Ненавистный революционер

      Руки уже почти не чувствуют ни холода, ни боли, хоть наручники и стерли их в кровь. Георг любезно предоставил своему любимому гостю лучшие апартаменты. В тесной сырой каморке стояла лишь старая крестьянская кровать и письменный стол. Гамильтон совсем один. Единственное окно в комнате было зашторено плотными карминовыми шторами. Едкая, прожигающая боль, что была раньше, начинает отступать, головная боль тоже. Позорная отметина саднила и постоянно напоминала о себе, а противный голосок совести не давал иммигранту спокойно выдохнуть.       «Нужно выбираться». Король не беспокоил своего пленника уже несколько дней. Еда появлялась каждое утро и вечер. Александра выводили в туалет тоже утром и вечером. Совсем как ребёнка. Держали здесь, как непослушное дитя. Затишье пугало.

***

      Лафайетта поместили в комнату более светлую и уютную, нежели у Гамильтона. Его вполне сносно кормили, и даже подавали десерт. Возможно, Георг начал забывать про него, ведь в его пленниках сам Гамильтон.       Маркиз выжидал слуг, которые приносили ему еду, и каждый раз пытался вывести их на разговор. Слово за слово, он начал немного узнавать о происходящей обстановке. В один день он даже смог уговорить одну служанку отправить его письмо в США. О, это была чудесная новость! Ему хотелось сообщить об этом Гамильтону, но он не знал, где тот находится.

***

Александр заворачивает за угол и оказывается в тупике. Нет… Нет, нет, нет! Он не может так просто попасться сейчас этому безумцу!       Цоканье каблуков слышно всё громче. Дыхание неровное от быстрого бега, сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Вдруг со спины его обхватывают чужие руки, а у лица оказывается носовой платок. Страх проникает под кожу будто яд. Такой жгучий и болезненный. Александр пытается вырваться — бьётся, кусается, толкается острыми локтями — всё бесполезно. — Не трогайте меня! — голос срывается от отчаяния. Мягкая рука плотно зажимает рот. — Ах, т-с-с… — Георг сильнее прижимает чужую голову к своей груди. — Тише, тише… Я всего лишь хочу сыграть с тобой в игру, — словно довольный кот мурлычет монарх. Александр чувствует сладковатый запах, исходящий от ткани у лица, но уже слишком поздно. Веки тяжелеют, тело невольно расслабляется. Гамильтон начинает оседать на пол, но Георг легко подхватывает худое тело. — Ох, какой же очаровательный, когда спит, — монарх поправляет выбившиеся прядки каштановых волос и нежно целует в лоб бунтаря, уже предвкушая интересный вечер.

