Блаженны голодные

Мэри-Бет нередко испытывала горькое разочарование от того, насколько реальная жизнь не дотягивает до романов. Даже до самых избитых любовных романов. Особенно до самых избитых любовных романов. Время от времени кто-то из мужчин, обычно Дядюшка, с жаром начинал доказывать ей всю их абсурдность, будто без ленивого старого ворчуна, который указал бы ей на все это, она сама никогда бы не догадалась, что распутные джентльмены, чьи сердца могут быть укрощены только чистосердечными, обедневшими гувернантками, вряд ли встречаются в реальной жизни. Они, казалось, не способны понять, что в этом весь смысл, в разнице между тем, насколько просто всё было на бумаге, и тем, насколько убогой и запутанной была реальная жизнь. Можно подумать, её интересует мнение Дядюшки, человека, который за последние пятнадцать лет работал меньше, чем она сама к тому времени, как ей исполнилось восемь, и его рассуждения о скудости и убожестве женской судьбы. Или о невозможности того, что дочь пирата может полюбить лихого юного бригадира, которого взял в заложники её отец. Это была полная чушь, и Мэри-Бет знала это, и наслаждалась каждым словом. К тому же было довольно забавно отложить книгу и посмотреть на собственную жизнь. Она полагала, что это звучит по-своему романтично – жить с людьми вне закона, людьми, которые могут быть благородными и опасными, глупцами или философами, но только если не обращать внимание на реалии повседневной жизни в лагере, бок о бок с толпой неотёсанных мужчин, большинство из которых – впрочем, не все – не склонны предлагать какую-либо помощь по хозяйству. И всё же в последнее время в её душе поселилось глубокое сомнение, чувство, что они в прямом и переносном смысле движутся назад – прочь от бескрайнего Запада, где царила свобода, к грязному и беспорядочному востоку. Тем не менее, всё это неплохо смотрелось бы на страницах книги. Для того, чтобы понять это, ей хватило одного взгляда на другой край лагеря, на пленника из враждебной банды. Это была вторая причина для тревоги, повод задуматься: неужели Датч окончательно спятил, решив, что это отличная идея – захватить в плен одного из О’Дрисколлов и таскать его за собой из одного укрытия в другое? В прежние времена они никогда не делали ничего подобного. Они держали его здесь вот уже три недели, и всё это время её взгляд был прикован к высохшему дереву позади вагона Пирсона. Трудно было не думать о том, как хорошо это смотрелось бы в качестве декорации к любовному роману. Роману, который она читала бы весь день, ни разу не отложив в сторону. Пленник из одной банды и воровка из другой. Он носил чёрный кожаный плащ – униформу вражеской банды, пыльный и изношенный, чёрный плащ под стать чёрным деяниям, которые принесли этой банде мрачную славу. Но под этим плащом – проблеск белой рубашки, выглядывающей наружу, сверкающий, как белое знамя капитуляции, как платок возлюбленной, крепко сжатый в кулаке воина, спешащего в бой. Мэри-Бэт засмеялась над собой. Вот почему она не писательница. И всё же эта цветистая проза, иногда проносящаяся в её мыслях, когда она сама себе рассказывала повесть о своей жизни, отсекая всё неприглядное, превращая всех вокруг в персонажей, подходящих для любовного романа – эта проза снова начинала мелькать в её голове, когда она смотрела на него. Привязанный к дереву… избитый, но несгибаемый… он был высоким. Выше, чем большинство мужчин в лагере, с длинными тёмными волосами, обрамлявшими бледное лицо… Она даже не хотела думать о том, как в книге описывался бы тот случай, когда он начал плакать после того, как она дала ему воды в особенно жаркий день. Нехорошо было думать так о бедном парне, воспринимать его как персонажа истории, сравнивать его с каким-то выдуманным идеалом. Он был всего лишь мужчиной, похожим на большинство мужчин, которых она встречала в жизни – обычным, голодным, отчаявшимся. Не особенно красивым, или талантливым, или умным. Просто страдающим от собственной несчастной