Блаженны голодные

- «Уволен с позором за покушение на убийство и девиацию», - Мика прочитал это вслух, слишком громко. – Девиация. Что это, по-твоему, значит? - Это значит заткнись на хер, - рявкнул Билл. – Это личное письмо. - Личное письмо, лежащее на самом видном месте, чтобы все могли его прочитать. Похоже, именно этого ты и добивался. - Тихо ты! – прорычал Билл, оглядываясь на лагерь. Он никого вокруг не видел, но всё же. Мика наклонился к нему с мерзкой улыбкой на лице: - О, я понял, понял. Я буду нем, как могила, друг мой. Но тебе стоит поостеречься. У других не такие широкие взгляды, как у меня. - Всё не так… Мика кивнул. - О, конечно, дружище, конечно. Я тебе верю. А другие поверят? Билл потянулся к письму и сумел выхватить его из руки Мики. Он торопливо скомкал его, чтобы засунуть обратно в карман, и зашагал прочь. Билл никогда не знал, что делать с Микой. Он не вполне доверял этому подонку, но то, что он говорил, иногда казалось разумным; а ещё он раздражал Моргана, что Билл обычно считал плюсом. И Датч, похоже, доверял ему. По мнению Билла, это было неплохо, но все же не делало Мику меньшим подонком. Всё ещё злясь, он пару раз прошёлся по лагерю. Нагорье Подкова. Новый лагерь, всё то же старое дерьмо от остальных. Он ощутил знакомое страстное желание порвать письмо в клочья, но желание прошло, как всегда. Это была единственная вещь, которая осталась у него с дней военной службы, пистолет и униформу он давным-давно заложил в приступе отчаяния, и чем бы ещё не являлось это письмо, оно было доказательством того, что он был в армии. Что однажды он был лейтенантом Биллом Уильямсоном. Люди вокруг него не проявляли к нему заслуженного уважения, это было ясно уже потому, что именно ему было поручено раз в день отвязывать О'Дрисколла и вести его под дулом пистолета в кусты рядом с лошадьми, стоя на страже, в то время как О'Дрисколл прикрывал себя так хорошо, как только мог, и занимался своими делами. Билл всегда ловил себя на том, что разглядывает эти худые плечи, эту дрожащую спину. Была в этом парне какая-то чёртова слабость и нервозность, и это практически провоцировало Билла ударить его. Билл сопротивлялся этому желанию. Иногда. Потом Билл отводил его обратно к дереву и крепко привязывал. Мальчишка вечно издавал какие-то протестующие звуки, когда он стягивал его запястья верёвкой. Поначалу эти звуки бесили Билла, потом он привык к ним. Затем он начал ждать их. Сердился, когда не слышал их. Однажды он затягивал верёвку, пока не услышал их, и остановился лишь тогда, когда О’Дрисколл застонал. Билл издал сдавленный смешок. Настолько сдавленный, что сам удивился. Глаза О'Дрисколла широко распахнулись, и он повернулся к Биллу. Биллу не понравилось это выражение внезапного понимания на его лице. Как будто бы О’Дрисколл знал о нём всё, чёрт бы его побрал. Билл приставил нож к его шее, только чтобы заставить исчезнуть этот понимающий взгляд. На следующий день он оставил его мариноваться у дерева весь день, без перерыва. После этого, когда его освободили в следующий раз, парень был очень покладистым. Все еще нервным, более нервным, чем когда-либо, но покладистым и послушным. Больше не доставляющим никаких хлопот. О’Дрисколл всё ещё умолял всех женщин (кроме этой дамочки Адлер) дать ему еды, и Моргана умолял тоже, по какой-то смехотворной причине, но к этому моменту он уже перестал просить кого-либо еще. О'Дрисколл часто смотрел на Смита в первые дни, должно быть, тот казался ему дружелюбным, но, похоже, бросил это безнадежное дело, потому что Смит не смотрел ему в глаза, не