***

      Голова ужасно раскалывается. В горле совершенно пересохло. Он. еще жив! Александру даже показалось, что ему отрубили конечности, потому что их он не чувствовал совершенно, да и заставить пошевелить хотя бы пальцем не мог. Попытка крика была сорвана плотной повязкой поверх рта. Наконец, с невероятным усилием Гамильтон шевельнул рукой и похолодел от ужаса. Он прикован. Намертво прикован к стене. — Так, так, так, — снова этот притворно-ласковый голос. Георг подходит непозволительно близко, присаживается перед пленником и властно кладёт руки на его талию. Что этот ублюдок собрался с ним делать? — Ты удивительно молчалив, что такое, м? — чужая горячая ладонь поднимается выше, проводя кончиками пальцев по выступающим ребрам и очерчивая линию выпирающих ключиц. Александр пытается повернуть голову, чтобы не видеть пронзительных голубых глаз и отодвинуться как можно дальше от нахальных рук, но Георг неожиданно сильно сжимает его за плечо и шипит: — Больше ты от меня не сбежишь, мой милый. Ты никогда от меня не сбежишь, — вторая ладонь плавно перемещается на шею. — Пойми уже наконец. Ты мой. Мой навеки, — пленник кривится от острой боли в плече. Сердце вновь начинает стучать все быстрее, заставляя выбрасывать в кровь всё новые порции адреналина. Мысли спутываются. Александр вновь дергается, несмотря на железную хватку монарха — щеку обжигает, а в ушах ужасно звенит. Лишь спустя несколько секунд иммигрант понимает, что это был удар. — Мерзкий революционер! Как ты смеешь! — рука на шее сжимается. Дышать становится трудно, в голове — густой туман, сквозь который пробивались редкие отголоски боли. — Скажи это. Скажи мне, кто твой господин. — голос короля становится неожиданно спокойным.       Что-то настойчиво стучит в груди Гамильтона, сопротивляясь желанию просто отключиться прямо сейчас, сдаться и перестать чувствовать эту унизительную боль. Чей-то голос мягко поет в сердце, придавая сил. Александр приоткрывает глаза, упрямо смотря в лицо Георгу. Тот довольно хмыкает и опускает повязку с лица пленника. — Пошел нахер. У меня нет господина! — хрипло выкрикивает Гамильтон, тут же закашливаясь от жажды и боли в горле. Король сначала бледнеет, а затем краснеет так, что видны розовые кончики ушей. Ничего не говорит. Только взгляд, горящий гневом и азартом. Он медленно поднимается и отходит в сторону. — Посмотрим, что ты скажешь после нашей прекрасной ночи вместе.       Мутный взгляд выхватывает что-то блестящее в руке монарха. Александр задыхается от страха, рефлекторно пытается отползти, но ничего не может сделать с приближающейся мягкой походкой фигурой. — Что такое? Уже не так много храбрости в моем маленьком бунтаре? Не волнуйся, — Георг наклоняется к уху пленника и мурлыкает: — Я не убью тебя. Ты мне слишком интересен, милый. Мы проведем столько счастливого времени вместе… — в чужой руке зажат серебряный нож для писем. Из груди вместо оскорбления вырывается испуганный всхлип. Александр ненавидит себя за эту слабость, но ничего не может сделать. Ничего. — Ох, милый, ну что ты, — голос становится обманчиво-жалостливым. Король проводит рукой по его щеке и вздыхает. — Я не хотел делать тебе больно. Ты сам в этом виноват. Мне придется наказать тебя. Сначала Гамильтон ничего не чувствует. А потом слышит стук разбивающихся о каменный пол капель. Щеку резко обжигает болью — возвращается чувствительность — что-то горячие и вязкое стекает вниз. Боль нарастает, пульсирующими толчками выталкивая кровь. Перед глазами все начинает плыть от слез. Он так устал, так устал… — Вот видишь, не так страшно. Тонкие пальцы оглаживают лицо пленника, оставляя алые разводы. — Ты сейчас такой красивый… Ни одна картина в моей коллекции не сравнится с твоей живостью. Холодное лезвие касается пульсирующей артерии на шее. Александр судорожно выдыхает. — Но стоит мне надавить чуть сильнее, и ты станешь еще одной картиной. Нож неприятно давит на кожу, почти вспарывая ее. — Таким же мертвым, милый. В моей руке сейчас вся твоя жизнь. Каково это, скажи? С губ срывается нервный смешок: — Ты не станешь этого делать, ты слишком труслив.       Георг меняется в лице. Маска сострадания слетает в одно мгновение. Господи, зачем он это сказал? Похоже, Гамильтон сам прекрасно справляется с задачей умереть от рук психопата. — Хочешь проверить? Александр сглатывает. Лезвие исчезает с шеи. — Умирать так совсем неинтересно, — чужое лицо оказываются слишком близко к его лицу, опаляя горячим дыханием. — Ведь гораздо интересней сломать тебя изнутри, милый, — Георг нежно целует, проводя языком по плотно сжатым губам и заставляя приоткрыть рот. Гамильтон правда пытается сопротивляться, но сильные пальцы сдавливают щеки, растревоживая все еще кровоточащий разрез, и Александр невольно позволяет вытворять своему мучителю все, чего тот хочет. — Вот так. Сознание начинает уплывать.       Король осторожно открывает наручники, бережно придерживая сползающего по стене пленника, и прижимает к себе, углубляя поцелуй. Александр тает от ощущения теплого мягкого тела вместо ледяного камня и тихо стонет. Он слишком вымотан сейчас, ему вовсе не нравится всё это… Боже, как же стыдно! — Ох, милый… — чужие руки тихонько перебирают волосы Гамильтона и гладят по спину. Неумолимо клонит в сон. У Гамильтона больше нет сил сопротивляться ему. Последнее, что он видит, прежде чем провалиться в спасительную тьму, — встревоженный взгляд льдистых глаз.