судьбы, в руках других, более сильных мужчин. Но её внимание всё равно возвращалось к нему. Возможно, потому, что она никогда раньше по-настоящему не сталкивалась с О’Дрисколлами – она была уверена, что если она заговорит о своём неуместном увлечении с кем-нибудь из мужчин, они именно это ей и скажут. Но что-то в нём не соответствовало её представлению о бандитах О’Дрисколла. Он казался испуганным, дёрганым, побитым – вполне объяснимо, учитывая его нынешнее затруднительное положение, – но он также поразил ее своей невинностью. Невинностью и добротой в каком-то фундаментальном смысле, который она редко видела в любой банде, с которой работала, или в любом из мужчин, которых она знала в своей жизни. Может быть, дело было в его глазах. И тут она поняла, что ей грозит опасность убедить себя, что она попала в один из своих любовных романов и по глазам мужчины может определить, добрый он или нет. Как будто у нее не было плохого опыта общения с мужчинами, которые на первый взгляд казались достаточно добрыми. Как будто связанный и голодный человек способен на что-то, кроме самых грустных и жалких взглядов на любого, кто посмотрит в его сторону. Но все же она не могла представить себе, чтобы кто-нибудь из мужчин из её банды вёл себя в плену так, как этот О'Дрисколл, с его тихими отчаянными мольбами замолвить за него словечко или сжалиться, как будто это может тронуть банду разбойников. Это вызывало у неё интерес. Она знала, что в банде её считают чересчур милосердной – не то что бы она возражала против такой репутации – но это было просто любопытство, а совсем не истинное милосердие, что подогревало её интерес к Кирану Даффи. Как мог этот парень работать с бандой, которая наводила ужас на шесть штатов, с бандой, которая своей жестокостью превосходила остальные банды, с таким-то характером? Какую роль он мог там играть? Так что она начала всё чаще ходить возле дерева, таскать вёдра со свежей водой к корыту Пирсона. И проходя мимо, она всегда бросала на него взгляды. Он почти всегда стоял, повесив голову, сгорбившись в этой полусогнутой позе, наверняка неудобной для него. Сегодня она не торопилась. Она работала медленно, моя посуду и наблюдая за ним краешком глаза. Она заметила, как он приподнял голову и посмотрел на неё. Когда она наконец закончила мыть посуду, то решила проверить лошадей позади Кирана. Ни одна из этих лошадей ей не принадлежала, но так или иначе это давало ей повод пройти мимо него. Когда она проходила, он поднял голову. - Здравствуйте, мисс, - выдохнул он. Он был вежливым и полным надежды с тех самых пор, как она в первый раз дала ему воды. Тогда она чувствовала себя почти обязанной сделать это, из-за того смутного смущения, которое вызвала в ней Карен, жестоко дразнившая его. Она протянула ему кружку воды после того, как Карен со смехом отказалась сделать это, и заверила его, что Карен на самом деле хорошая девушка. Она и вправду хорошая. Просто на неё много всего навалилось. Как и на всех них. Киран сказал тогда, что если она так говорит, то он верит. Серьёзность его слов поразила её. Конечно, в такой ситуации человек может наговорить чего угодно. Но кажется, он говорил это всерьёз, и он не очень походил на лжеца. Разумеется, никто, даже Мэри-Бет, не верил его клятвенным заверениям, что он ничего не знает о том, где находится Колм О’Дрисколл. Он и вправду поверил её словам насчёт Карен, просто потому, что это были её слова. - Здравствуйте, - сказала она. - Я очень голоден, мисс, можно мне немного поесть? – Он просил так уже три недели, он либо очень настойчив, либо тупоголов. - Я не могу, вы же знаете, - сказала она. – Они слишком пристально за мной следят. Все ожидают от меня, что именно я сдамся и накормлю вас. На мгновение ей показалось, что он хочет что-то сказать в ответ на это, но потом решил подумать над своими словами. - Но вы хотели бы? – наконец проговорил он, в его голосе звучала надежда, и голос этот был ломким, как сухая солома. Она подумала, что