Золото и уголь

В конце этого долгого дня, полного событиями до самых краев, Джеймс может лишь сидеть и прикидывать, когда именно он понял, что все идет совершенно не так. Может быть, днем, когда Рэйвен собрала их в галерее и прямо предложила пойти к Уильяму — да, точно, вот как его зовут! — всем вместе и поговорить с ним втроем? Моника тогда только неопределенно пожала плечами, а вот Джеймс ужасно воодушевился, зная, что все равно не сумел бы проследить за Рэйвен так, чтобы она не заметила; и они обговорили детали, до которых самой Рэйвен, кажется, и не было никакого дела. Нет, кажется, тогда все еще в целом шло неплохо. Скорее, все пошло не так в тот момент, когда они постучались в комнату Костнер-Уинтерс в действительности вместо своих фантазий, и дверь им открыл сам Уильям. *** Джеймс смотрит на него и не знает, что сказать; Уильям весь какой-то нескладный и неловкий, слегка перекошенный то ли на одну, то ли на другую сторону — наверное, его когда-то дразнили за сутулость, невольно думает Джеймс. Смотреть на него прямо сложно, смотреть мимо неловко, а спрашивать, не он ли убил Джессику — и вовсе верх идиотизма. Моника, кажется, тоже не уверена, что им делать, только мнется около него и сжимает в руках цветную папку, которую непонятно зачем притащила снова. Похоже на то, что только Рэйвен чувствует себя почти в своей тарелке. Наверное, это похоже на ее пресловутую арт-галерею: так же жутко и странно, почти реальность, чуть-чуть нет. Да и Уильям, если присмотреться, выглядит таким же потусторонним, как Рэйвен, чем не парочка? Чем не парочка убийц? — Привет, — говорит Рэйвен так спокойно, словно они трое не подозревают Уильяма в убийстве, а просто зашли попросить конспекты. — Можно мы войдем? Есть разговор. Уилл пропускает их, не задав ни одного вопроса — даже почти обязательное «да кто вы такие вообще, чего надо и на черта приперлись» — и они неловкой толпой маленьких утят вваливаются в комнату, до боли стандартную, кажется, такую же необжитую, как и любая другая из пустых в недостроенном крыле. Все тут как-то блекло, кажется, даже обои выцвели, пусть и переклеивали их на рождественские каникулы, и Джеймс не уверен, за что тут можно зацепиться взглядом. Он невольно ищет глазами тот самый пакет, но, конечно, не находит ни черта. Уильям кивает им на кровать, а сам присаживается на вторую. Джеймс думает, начать ли разговор самому или дождаться, не сделает ли этого кто-то другой; даже вспоминает и перебирает вопросы, которые они обсуждали в галерее полчаса назад. — Это тебя я видел, — неожиданно говорит Уильям, смотря на Рэйвен с любопытством. — Ты рисовала меня. — Скорее всего, — отвечает она так, словно они давние друзья и болтают о совершенно привычных вещах. Опять их ведьмовские штучки, наверное. — Мы пришли… — начинает было Джеймс, но Рэйвен, вскидывая руку, перебивает его: — Где пакет? — Что? — Уильям неуверенно моргает, теряя всякий намек на жизнь и словно выцветая следом за своей комнатой. Джеймсу кажется — не смотри он на Уилла сейчас, не увидел бы его. — Ты знаешь, о чем я. — Может, и знаю, — он поникает, почти скукоживается на своей кровати, как захиревшее растение. Джеймс невольно думает, что такого он даже бить бы не стал — парень и без того страшно жалок, куда добавлять ещё? Моника нервно сжимает его пальцы в каком-то неясном подобии предупреждения — или она просто ищет защиты, кто знает. — Я спрятал. Никто не найдет. — Я — найду, — отзывается Рэйвен тоном, похожим на угрозу. Уильям пожимает плечами: — Ты — наверное. Повисает неловкая тишина. Джеймс мрачно думает, что вот они собрались как в конце детективов в одной комнате и теперь даже не понимают, что говорить и делать несмотря на всю подготовку; Пуаро было гораздо легче — его хотя бы все слушали, едва он глазами сверкнет, а не перебивали просто так. С другой стороны, у них что, есть настоящие доказательства? Пока Рэйвен не выполнит свою угрозу и не найдет чертов пакет, у них на руках нет ничего, кроме подозрений. — Я могу найти, — говорит Джеймс неожиданно для самого себя. — Можно просто перевернуть тут все вверх дном. Полиция справится. — Нет, — вяло отзывается Уильям, словно засыпая на середине слова. — Никто не найдет. Джеймсу хочется ответить что-нибудь резкое и хлесткое, но, с другой стороны, полиция прошляпила этот пакет на чердаке, кто поручится, что не