разговаривал с ним и даже не проходил через этот богом забытый уголок лагеря. И О’Дрисколл не умолял Билла. Не то чтобы Билл хотел, чтобы он умолял. Не то чтобы Билла вообще заботило, что делает этот О’Дрисколл. Но сегодня, после обмена любезностями с Микой, оглядывая лагерь, он увидел, что единственным, кто мог их услышать, был О’Дрисколл. Он направился к нему. О'Дрисколл поднял голову и, вздрогнув, выпрямился, прижавшись к дереву, словно надеялся, что вот-вот исчезнет в нем. Все, что Билл мог видеть сквозь завесу сальных волос, падавших ему на лицо, были глаза – дикие, бегающие, как у испуганной лошади. - О'Дрисколл, - сказал Билл, обходя дерево кругом. - З-здравствуйте, мистер, - пробормотал тот, едва выговаривая слова. - Ты подслушивал меня, О’Дрисколл? – спросил Билл. - Н…нет, – проговорил О’Дрисколл. - А я думаю, подслушивал. - Ну, я… я… - он всё ещё бормотал отрицания, когда Билл сократил расстояние между ними. Вцепился в его плечи так крепко, словно вместо пальцев были крючья для мяса. - Ты собираешься рассказать другим эту грязную ложь обо мне? О'Дрисколл отшатнулся, по-видимому, не понимая, что он натворил, чтобы навлечь на себя все это. Он зажмурился, как будто это могло что-то изменить. - Нет, сэр! Нет! И...и все равно никто не поверит, если я что-то скажу про вас. На секунду в Билле что-то смягчилось. Может, из-за мимолётного осознания того, что Билл занимал в банде более высокое положение, чем этот О’Дрисколл. Кажется, змеиному языку О’Дрисколла удалось проложить путь к его сердцу. - Думаешь, ты умный? Так, О’Дрисколл? О’Дрисколл сделал такое лицо, словно его впервые в жизни так явно обвинили в этом. - Нет, сэр. Билл вдавил пальцы в его плечи глубже, затем отпустил их. - Я служил в армии. Я честно выполнял свой долг. Точно так же, как я делаю здесь больше, чем должен. В отчаянии О’Дрисколл кивнул: - Д-да. Конечно, всё так. - Тебе же лучше будет, если ты скорее заговоришь, О’Дрисколл. Если не заговоришь, мы с тобой хорошенько позабавимся. Судя по виду О’Дрисколла, он решил, что безопаснее всего сейчас ничего не ответить. По крайней мере, на это у него ума хватило. Билл толкнул его обратно к дереву с такой силой, что у того затряслась голова. - И хватит отвлекать меня! Он схватил винтовку и отправился в дозор, радуясь возможности сосредоточиться на чём-нибудь простом. Несколько дней спустя, когда Билл снова был в дозоре, незадолго до заката, в лагерь вернулись Смит и Хавьер, а вместе с ними МакГуайр, целый и невредимый. Шумный и самоуверенный, как всегда. - Леди, утрите слёзы! – заорал парень, скатываясь с лошади Смита. – Шон МакГуайр вернулся к вам! Женщины в лагере зароптали, насмешливо, но дружелюбно – дружелюбнее, чем они бы вели себя с Биллом, если бы ему вздумалось сказать что-то вроде этого. Шон вернулся из Блэкуотера. Билл считал этого мальчишку умницей, пусть и не особенно его любил, и потом, он был одним из них. Они снова все вместе. Датч приветствовал Шона с распростертыми объятиями и обратился с речью к собравшимся вокруг него людям. Билл никогда не мог толком запомнить содержание речей Датча, в отличие от чувств, которые они пробуждали в нём – уверенность, сопричастность, переполняющие его душу. На этот раз он был почти уверен, что Датч сказал что-то вроде того, что они не изменили себе, что они никогда не бросят в беде члена своей семьи, и что они спасли одного из своих от уз плена, от тирании страны, которая заковывает свободных людей в цепи. Похоже, никто, кроме Билла, не заметил, как О'Дрисколл слегка вскинул голову и уставился на Датча с