он и так никогда не был красавцем, а три недели голода и грязи сделали его лицо измождённым, а глаза – остекленевшими. И всё же в его манере держаться было что-то… милое. Что-то, что пробуждало в ней желание задерживать на нём взгляд. Эта надежда в голосе заставила её слегка улыбнуться. Этот парень казался несчастным и сломленным всякий раз, когда Артур вразвалку шагал мимо и бросал ему грубые насмешливые слова, но даже с ним пленник проявлял эту странную надежду, невинную убеждённость в том, что если он просто найдет правильный способ умолять, главный боец банды может сжалиться над ним. - Мне нравится ваш оптимизм, - искренне сказала она. – И, думаю, я этого хочу, - вздохнула она, оглядевшись по сторонам. - Меня раньше никто не называл оп-ти-мис-том, - сказал он, разбив слово на слоги, как будто впервые произносил его. - Для меня вы оптимист, - краем глаза она заметила, что мимо крадётся мисс Гримшо, и хотя она сомневалась в том, что Гримшо есть какое-то дело до того, разговаривает Мэри-Бет с пленником банды или нет, за невыполненную работу ей не поздоровится. – Мне надо идти, - прошептала она и ускользнула прочь, поближе к лошадям, к которым Гримшо никогда не приближалась, несомненно, из страха, что их запах пристанет к её юбкам, даже если она просто пройдёт мимо. - Спасибо, - сказал пленник. Неожиданно. Отчаянно. - За что? - За доброту, - прошептал он, немедленно после этих слов залившись краской смущения. – Вы говорите со мной, как с человеком. Честно говоря, он был больше похож на лягушонка, чем на человека, но всё же что-то привлекательное в нём было. Лягушонок, которого нужно поцеловать (О Господи, сказала она про себя. Мэри-Бет, ну серьёзно). - Что ж, - произнесла она. – Мне кажется, вы тоже добрый. Он одарил ее застенчивой, полной надежды улыбкой, от которой у нее чуть не защемило сердце. Она почувствовала, что краснеет, поспешила уйти. Он был красив, красив нахальной красотой человека, который знает, что находится в руках врагов, но остается неустрашимым, его плечи были вызывающе расправлены, он встретил её обаятельной улыбкой, и его надменный взгляд скользнул по ней, заставив ее зардеться. Она рассмеялась и упрекнула себя, покачав головой. Реальная жизнь никогда не была такой, как в книгах, но иногда в ней чувствовался свой шарм. В следующие несколько дней она ещё несколько раз проходила мимо дерева, и каждый раз он выпрямлял спину, завидев её поблизости, спрашивал, как у неё дела. Она отвечала добрыми словами, которые не могли наполнить его живот, но он выглядел при этом так, словно впитывал её голос, упиваясь каждым словом. - Как вы держитесь? – спросила она однажды, после того как положила мешок с продуктами возле телеги и направилась обратно в свою палатку. - Так хорошо, как только можно, учитывая обстоятельства, - ответил он. Какое-то глубокое чувство вины терзало её, по мере того как день проходил за днём, а его положение не менялось. Она знала, что не должна кормить его. Она чувствовала, что это создаст между ними связь, которую она не была уверена, что хочет, и которая точно не была ей нужна. И все же она устала делать то, что ей говорили другие. Пребывание в лагере, прямо напротив палатки Датча, давало ей возможность бесконечно слушать его рассуждения о природе свободы и Америки, и хотя при первой встрече она сочла его человеком с блестящим умом – истинным провидцем – с того времени она слишком долго размышляла о нем, слишком долго наблюдала за тем, как он бездельничает в своём прекрасном шатре, предаваясь размышлениям и рассуждениям, пока его люди работают, а некоторые погибают, служа ему. Она наблюдала за ним слишком долго, чтобы продолжать смотреть на него блестящими от восхищения глазами, какими смотрела на него в день их первой встречи. Может, именно поэтому она стянула банку с персиками и спрятала её в своих юбках. А может, это был тот же порыв, который когда-то заставил её стать воровкой – это возбуждение от того, что ей что-то сошло с