Блаженны голодные

На следующий день Шон спал почти до заката, потому что он, на хер, свободный человек. Он потянулся, вспоминая всё, что произошло прошлой ночью, и почувствовал, как его лицо растянулось в широкой дурацкой ухмылке. Он знал: Карен его любит. Всегда любила, у этой девчонки подгибались коленки от одного его вида. А после этой ночи коленки подгибаются не у неё одной. Это уж точно было лучше, чем сидеть в маленькой импровизированной тюрьме в лагере Айка Скелдинга. Он вскочил со своего спального мешка. Был уже день, и он мог подвигаться, чем он и занялся. Спотыкаясь, он подошел к фургону и взял себе корку хлеба и кусок жирной баранины, а также немного подливки со дна котелка. Самое то после пьянки. Он огляделся по сторонам, чтобы узнать, кто ещё есть в лагере. После прошлой ночи почти все двигались вяло, стараясь скрыть похмелье, или до сих пор отсыпались, так что Шон решил поглазеть по сторонам, и на лагерь, и на всех, кто в нём находился. Место, которое они подыскали, было симпатичнее, чем лагерь возле Блэкуотера. Воздух был более свежим и прохладным. Вещей, правда, было поменьше – они побросали, что могли, в повозки и убежали, спасая свои жизни. Но всё равно Шон никогда не видел ничего более симпатичного. Он ухмыльнулся и прислонился спиной к разделочному столу. Жуя еду, он услышал за спиной тихий стон, раздавшийся от мёртвого дерева позади фургона. Когда вчера Хавьер и Чарльз довезли его до лагеря, он заметил пленника. - Кто это, чёрт возьми? – спросил Шон, подойдя к нему. – Вы начали брать заложников, пока меня не было? - Пленный О’Дрисколл. Мы держим его на воздухе и заставляем голодать, пока он не будет готов говорить. Этот маленький засранец уже двадцать дней молчит, - объяснил Датч. - О’Дрисколл? Вам ведь так не хватало ирландца, да? Датч фыркнул: - Не особенно. Вряд ли он на самом деле ирландец, по крайней мере судя по тому, как он говорит. А говорит он целыми днями, но никогда не открывает рот, чтобы сказать что-нибудь полезное. - Ничего похожего на нашего Шона, - сухо сказал Хозия. - Эй, разве можно так разговаривать со старым другом, вырванным из когтей смерти? Затем Хозия пихнул его, затем Шон обнял его, и Хозия крепко прижал его к себе. Потом он выпил ещё несколько раз, а после оказался на старом ящике из-под мыла, говоря речь перед всем лагерем. Потом началась вечеринка, и он ни разу не вспоминал о пленнике снова до этого момента, когда он стоял в лучах послеполуденного солнца и смотрел, как голова О’Дрисколла болтается между его плечами, пока он похрапывает во сне. Шон решил познакомиться. О’Дрисколл или нет, морят его голодом или нет, бессмысленно делать что-то настолько жестокое, как отказывать парню в обществе Шона. Он подошёл поближе, всё ещё вытирая корочкой хлеба бараний жир со дна жестяной миски. При ярком дневном свете он смог разглядеть О’Дрисколла чуть получше. Ровесник Шона, может, чуть старше, с теми же длинными всклокоченными волосами и бородой, которая, кажется, уже стала необходимой униформой бандитов О’Дрисколла. - О’Дрисколл в нашем собственном лагере. Какая честь. - А? - О’Дрисколл встрепенулся и поднял голову. Смущённые глаза сощурились, глядя на незнакомца. – Эй. Ты новенький, да? Пожалуйста, я ужасно хочу есть. Шон мог бы оценить оптимизм этого парня, но О’Дрисколлов он ни за что не ценил, из принципа. Он усмехнулся: - На твоём месте я бы помалкивал. О’Дрисколл скорее получит от меня пулю в лоб, чем еду. О’Дрисколл вздохнул и снова повесил голову. - Я пришёл только чтобы познакомиться. Ну, так как тебя звать, О’Дрисколл? – спросил Шон. Он собрал куском хлеба последние остатки подливки со дна миски и отправил его в рот. - Киран, - ответил юноша, пристально глядя на миску, и его голос мучительно дрогнул. – Киран Даффи. - Вот как, Киран Даффи. Это ирландское имя, насколько я помню. А Датч пытался меня убедить, что ты не больше ирландец, чем Артур. - Мои родители… - проговорил Киран, поднимая голову, со слабой надеждой