***

      Срочное послание застало генерала ранним утром. Взволнованный сержант вбежал в комнату, но, тут же опомнившись, отдал честь и робко поприветствовал главнокомандующего. — Доброе утро, сэр! Послание из Англии от мистера Лафайетта! Вашингтон тут же вскочил с постели и выхватил письмо из рук юноши. Всю сонливость как рукой сняло. — Спасибо, сержант. Вы свободны.       Тот развернулся на пятках, громко скрипнув начищенными ботфортами и спешно вышел. Генерал нетерпеливо развернул бумаги и пробежался по строкам — всё, как он и предполагал. Нужен четкий план по бегству. Дипломатия здесь не сработает. Не с этим человеком.       На ум пришел Маллиган — бойкий юноша, работающий под прикрытием в Англии. Если Жильбер сумел наладить сообщение внутри дворца, то передавать регулярные послания не составит труда. Получится и держать в курсе обстановки Лафайетта. Что ж, это будет трудная неделя.

***

      Дверь с тихим скрипом открывается, и Лафайетт подрывается с постели, взволнованно смотря в проём. Вечно так — не предугадаешь, кто войдет. Но на пороге показался «его посыльный» — пронырливый мальчишка-пажонок, согласившийся стать его сообщником. — Есть известия, — слуга хитро улыбается и торопливо заносит поднос с едой. — Он у себя? — нахмурившись, спрашивает Жильбер. — Да, жив и здоров. Хотя, какая тебе разница? Кажется, он совсем забыл про тебя. Его интересует лишь твой друг-француз, только о нем и спрашивает, — с нарочитым равнодушием отвечает слуга. — Так что ты хотел сообщить? — уже чуть громче говорит француз. — Англия терпит поражение на фронте, и король совсем не в духе, — он тяжело вздыхает, — вот ещё, — слуга достаёт из-за пазухи смятый конверт, — ответ пришёл, — парнишка быстро отдает письмо и выбегает из комнаты. — Спасибо, — вслед ему говорит Жильбер, не отрывая глаз от печати генерала Америки. Руки чуть подрагивают. И вот он читает:       «Дорогой Лафайетт, я получил твоё письмо, и, надеюсь, тебе смогли доставить мой ответ. Прошу простить меня за мою непредприимчивость ранее. Мы собираем силы. Ко вторнику следующей недели будем в Англии. Сообщи Гамильтону и будьте начеку. Сделаем все возможное. По возможности, вытащите Джефферсона тоже. Держитесь, мой мальчик.»       Француз оседает на кровать, все сильнее сжимая в руках пожелтевший листок. от него будто веяло морем и свободой, бескрайними полями Америки, порохом и дымом. Веяло домом.

***

      Стучат каблуки. Постукивает тяжелая трость о пол. Крутятся механизмы внутри часов. И Георг почти слышит непрекращающиеся перешептывания вокруг. Где-то за стенами, под полом, отовсюду. Он не выходил на контакт с Александром около недели. Монарх заскучал? Возможно.       Ему хотелось доказать этому сукину сыну, что его гребаная революция потянет его на дно. Мерзость! Он должен стать его игрушкой, а не Вашингтона и не бунтующих штатов. Слишком колкий и слишком капризный мальчишка! Хотелось укротить его. И наконец блаженная улыбка озарила мрачное лицо.