рук, что она совершила проделку на виду у других, и не попалась. А может, она была просто слишком мягкосердечна, на свою беду. Какова бы ни была причина, она весь день ощущала вес этой банки. Когда наступила ночь, и все вокруг либо отправились спать, либо столпились у костра, она отправилась мыть посуду. Всё время, пока работала, она чувствовала на себе взгляд Кирана. Наконец она стряхнула воду с рук и вытащила банку вместе с консервным ножом, после чего медленно открыла крышку. Если бы кто-то прошёл мимо, он решил бы, что она просто решила устроить себе ночной перекус. Затем, дождавшись, когда народ у костра затянет последнюю песню, и тщательно проверив, что за ней никто не наблюдает, она спрятала банку в складках юбки и скользнула к Кирану. Он поднял голову, его глаза следили за ней с той же отчаянной надеждой, которая стала так хорошо ей знакома. - Вы никому не скажете, правда? – спросила она. - Нет, мисс. Я хорошо умею хранить секреты. – Услышав этот голос, полный надежды и благодарности, она подумала, что нахальный красавчик-пленник из её фантазий может идти куда подальше. Внезапно ей стало достаточно Кирана, и больше никого. - Именно это и втянуло вас в беду, разве не так? Он прерывисто рассмеялся. Она не была уверена, что слышала его смех раньше, и ей понравилось слушать его. - Выходит, так, - сказал он. Она поднесла жестянку к его рту, и он глотал консервированные кусочки персика, сладкие, смешанные с сиропом, и его горло вздрагивало при каждом глотке. - Помедленнее, а то подавитесь. Он предпринял неловкую попытку замедлиться, но особо в этом не преуспел, только высосал остатки персиков, не останавливаясь, пока не проглотил всё, пока не слизал последние капли сиропа с краев банки. - Спасибо, - прошептал он и застенчиво взглянул на неё: - Почему? Она быстро взглянула на шатёр Датча: - Потому что я думаю, что глупо держать вас вот так, и я устала слепо исполнять приказы мужчины, который в жизни не видел таз с грязной посудой. Киран выглядел озадаченным, но в то же время согласным: - Если меня когда-нибудь отвяжут от этого дерева, я буду делать любую работу, о которой меня попросят. Он всё ещё немного задыхался, и отчаянно облизывал губы, точно думал, что если он проведёт языком по губам ещё один раз, то найдёт на них чуть больше сахара. Она толкнула его локтем: - Вы должны заговорить. Я не хочу больше никогда видеть, как они морят вас голодом. Вы так ни для какой работы не сгодитесь. Отчаяние отразилось на его лице. - Я не могу заговорить. Колм убьёт меня, если я скажу хоть слово. - Не убьёт, если вы останетесь с нами. Он отвернулся: - Вы не знаете его. Не знаете его так, как я. Она посмотрела на него и поняла, что в нем есть какая-то стойкость, стальной стержень, неуязвимый даже перед добротой. - Не стоит погибать вот так только потому, что вы боитесь погибнуть по-другому. Ладно? – и она положила ладонь на его щёку. Он прильнул к ней, его рот слегка приоткрылся, как будто это было лучшее, что он чувствовал за много дней. Она вновь ощутила, как румянец вспыхнул на её щеках. - Теперь мы друзья, верно? Поговорите с Датчем. Расскажите ему то, что он хочет услышать. Он умеет защищать тех, кто ему верен, - «Кроме Дэйви, и Мака, и Дженни», прошептал голос в её голове. Он поймал её взгляд и нахмурился. - Я подумаю, - сказал он. – Я не знаю, как вас благодарить. Вы действительно хороший человек. Она улыбнулась ему немного грустной улыбкой. Ей не хотелось уходить. Она была искренне уверена в том, что героиня книги сделала бы больше, но солнце уже поднималось, было слышно, как просыпаются спящие люди в лагере. Беспорядок и путаница – вот что такое настоящая жизнь. Он был сильным в своём непокорстве, но было в нём что-то ещё, в этом мужчине, который должен был быть её заклятым врагом. Под этим тёмным плащом билось доброе сердце. Другие могли не видеть этого, но она видела. Она тряхнула головой. Она дурочка, это точно. Дурочка, но хорошая воровка. Хоть этого у неё не отнимешь.