от мысли о том, что между ними есть что-то общее. – Я родился здесь… в Америке… но мои мама и папа… приехали из Ирландии. - Что ж, всегда приятно встретить другого парня, чья семья приехала со старушки-родины, - он похлопал О’Дрисколла по плечу. – Колм, наверное, тоже так думает. О’Дрисколл отпрянул от его прикосновения. Шон не так давно был на его месте, и он не был особо впечатлён им. Он бы снова вступил в бой против всей личной армии Айка Скелдинга. Шон не испытывал особого уважения к тем, кто попал в плен и не превратил жизнь своих тюремщиков в ад. Это был вопрос элементарного достоинства. Но, оглядев его с ног до головы, Шон почувствовал, что понятия «достоинство» и «О'Дрисколл» не очень-то сочетаются. - Ты Шон, верно? – голос парня был дрожал и срывался. – Тот, кто был в плену? - Ага. В плену у целой армии, во как, и гляди, кто из нас до сих пор не сдался? - Это и вправду что-то, - проговорил О'Дрисколл почти серьезно, прежде чем понизить голос: - Послушай, я на самом деле очень голоден. - Готов поспорить, что так. А мне-то что? - Слушай, ты должен понимать, через что я прошёл. Шон дочиста вылизал миску из-под рагу и бросил её под ноги: - Ты себя со мной не равняй, понял, О’Дрисколл? - Я просто хотел сказать, ты пережил такое… Он встал лицом к лицу с О'Дрисколлом, и не важно, что тот был немного выше, этот парень испуганно смотрел на Шона снизу вверх. - Не сравнивай себя со мной. Ты и я, мы ни капли не похожи. А если бы были, твои дружки О’Дрисколлы уже пришли бы спасать тебя. Но они не приходят, так? О’Дрисколл вздохнул: - Да. Ладно. Хорошо поговорили. Больше в нём не было ничего интересного, а у Шона был миллион идей получше, чем бы заняться в первый день после возвращения в лагерь. Остаток дня Шон провел в приятном полупьяном состоянии, травя байки о том, как тяжело пришлось ребятам Айка Скелдинга побороться, чтобы схватить его, и какого жару он им задал в лагере. А ещё он много ел. Здесь люди жаловались на стряпню Пирсона, но в тюрьме еда была настоящим дерьмом. По сравнению с этим рагу было настоящим пиршеством. Однако люди Айка Скелдинга давали ему что-то поесть. Он не понимал, почему подумал об этом, мимолётно, но подумал. Он яростно оттолкнул от себя эту мысль. Никто никогда не обвинял Шона МакГуайра в склонности к размышлениям. Но иногда ночами он видел сны, очень яркие сны. Они снились ему с самого детства. В одну ночь, спустя несколько дней после возвращения в лагерь, ему приснилось, что он снова в Ирландии, что охотники за головами заполонили улицы города и схватили его, хотя он пока что ничего плохого не сделал, он был ещё ребёнком, но нет, Айк Скелдинг даже слушать его не стал. Он был полон решимости все равно наказать его, хотя Шон был слишком маленьким, чтобы сопротивляться или даже знать, что же он сделал плохого. Он привязал его к дереву и оставил так, пока Шон не состарился, пока не превратился в скелет, который двигался, когда Скелдинг велел ему двигаться. Проснувшись, он долго лежал, глядя в полог своего тента. Он не любил вспоминать прошлое. Тогда никогда не хватало еды, ни ему, ни кому-либо из тех, кого он знал. Но её более чем хватало богачам, некой таинственной, малозаметной группе людей, которых он видел лишь мельком, но постоянно ощущал на себе их воздействие. Он ненавидел богачей. Ненавидел этих грёбаных ублюдков. Не то что бы Шон когда-либо чувствовал особую солидарность с бедняками. Большинство бедняков были просто тупицами, которые были счастливы работать на богачей, быть их послушными прихвостнями. Он стоял на стороне людей, которые сопротивлялись этому, которые брали то, что хотели, которые полностью отвергали игры богачей. Вот почему он полюбил Датча, полюбил его с самого начала. Он не признался бы в этом ни одной живой душе, но там, в лагере Айка Скелдинга, его несколько раз охватывал страх, что банда оставит его на произвол судьбы, решив, что так будет лучше. Он был молод, и он иногда проёбывался на работе, он не стоил риска, и