прошляпит здесь? Все козыри на руках Рэйвен, но она почему-то не спешит доставать их. Она заодно с этим ублюдком, что ли? Что делать, если это так? Но нет, вряд ли, будь она с ним заодно, она бы даже не стала раскрывать им с Моникой ничего с самого начала, осталась бы странной девочкой из третьей арт-галереи и никем больше. Хотел бы он этого? Джеймс и сам не знает. — Почему ты это сделал? — вдруг спрашивает Моника прямо. Он слегка вздрагивает: даже с учетом того, как она сжимает его руки — словно пытается запястья переломать — Джеймс едва не забыл о ее существовании. — Ты ведь был другом Джесс, да? — Да. — И она просила тебя доставать ей сигареты? — Да. Уильям не выглядит заинтересованным, растерянным или напуганным — только потухшим и безучастным ко всему на свете. Джеймсу хочется встряхнуть его, посмотреть, есть у него что-то внутри, или Уилл действительно такой же пустой мешок, каким кажется; руки ужасно чешутся, и если бы не Моника — специально она что ли его держит? — он бы действительно приложил его обо что-нибудь потверже. — И ты ее убил? — голос Моники дает петуха, пальцы на его запястьях сжимаются еще сильнее, хотя казалось бы, куда еще, и Джеймс замирает, не пытаясь отцепить ее от себя: вот он, момент истины. Сейчас они узнают все точно, сейчас догадки превратятся в факты, и лишь бы не спугнуть откровенность Уильяма лишними словами и движениями. Впрочем, непохоже, что он собирается прятать хоть что-либо. — Да, — говорит он так же тускло, как и до этого. И мир замирает. Джеймс не понимает, что делать теперь с этим знанием, куда бежать и куда нести. Моника записывала разговор на диктофон, как обещала, или забыла? Почему Рэйвен выглядит настолько безразличной, будто ей плевать, что только что в ее присутствии убийца Джесс признал себя? Плевать ли ей на самом деле? — Зачем? — едва слышно спрашивает Моника. Уильям смотрит нее во все свои водянистые глаза, растерянно, словно загипнотизированный. — Я не знаю. Джеймс не выдерживает — одним движением поднимается на ноги, с трудом выдирая руки из пальцев Моники, но на его пути встает Рэйвен: — Стой. Вопреки своим ожиданиям, он не может просто отпихнуть ее с дороги и пойти разбивать костяшки пальцев об лицо Уильяма; может быть, это еще один из ее фокусов, может, нет, но ему остается только замереть перед ней и смотреть сверху вниз. Сегодня Рэйвен выглядит куда лучше, чем на прошлой неделе, но нечто пугающее в ней остается — увидишь один раз, и уже не сможешь увидеть что-то еще. Чертова ведьма. Он ждет, кажется, чего угодно — что Рэйвен вытащит из-под кровати Уилла тот самый пресловутый мешок, что просто встанет в дверях, чтобы никто не убежал, что вырубит кого-нибудь из них, чтобы спасти Уилла — или напротив, оттащит ублюдка прямо к полиции, но вместо всего этого… — Держи, — вдруг говорит Рэйвен, поворачивая голову и протягивая Уильяму ручку, завернутую в вырванный из тетради лист бумаги. — Я не буду останавливать. Я понимаю. Уилл смотрит на нее почти с надеждой, почти с радостью, а лист принимает с благоговением пилигрима, нашедшего свою святыню — и неожиданно кидается вон из комнаты. Джеймс наконец-то отмирает от странного оцепенения — или, думает он, просто Рэйвен надоело его держать: — Он убежит! Ты его отпустила! — Нет, — отвечает Рэйвен грустно. — Он не убегает. — Тогда что он делает? — спрашивает Моника, слегка вздрагивая. — Заканчивает все это. Он все-таки выбегает следом, наплевав на девчонок: надо догнать этого выродка, заставить заплатить за все, призвать к ответу нормально, что бы там Рэйвен ни думала; куда бежать, он не знает, нервно мечется от одного коридора к другому, пока в его голову не приходит наипростейшая мысль: убежать можно лишь из самого пансиона и, скорее всего, только одним путем. Кляня себя за тупость, Джеймс выбегает во двор и, задыхаясь, ищет взглядом Уильяма, ожидает, что увидит его взбирающегося на ржавые баки, уходящего из пансиона тем же путем, что и в ту роковую ночь, но тот угол двора пуст. Он подходит поближе — рассмотреть пыль — но по двору внезапно разносится чей-то вопль: — Смотрите! Джеймс поначалу не понимает, куда смотреть, озирается вокруг, как дурак — но едва его взгляд падает на Эмили, бледную, как мел, как до него неожиданно доходит, что может означать фраза «заканчивать все». Он задирает голову, но успевает увидеть только сам