***

Сейчас!       Гамильтон рывком сбивает с ног опешившего слугу и вырывается из комнаты. Бежать! Скорее! Куда? Он прячется в мраморной нише, пытаясь перевести дыхание. Наверняка королю уже все доложили. И Александр будто слышит стук звонких каблуков. Или ему не кажется?..       Он задерживает дыхание, пытаясь ничем себя не выдать, но, кажется, уже поздно. Король точно выверенными шагами идет прямо к нему, будто видя сквозь стены. И вот Гамильтон уже слышит, как тот тихо и весело напевает «Лондонский мост». Он в ловушке. Александр вжимается в стену, пытаясь отодвинуться от нависающего над ним Георга. Дыхание сбивается, сердце стучит часто-часто. — Милый мой, куда же ты от меня бежишь? Рука справа от его головы плавно перемещается на горло. — Это невежливо.       Гамильтон зажмуривается и отворачивается. Он знает, что провинился. Он знает, что сейчас король в плохом настроении. Отсюда нет выхода. Теперь он один на один с этим психопатом. Чужая ладонь медленно проводит по груди и останавливается на ключицах. Только не снова, только не снова… Вдруг откуда-то со стороны доносится знакомый голос: — Ваше Величество! Вас срочно ожидают в главном зале. Рука с его тела исчезает. — Они не могут подождать, Джеффи? Сейчас не время, — раздраженно отвечает Георг, но отходит от Александра на пару шагов. Гамильтон вдыхает полной грудью в облегчении. — Боюсь, нет. Это доносчик из Франции.       Александр наконец приоткрывает глаза и оглядывается. Чуть в стороне стоит Джефферсон, с каким-то тяжелым, но упрямым выражением глаз глядящий на короля. Тот же постукивает каблуком в раздражении и гневно щурится. После минутного молчания Георг всё же снисходительно хмыкает: — Хорошо. Но с тобой, Александр, — он поворачивается к замершему иммигранту, — мы еще не закончили. Монарх подходит к Томасу и что-то шипит на ухо, от чего тот вздрагивает и опускает взгляд, и, взмахнув полами мантии, удаляется вдаль по коридору. — И что это было, Джефферсон?       Вирджинец качает головой и опирается на стену. Александр подходит ближе и пытается взглянуть ему в глаза. Этот человек как никто другой знал, что значит отвлечь короля от игры. Этот человек знал, что именно ему Георг не простит «непослушания». — Черт возьми, Джефферсон! — Не кричи, прошу, — Томас устало потирает виски, — Потому что мог это сделать. Вот и сделал. — Я не понимаю, — Гамильтон озадаченно хмурится, скрестив руки на груди. — Это какая-то плата за услугу? Теперь я тебе что-то должен? Вирджинец издает истерический смешок: — Только если выиграть эту войну, Гамильтон. Александр делает еще шаг вперед — Джефферсон все же поднимает взгляд. Ни капли веселья или лукавства; только какая-то обреченная тоска. — Ты должен вернуться туда. Ты должен стать свободным. Гамильтон неверяще округляет глаза. Томас… жертвует своей свободой ради их войны? — Я знаю, что вы задумали — я не слепой. И никому не скажу. Вы должны сбежать, — его слова переходят в шепот. — Я еще могу помочь, хотя бы так. И даже если ты думаешь, что я его собачонка, то… Возможно. Но я знаю, за что сражался тогда, когда был еще настоящим человеком. Глаза Джефферсона горят таким отчаянием — Гамильтон кладет руку на его плечо, пытаясь ободрить. Они не смогут его вытащить сейчас, слишком опасно… — Я обещаю, мы вытащим тебя отсюда. — Не стоит, — ладонь Александра тихо спускается вниз и сжимает чужую ладонь. Томас судорожно выдыхает. — Правда не стоит. Я уже не стою этого риска. Просто… — вирджинец сжимает руку в ответ. — Выиграйте свободу для Америки.       Внутри все скручивает от отвратительного чувства вины. Гамильтон пытается утихомирить его: прижимается к Джефферсону в неловких, но крепких объятиях. Тот устало опускает пушистую голову на чужое плечо и издает совсем-совсем тихий всхлип. — Мы выиграем, Томас. Мы будем свободны, слышишь? Вирджинец едва кивает. Александр осторожно поглаживает его по спине, продолжая держать его руку в своей. Он выиграет эту войну ради всех тех, кто потерял уже надежду. Они выиграет эту войну ради всех, кто верит в свободу.