открытым от ужаса ртом. Когда Датч объявил вечеринку открытой, Билл в первую очередь взял себе бутылку пива, и в течение ночи выпил ещё несколько. Он бездумно шатался от главного костра к маленькому костру разведчиков, оттуда – к столу у вагона с провизией, и неожиданно ввязался в спор с этим умником Дядюшкой. Он не помнил хорошенько, с чего всё началось, и в чём было дело, но запомнил, чем всё закончилось – он толкнул смеющегося Дядюшку, перебрасывая его через стол, и заорал: - Ты ни черта не знаешь про армию! Билл поднялся на ноги так быстро, что слегка пошатнулся. Дядюшка разразился хохотом: - О-о, зато Уильямсон чего-то там знает! Он нерешительно замахнулся кулаком на Дядюшку, а затем, шатаясь, отошел от стола и направился к фургону. Он взял себе ещё пива, и затем долго стоял там, в тени вагона. Он уставился на что-то на разделочном столе – на корку хлеба, которую кто-то не доел на обед. Он постоял, пошатываясь, потом взял корку. Хотел откусить кусочек, но вместо этого глотнул пива. Прикончив бутылку, он уронил её на землю. Шатаясь из стороны в сторону, он побрёл к мёртвому дереву, к которому был привязан О’Дрисколл. О'Дрисколл сгорбился, наполовину скрывшись в тени. Если бы Билл не искал его специально, он бы его и не заметил. - Чего ты тут делаешь, О'Дрисколл? Тот поднял голову и поморщился: - А на что это похоже? - Не строй из себя умника, О'Дрисколл. - Я не умник, я просто голоден, - отозвался тот и вздрогнул, как будто понял, что сам напрашивается на грубость. Билл бы врезал ему, да только он всё ещё держал в руке кусок хлеба. - Думаешь, мне стоит быть помягче с тобой, О'Дрисколл? – он склонился над ним, обхватил рукой его горло. Он мог чувствовать, как пульс О'Дрисколла бьётся под его пальцами. - Нет… Ладонь Билла крепче обхватила его горло, потом разжалась, и он провёл ей по его волосам, оттягивая их, пока не услышал недовольный стон. Глаза О'Дрисколла широко открылись, и он смущённо отвёл взгляд. Похоже, это напугало О'Дрисколла сильнее, чем рука, сжимающая глотку. Биллу нравилось ощущать исходящий от него жар. Жар, страх и стыд. - Ты уродлив, как задница мула, - пробормотал Билл. О’Дрисколл извивался в его руках; он выглядел испуганным, и это было хорошо. - Я… я ничего не могу поделать с тем, как я выгляжу. Билл огляделся вокруг, как будто кто-то мог застукать его поблизости от О’Дрисколла с хлебом в руках. Но никто не обращал на них внимания. Началась новая песня, и все направились к костру, чтобы присоединиться. С внезапным любопытством он взглянул на хлеб. - Ну чего тебе? – прошептал О’Дрисколл. – Почему ты не можешь просто оставить меня в покое? Билл грубо запихал хлеб ему в рот, и О’Дрисколл позволил ему. Хлеб лежал на открытом воздухе несколько часов и успел зачерстветь, но это была еда, и О’Дрисколл был так благодарен, что казалось, из-под его коротких ресниц вот-вот прольются слёзы. Он проглотил хлеб, едва прожевав, едва прикоснувшись к нему языком, потом слегка приоткрыл рот. Билл хотел увидеть этот взгляд снова, так что он оторвал ещё один кусочек хлеба, поднёс его к лицу О’Дрисколла и подождал, пока тот наклонится к нему с остекленевшими, жадными глазами – а потом в последнюю секунду резко отдёрнул хлеб прочь, не дав мальчишке схватить его зубами, и рассмеялся, радуясь разочарованному стону, вырвавшемуся изо рта О’Дрисколла. Он привык управлять людьми с помощью грубой силы и орудий насилия – пистолетов, взрывчатки, ножей и топоров. Ему бесконечно нравилось делать людям больно, чтобы ничто даже не посмел подумать, что Билла легко сломать, что у