прыжок. И, разумеется, то, что остается после. Крики сливаются в какофонию, учителя выбегают из дверей и пытаются организовать что-то похожее на порядок, но Джеймс не может отвести глаз от того, что осталось от убийцы Джессики и перестать думать, не это ли самое осталось от самой Джесс в той подворотне; называется ли такое справедливостью? Можно ли сказать, что Уилл получил по заслугам? Его имя неожиданно легко возникает в памяти, и Джеймс повторяет сам себе — Уилл, Уилл, Уильям Костнер — не понимая, на кой ляд ему нужно все это. Память словно возвращается к нему обрывками, кусочками джинсы, клочками хлопка. Он ведь видел Уильяма рядом с Джессикой, вдруг понимает Джеймс, и далеко не раз — просто никак не мог запомнить; кажется, он как-то даже видел, как Уилл отдает ей сигареты. Джеймс поворачивает голову, отчего-то уверенный, что сейчас увидит Рэйвен — и не ошибается. Она стоит в дверях пансиона, такая же бледная и спокойная, как обычно, и смотрит на него ничего не выражающим взглядом, а он совершенно никак не может понять, боится ли он ее или все-таки хоть немного сочувствует — не ей самой, а лишь той твари, которой она может стать. *** Спустя несколько часов после второго «происшествия» за неполные два месяца Моника лежит на своей кровати, закинув ноги на стену, и размышляет. Она не знала, чего ожидать на самом деле, поэтому ожидала буквально всего: что этот Уэйн-Уинтерс — Уильям! — набросится на них с самого порога с топором наперевес, что собьет их с ног и убежит куда-нибудь подальше, что будет отпираться до последнего, разбивать вдребезги их шаткие построения из допущений и возможностей; никакое из предположений не оправдалось уже с самого начала. Они распланировали все, что могли, еще в третьей арт-галерее, но, кажется, эти планы были нужны только Монике, потому что все остальные не выказывали никакого интереса к ним: Джеймс хорохорился и ходил взад-вперед, не в силах усидеть на одном месте, а Рэйвен безразлично рассматривала рисунки в своем блокноте, изредка вставляя пару слов. В конце концов даже Моника плюнула на все возможности и предложила уже идти, если никто не передумал. Таких не нашлось. *** Монике стыдно признаваться в этом, но Уильям по-настоящему пугает ее. Он даже ничего не делает — просто открывает дверь и смотрит на них пустыми глазами — а Монике уже хочется убежать подальше и зарыться поглубже; скорее всего, у нее попросту разыгралось воображение, или она в свое время перечитала страшилок, но Уильям кажется не кажется ей человеком. Он кажется ей пустым телом, двигающимся, как курица с отрубленной головой — на рефлексах и инстинктах. Но ведь с людьми это не работает так, правда? На кровати — слава богу, что не кровати самого Уильяма, а его соседа — она сидит как на иголках, цепляется за руки Джеймса, не в силах даже немного разжать хватку. Вопросы вертятся на ее языке, кислят, как шипучие конфеты, но она не в силах выдавить их из себя. Сама комната, кажется, подавляет и поглощает ее, и если бы не Джеймс рядом, она бы убежала и плевать на все расследования. Она забыла включить диктофон, вдруг понимает Моника, но никто бы сейчас не заставил ее отпустить Джеймса, чтобы достать телефон. К черту это все. Моника замечает под ногами Уильяма что-то темное, но в следующую секунду это пропадает. Она, едва слушая, пытается вспомнить, что же ей это напомнило — и вдруг понимает. Пакет. Осознание того, что они действительно сидят напротив убийцы Джесс, придает ей хоть какой-то храбрости, и Моника выдавливает из себя слова. Уильям отвечает на все ее вопросы. Даже на самый главный. Моника не может не задать следующий. — Зачем? — Я не знаю, — отвечает Уильям, смотря на нее пустыми глазами зомби, и в это мгновение Джеймс к ужасу Моники выдирает пальцы из ее рук и поднимается. Острое чувство страха и потери накрывает ее, и она готова броситься за ним, уцепиться за плечи, локти и шею, за что угодно, лишь бы он не оставлял ее в одиночестве. Но он все-таки вырывается. Когда Джеймс выбегает следом за Уильямом, Моника поворачивается к Рэйвен: — Что происходит? — Я дала ему ручку и бумагу. — Я видела, — говорит Моника, чувствуя, что непонятный страх отпускает ее — Уильям сейчас далеко и не может ни причинить ей вреда, ни смотреть на нее пустыми нечеловеческими глазами. — Зачем? — Для записки, — отвечает Рэйвен, и до Моники доходит. — Он… собирается