***

      Тиканье часов бьёт по вискам, как пульсирующая кровь. Сегодня будет утомительный вечер для Джефферсона. Монарх снова не в духе. Стук в дверь. В ту же секунду, не дожидаясь ответа, входит король. — Ваше Высочество, — Томас легко кивает, выражая почтительность, но монарха волнует совершенно не это. Он подрывается с места, но всё же замедляет шаг, когда приближается к послу. — Вовремя, — король хватает Томаса за воротник и буквально тащит за собой. Как только они доходят до кровати, Георг отталкивает Джефферсона. Тот неловко падает на мягкую перину. Король тут же нависает над ним, резко выставляя руки по обе стороны головы посла. Приблизившись к самому лицу Томаса, он тут же отдаляется и с удовольствием подмечает приглушенный стон. Слух у короля отменный. — Сладкий, сладкий, сладкий… — это слово давно стало настораживать вирджинца. — Давай мы закроем глазки, так ведь интереснее? — Георг ухмыльнулся и ласково огладил лицо. — Ну же, не молчи, — рука перемещается на искусанные губы. — Д-да, — голос Томаса ужасно дрожит. — Что, Джеффи? — Ваше Величество… — Да? — хищный оскал монарха заставил Джефферсона вздрогнуть от страха. — Ваше Величество, завяжите мои глаза, сэр, — Томас залился краской. Такие интимные для него слова. Слишком жалкие, слишком позорные. Но вирджинец уже не может сопротивляться этому садистскому удовольствию. — Ты сам попросил, Джеффи, — Георг тихо смеётся и завязывает черную повязку на глаза пленника.       Мрак укутал его мягким шёлком. Все ощущения обострились. Георг провел тыльной стороной ладони по щеке Джефферсона, и тот неосознанно потянулся к ней, как к путеводной ниточке в черной неизвестности. — Малыш Джеффи хочет поиграть? — умиляется король. — Протяни свои ручки, — шепчет Георг. Томас послушно протягивает свои руки куда-то в пустоту. Правитель ловит их и стягивает тугой верёвкой. Запястья жжёт и саднит — Джефферсон невольно вскрикивает. — Ну-ну, тише… А то сейчас сюда все сбегутся, — Георг начинает расстегивать пуговицы на камзоле Томаса. Сильный рывок — руки вдруг оказываются вскинутыми вверх. Монарх привязал их. Теперь вирджинец почти что «парализован», отдан на растерзание своему господину. Дышать трудно. Джефферсон слышит легкие смешки короля и понимает, что сейчас слишком беспомощен и уязвим. «Идеальная жертва насилия.»       Пуговицы на белоснежной рубашке уже расстегнуты; легкая ткань открывает чужому взору мускулистое загорелое тело. Когда рука Георга оказывается на оголенном участке тела, Джефферсон дёргается от неожиданности. — Так не пойдёт, — строго заявил король и уселся на колени посла. Теперь ему не сбежать. Чёрная повязка была очень плотной — Томас не мог видеть абсолютно ничего; тревога увеличивалась с каждой секундой в геометрической прогрессии — Сэр? — очень тихо позвал вирджинец. — Мне с-страшно, — Джефферсон нервно сглотнул. — Страшно? — рассмеялся Георг. — А вот так? —Томас почувствовал чужую руку на пахе. Внутри все скрутило от желания и непонятной боли. Из груди Джефферсона вырвался новый болезненный стон. — Ну что ты, не сдерживайся, — король продолжил спускаться все ниже. Тихие, но частые полувздохи-полустоны полились свободно, будто кто-то наконец позволил дышать. Монарху было недостаточно. Резкая вспышка света ослепляет Томаса, но уже через несколько мгновений он видит приблизившееся лицо монарха. Щеки