него есть слабое место. Он бы с удовольствием перепробовал все эти способы с О’Дрисколлом. Но было что-то особое в том, чтобы, погрузившись в тёмное пьяное забытье, мучить человека куском чёрствого хлеба. Он ещё немного подразнил О’Дрисколла, а затем, едва только ему показалось, что О’Дрисколл сдался, утратил интерес к игре и отвернулся, Билл запихнул руку с куском хлеба ему в рот, и О’Дрисколл снова ел с его руки. Он обхватил губами кончики пальцев Билла, и Билл ощутил в равной мере восторг и отвращение от того, с каким бесстыдством О’Дрисколл посасывал его пальцы, собирая с них крошки, с каким отчаянием его рот искал последние кусочки еды. Билл оторвал ещё один кусок хлеба и затолкал пальцы ему в рот. О’Дрисколл и это проглотил. Чувствуя себя всё смелее, всё любопытнее, Билл протолкнул пальцы глубже в его рот. Неловкое чувство пронзило его внутренности, когда он заметил, что О’Дрисколл скривился, но продолжал слизывать остатки сухого хлеба с его пальцев. Билл затолкал пальцы глубже, настолько глубоко, что это было уже жестоко. О’Дрисколл давился, пытался отодвинуться. И это разрушило наваждение, заставило Билла осознать сквозь пьяный дурман, что его пальцы во рту О’Дрисколла. - Господи, О’Дрисколл, да что с тобой не так, чёрт возьми? Он ударил его по голове и выдернул пальцы из его рта, вытер их о когда-то белую рубашку О’Дрисколла. - Я не… - проговорил О’Дрисколл, пытаясь выдернуть запястья из верёвок. В пылу опьянения и головокружения Билл не мог понять, то ли он старается отстраниться, то ли пододвинуться ближе. – Это ты начал… - Боже. Я думал, все О’Дрисколлы с девиациями, но теперь я точно видел всё. - Я не О’Дрисколл! – вырвалось из пересохшего рта О’Дрисколла. – И не кто-то там, кем ты ещё меня назвал! Билл отшатнулся, запрокинул голову и выдавил из себя смешок: - О’Дрисколл, ты тронутый, если думаешь, что можешь заставить меня предать Датча, чёрт возьми, - После этого он снова наклонился к нему, сгрёб в кулак его воротник, притягивая его ближе: - Скажешь хоть одной живой душе… - Господи, да не скажу я! Просто оставь меня в покое! - Я слежу за тобой, - сказал Билл, чувствуя, что говорить, не запинаясь на каждом слове, становится сложнее, чем следовало бы. Биллу всегда становилось лучше после того, как он заставлял кого-то слушаться, но в этот раз это не остудило его голову так, как надо. Он оступился, накормил О'Дрисколла - хотя и не собирался этого делать, но сделал. Билл снова думал об этом – а вовсе не о жалобно кричащем парне под ним, не о горячем дыхании на кончиках пальцев – и не мог понять, почему он это сделал. Иногда выпивка заставляла его вести себя странно. Ночь достигла своего пика, и опьянение окончательно овладело им. Он направился к палатке, которую делил с Ленни и Хозией, но был так пьян, что едва добрался до ящиков, сложенных у стены палатки, как тут же налетел на них, и в полном облегчении опустился на землю. В руке у него все еще был зажат кусочек хлеба, последний кусочек, от которого откусил О'Дрисколл, и, не раздумывая, он поднес его ко рту и съел, почувствовав вкус слюны на том месте, где были губы О'Дрисколла. Хлеб и в самом деле был не очень. И он всё ещё ощущал тепло рта О'Дрисколла на своих пальцах, оно всё ещё обжигало его, словно сколько бы он ни вытирал руку, это тепло он стереть не мог. Но вот он уже растянулся в грязи, и вращение вокруг него улеглось настолько, что он смог заснуть, и ему больше не нужно было думать. В конце концов, Билл наверняка не вспомнит завтра ничего из этого. О’Дрисколл, наверное, вспомнит, да кого это волнует?