прыгать? — Ты, кажется, тоже собираешься. У Моники пропадают все слова. Откуда она знает? Неужели Джеймс, зараза, сболтнул? Судя по всему. Но зачем? Они с Рэйвен вроде сейчас на ножах, не та ситуация, чтобы делиться чужими секретами. — Я хотела предложить тебе кое-что, — говорит Рэйвен вдруг. И Моника слушает ее с замирающим сердцем — до той самой секунды, пока двор пансиона не взрывается криками, и она не понимает, насколько все это глупо и бессмысленно на самом-то деле. *** Рэйвен почти точно знала, кого они найдут и потому все, что остается ей вечером, когда шум утихает, а все чувства теряют блеск и новизну — усталость. Остальные ждали убийцу, маньяка, интригана, кого угодно — но она догадывалась, что может остаться от человека после того, как он слишком глубоко погрузился в собственное отражение, измененное афкоргом. В этом и была вечная опасность изнанки, в этом и была суть всех ее тварей — не сожрать, так изуродовать, не убить, так сломать; потому, когда они сидели в третьей арт-галерее и придумывали варианты развития событий, Рэйвен почти не участвовала: настоящих вариантов было не так уж много, и они не нуждались в подготовке. *** Когда Уильям открывает им дверь, она видит перед собой не человека, но пустоту, заключенную в чье-то тело; он выпит до дна, вырван из самого себя и оставлен медленно угасать. Рэйвен говорит с ним, угрожает, пытается придумать любой способ воскресить в нем давние чувства, еще жмущиеся по краям бездонной ямы, но все это почти бесполезно. Остается последнее, что она может предложить. Рэйвен останавливает Джеймса, почти не прикладывая усилий: толку от его гнева сейчас не будет, Уильям не отзовется ни на него, ни на доброту. Слишком страшно он упал, и Рэйвен никогда не нужны были напоминания об этом — но она всегда может стать такой же; стоит дать изнанке шанс заменить тебя собой, и обратная дорога будет тяжела, если вообще будет. Это был тоже один из уроков отца. Рэйвен искренне жаль, что у Уильяма не было никого похожего на Эвана Росса. — Держи, — говорит она, протягивая заранее заготовленные бумагу и ручку. Уильям сам знает, что написать и у кого просить прощения, она ему тут не советчица; и тем не менее, Рэйвен бы тоже предпочла смерть всему тому, что ожидает Уильяма за пределами пансиона, как только его преступление выйдет на свет. — Я не буду останавливать. Я понимаю. Она и вправду понимает, каково это — и на лице Уильяма отражается бледный проблеск радости. Джеймс набрасывается на нее, как дикий зверь и, как и со всяким зверем, Рэйвен останавливает его усилием воли; впрочем, это не мешает ему кинуться следом за тем, кто единственный в ответе за все, что произошло за последние два месяца — если быть точнее, единственный по эту сторону мира. — Что происходит? — спрашивает Моника растерянно, и Рэйвен видит, как тени и призраки, которых Уильям таскал с собой, отцепляются от нее и позволяют дышать. — Я дала ему ручку и бумагу. — Я видела. Зачем? — Для записки, — говорит она, и Моника отшатывается с выражением ужаса на лице. Странным выражением для той, кто уже считает дни до собственной смерти. — Он… собирается прыгать? — Ты, кажется, тоже собираешься, — отвечает она. Рэйвен не уверена, как сказать ей, как объяснить, о чем Джеймс попросил ее, как предложить единственный вариант, который она сумела придумать — и потому вместо многих слов выбирает несколько нужных: — Я хотела предложить тебе кое-что. Моника молчит и слушает, когда Рэйвен, медленно подбирая слова, объясняет: отъезд на некоторое время, возможно, что-нибудь еще, самое главное держать ее подальше от отца все те годы, что остались до ее совершеннолетия. У Моники будет образование, она сможет решать сама, куда ей идти… Крики из двора встряхивают Монику и заставляют перебить Рэйвен: — Нет, — говорит она тихо, тоном человека, принявшего окончательное решение. — Я не хочу. Ты говорила, что заставила Джеймса ничего не чувствовать, верно? Заставь меня тоже, если действительно хочешь помочь. — Это опасно, — предупреждает Рэйвен, но, как и все люди, не видевшие изнанку в глаза, Моника лишь кривится: — Отец для меня опасен больше всего остального. Рэйвен уверена, что это совершенно не та помощь для Моники, на которую Джеймс рассчитывал — но это определенно единственная помощь, которую Моника сможет принять. Потому выбора у нее не остается.