Джефферсона загораются румянцем. Внизу все стягивает в тугой узел. — Где же твои сладкие стоны, Джеффи? — чужая рука скользит по груди, затем останавливается на горле, потихоньку сжимая его. Томас часто дышит, издаёт несколько глубоких стонов. Как унизительно… — Ах, ах, ах, — Георг передразнивает и приближается к уху посла. — Скажи мне, чей ты? — Я… Я Ваш, сэр… — каждое слово тяжелым камнем падает где-то внутри. Непрошеные ненавистные слезы наворачиваются на глаза. — Молодец, Джеффи, — Георг уже чуть ли не лежит на Джефферсоне. Его рука невинно скользит на самом уязвимом месте. Томас замирает. Он буквально не может дышать. Монарх так близко, делает что-то абсолютно неприличное и интимное. И вот… Вирджинец не выдерживает и почти вскрикивает. Георг довольно ухмыляется и, приподнимаясь, убирает руку. — Ваше Высочество, ох… Прошу… — Томас почти извивается на месте. Его снова хотят оставить вот так? На самом пике желания? — Прошу… — Что такое, Джеффи? — король хватает за подбородок и притягивает к себе. — Скажи… Давай. Скажи это! — Георг давил. Давил своей близостью, своим бархатным голосом, своими прикосновениями. Это хуже всего. Унижение и разврат. Но он так хочет этого наслаждения… — Да, мой г… — вирджинец запнулся. — Д-да, мой господин, прошу… Георг довольно улыбается. Рука снова падает на пах. Король наблюдает, как пленник задыхается и заливается краской. — Я-я не смогу. Прошу, Ваше Высочество… Не заставляйте меня это говорить, — посол мелко дрожит от беззвучного плача. Это уже слишком. Он больше не вынесет, нет… — Дже-е-ефи, ты слишком много болтаешь. Открой ротик, — Георг хищно улыбается. Джефферсон смутился и представил себе несколько исходов данного события. Что он задумал? Хотя… выбора у него не было. Он открыл рот и прикрыл глаза на всякий случай. В рот небрежно и грубо засунули кляп. Томас резко распахнул глаза. В руках Георга сверкнул нож.       Попытки возразить хоть что-то превратились в невнятное мычание. Джефферсон попытался хоть немного закрыться руками, но полулежащий на нем король удерживал от любых телодвижений. — Тише, милый, тише. Я хочу сделать подарок для тебя. Холодное лезвие касается нежной кожи на ключицах. Томас застывает, не смея сделать хоть одно лишнее движение. Снова жалобный всхлип. — Ты мой, — Георг мучительно медленно выводит на коже узор, старательно наводя нож в нужном направлении. Джефферсон не может сдержать тихого рыдания и дергается, на что король шипит: — Все испортишь! Ну-ну, — вторая рука мягко поглаживает щеку вирджинца, — тише. Томас только тихо скулит, чувствуя как горячая кровь тонкой струйкой катится по груди. Невыносимо жжет. Наконец, монарх довольно улыбается и оценивающе оглядывает свою работу. — Ты мой, милый-милый Джеффи. И звонко смеется, словно ребенок, радующийся собственному творению.       Георг осторожно вытаскивает кляп и развязывает веревку. Все тело ноет от долгого неудобного положения и перенапряжения; Томас судорожно выдыхает и прижимает руки к себе, стирая кровь. — Bonne nuite, mon cherie, — на ломаном французском бросает напоследок король и исчезает в холодных коридорах замка. Томас дрожащими пальцами поднимается к ране, не в силах встать с кровати и дойти до зеркальца. Круг? Нет, на конце что-то… Вирджинец сглатывает и прикрывает глаза. На груди красуется идеально ровная кровавая буква «G».