все стороны, отражение ухмыляется ему, когда он плачет над телом — но само лицо расплывается, словно водой брызнули на краски. Он так привык прятаться, что даже не умеет показываться на глаза, даже не понимает, где заканчивается обычная незаметность и начинаются укрывающие всё края изнанки. Он не понимает ничего. Рэйвен убирает блокнот в рюкзак, бросает карандаш куда попало и запрокидывает голову, закрывая глаза. Ну разумеется, он даже не понимал, что делает, не чувствовал влияния извне. Именно потому он и был идеальной целью для кого-то вроде Кая — Рэйвен умела защищаться, умела отделять свое от чужого, и ее нельзя было заманить дальше, чем она сама хотела идти. Она встает с подоконника, бросает быстрый взгляд на рюкзак, но решает не брать с собой ничего, кроме телефона на случай, если ей понадобится связь. Она пока не знает, как отвечать на просьбу Джеймса, но почти уверена в том, что делать с их расследованием. Надо только взять след. Сейчас это почти просто. Подпись на оригинале петиции выглядит еще более тусклой и незаметной, чем на скане, пытается прижаться к любым другим буквам — не заметишь, если не знаешь точно, куда и как смотреть. Рэйвен следует за росчерком ручки, невольно прикрывает глаза, кончиками пальцев касаясь стены. Кая с ней теперь нет, и никто не отгонит людей с ее дороги, чтобы никто не помешал — право слово, будто бы не Кай мешал больше всех своим нытьем — однако Рэйвен не рискует открывать глаза и сталкиваться с реальностью, боясь потерять смутный след, мерцающий то тут, то там. На прошлой неделе, когда она подошла к опасностям изнанки слишком близко, изгнание Кая спасло ее от охоты, вновь растворило ее силуэт в глазах всех, кто так ждал ее в тенях и отражениях — однако теперь, когда Рэйвен упорно идет по следу, оставленному лишь на изнанке, все может вернуться, промелькнуть в коридорах необычно высоким силуэтом, возникнуть в любом зеркале, и она мысленно просит о том, чтобы след быстрее закончился. И он приводит ее к мужскому крылу, приводит к двери комнаты, на которой под прозрачной пленкой закреплены две фамилии. Рэйвен знает — если она откроет эту дверь, то сможет зайти в комнату и увидеть то самое зеркало, из которого Кай смотрел на Уильяма, в котором копировал его отражение и изменял его. Если она поищет тщательнее, то меж складок изнанки отыщет тот самый пакет, полный окровавленных вещей, пакет, который Уильям никак не может решиться выкинуть, лишь бы не лишиться последней памяти о Джессике. Однако Рэйвен не войдет. След старый, и даже на двери его присутствия слишком мало для кого-то действительно живущего здесь — вряд ли его забрали домой, но, видимо, Уильям сейчас где-то за пределами пансиона. Рэйвен задумчиво осматривается, запоминая расположение комнат, чтобы не приходилось цепляться за отблески в следующий раз и, избегая зеркал, отправляется в третью арт-галерею. Ей нужно подумать. О Уильяме, который оказался просто игрушкой в руках афкорга, чему, конечно, никто не поверит, о Джеймсе, который наверняка пойдет за ней, не в силах оставаться в стороне, когда речь идет об убийце Джессики, о Монике, которая наверняка уже отсчитывает дни до собственной смерти — и о том, что же делать ей самой в этом чудовищном переплетении. Когда Рэйвен открывает блокнот в галерее, она видит, как побледнели все выведенные острым карандашом линии, как прямо на глазах медленно выцветает штриховка — и ей остается только наблюдать за тем, что еще не исчезло, зная, что вопреки всем расхожим фразам, никто сейчас не смотрит на нее ни с изнанки, ни с листов блокнота.