знал это. Он боялся, что даже если они попытаются, будет уже слишком поздно, и он будет повешен. Умрёт как собака, умрёт и ляжет в безымянную могилу. Умрёт, не получив даже шанса пожить. Весь день он продолжал бросать взгляды на О’Дрисколла, привязанного к дереву. Чёрт побери, даже просто посмотреть на этого жалкого уёбка означало вспоминать то, что он вспоминать не хотел. Наверняка именно из-за него ему и приснился тот сон. На самом деле стоило подойти к нему и послать его на хер. Но он отвлёк себя выпивкой. На следующую ночь ему снова приснился этот сон. Не Карен или что-нибудь ещё, что он с наслаждением увидел бы во сне. Ему снилось, что он высыхает изнутри, что Айк Скелдинг морит его голодом. Держит его на открытом воздухе, повешенным на дереве вниз головой. Ни еды, ни воды на протяжении дней, недель, пока от него не осталось ничего, кроме оболочки человека, кроме иссохшей кожи, туго обтянувшей кости. Он не мог отделаться от этого чувства весь день. На следующую ночь он пересекал лагерь и отвлёкся, почувствовав запах готовящегося рагу. Он схватил миску и положил немного, проглотил несколько ложек. Это заставило чувство голода и пустоты в его животе утихнуть. Но потом его угораздило обернуться и посмотреть на О’Дрисколла, и тошнотворное чувство вернулось. Надо бы уйти, но Шон никогда ни от чего не убегал. Он шагнул вперёд. - Эй, О’Дрисколл? Что ты думаешь о богатых? - А? - Богатые. Как ты к ним относишься? - Не знаю. Не очень хорошо? Я пытаюсь поспать. Он засмеялся: - Эй, О’Дрисколл, это первая стоящая вещь, которую ты сказал за всё время. Думаю, за это ты заслужил немного рагу, - он зачерпнул немного ложкой и поднёс к нему. – Как ирландец ирландцу, как пленник пленнику. - Что? - О’Дрисколл смотрел на него так, словно он шутит. Или пытается его подловить. - Что за вопрос? Ты есть хочешь или нет? - Хочу. Господи, хочу. - Ну вот и славно. Так-то лучше, - он поднёс ложку к его губам. Весь дрожа, О’Дрисколл открыл рот. Шон дал ему съесть ещё несколько полных ложек, прежде чем решил, что с него хватит. О'Дрисколл выглядел убитым горем, когда Шон положил ложку на стол, но в то же время он выглядел смущенным. - За что? «Потому что мне снилось, что я умираю точно так же, как, похоже, умрёшь ты, и мне показалось, что это был единственный способ остановить это» было неподходящим ответом, даже в голове Шона это звучало не очень. Он бы умер от смущения, просто сказав это. Вместо этого он ответил: - Потому что каждый заслуживает шанса отпраздновать то, что я вернулся в лагерь. О’Дрисколл нервно взглянул на него: - Ну, тогда для меня это точно праздник. Он проглотил всё, что оставалось в миске. Всё это – отчаяние и благодарность – смутно забавляло Шона. - Вот так, О’Дрисколл. Не говори, что я никогда ничего тебе не давал. Конечно, остальных это не касается, - он кивнул на лагерь. – Им вообще ничего не говори. Он бросил опустевшую жестяную миску на землю, вытащил свою фляжку и поднёс её к губам, сделал большой, обжигающий глоток. - За выживание. Он чувствовал себя очищенным, как будто камень упал с его души. Как будто он мог быть уверен, что больше не увидит сегодня никаких снов. Как будто он сотворил какую-то магию. О’Дрисколл кивнул. - За выживание, - прошептал он. Он смотрел на Шона так, как будто Шон был его ангелом-хранителем, в его отупевших глазах блестела надежда. Это было немного слишком, на это Шон не подписывался, и чтобы прояснить это, он замахнулся кулаком и ударил О’Дрисколла по лицу. О’Дрисколл завалился вперёд, обмякший и задыхающийся, на мгновение повиснув на связанных руках. - За… за что? – спросил он, пытаясь выпрямиться на нетвёрдых ногах. Шон сжал и разжал кулак, разминая руку. - Это чтобы ты не думал, что мы друзья. Это больше не повторится. О’Дрисколл покачал головой: - Ты мог бы просто сказать. Шон рассмеялся: - Увидимся, О’Дрисколл, - сказал он, и ушёл искать Карен, чтобы напомнить ей, что она его любит, и разделить с ней бутылку под звёздным небом.