Я больше не хочу любить тебя

      Счастье присуще не всем людям. А присуще ли она демонам? Очередная мысль посетила меня, при просмотре очередного кошмара. Я уже не гуглю значение этих снов, мне уже плевать. Кажется, я даже не пугаюсь. Это уже так присуще мне. Холодные и одинокие сны в присутствии моего второго я, уже не пугает меня, да и на флешбеки с ужасным прошлым я реагирую не так бурно, хотя и частенько потряскивает. На этот раз я не чувствую холод к которому так привык, да и моего второго я не видно. Странно. Слишком. Поскорее бы это закончилось.       Неожиданно меня начало трясти, ноги подкосились, чувства паники начало постепенно охватывать меня. Нарастающее чувство тошноты. Я машинально закрываю ладонью рот. Оказавшись на коленях, Накахара закрыл глаза и тяжело, даже хрипло, закашлял. Темная жидкость медленно стекала с ладони. Он медленно открыл глаза. Чуя кашлял кровью, черной кровью. Руки тряслись как у чёртового алкоголика, я запаниковал. Нервно начал оглядываться. Темнота. Вокруг одна темнота! Дрожащими ногами, я медленно поднялся глядя на темную кровь на своей ладони. Что за чертовщина?       Я почувствовал холодное, лёгкое касание и нервно оглянулся. Никого. Только темнота. Блять. Я честно хотел убежать прочь, атмосфера этого уж точно ужасного сна, сильно давила на меня. Но именно во сне, я никогда не могу неожиданно проснуться или бежать. В моей голове отчётливо есть кнопка: «Страх. Предчувствие. Инстинкты самосохранения.» Но моё тело словно отказывается подчиняться мозгу, именно блять во сне, он решил повыебываться и не слушать ни сердце, ни мозг. Я постарался не обращать внимания на новые приступы тошноты и кашля, и наконец выпрямившись пошёл вперёд.       Это всего лишь сон, Накахара, что здесь может произойти такого? Но именно в тот момент я услышал выстрел. Сердце болезненно замерло, а я, медленно словно находился в одном из боевиков, как в одной из сцен с замедленной съёмкой опускал свои голубые глаза на кровоточащую, черной жидкости, грудь. Кажется, выстрелили в меня, и я даже знаю кто, эта мысль заставила меня оживиться. Я поднял свой взгляд и увидел его. Дазай, держал в руках пистолет, и стоял напротив меня. Всё было настолько реалистично, что я еле нашёл в себе силы, перед тем как свалится, усмехнуться. Он смотрел на меня так, когда был неописуемо зол. Это заставило разжечь в моей угасающей жизни, огонь. Какого черта ты злишься?! Даже во сне! Ты преследуешь меня даже во сне! Как? Скажи мне, как, мне тебя забыть? Как перестать думать о тебе? Как перестать любить тебя?       — Ненавижу что люблю, — хрипло произносит Накахара, медленно закрывая свои подрагивающие ресницы. Но он услышал. Перед тем как упасть в пропасть, — услышал эти злосчастные слова.       — У тебя очень красивые глаза…       Кажется, перед тем как действительно исчезнуть, по его лицу прошлась одинокая слеза. Эта фраза, в отличие от дня, первого их знакомства, принесла неописуемую боль. Ведь, именно с этой фразы начался их: собственный адский рай.       Накахара медленно открыл глаза посреди ночи и заметил со стороны тревожный взгляд Фёдора. Что-то не так? Чуя не понимал что происходит и почему же Фёдор так на него, пока переводчик не произнес:       — Ты плачешь…       Сказать что Накахара в шоке, ничего не сказать. Он не поверил, пока не прикоснулся к своему лицу.       — И правда плачу… — странная, больше похожа на истерическую улыбку, оказалась на лице Чуи. Он даже не начал растирать щеки, дабы скрыть это, пока не закрыл глаза и не прикрыл их тыльной стороной руки. Губы скривились в ядовитой усмешке, больше похожей на презрение. Презрение к самому себе. – Tout songe est mensonge,¹ говорил ты.       Как же Накахара представить себе не может что чувствует Достоевский. Кажется, терпение лопнуло.       Фёдор грубо нависает над ним, но Чуя не замечает, до того момента, как холодные губы начинают жадно врываться в личное пространство. Накахара замер, не отрывая руки, не желая видеть Фёдора, пока тот страстно терзал рот певца. По телу прошлись мурашки, инстинктивно Чуя сжался, пытаясь словно отвертеться от холодных губ и слиться с кроватью. Достоевский лишь мысленно ухмыльнулся, вставляя своё колено между ног Чуе, чтоб тот не старался сжать их, и лишь медленно, аккуратно словно боясь сломать свою новую куклу, Фёдор убрал руку с лица голубоглазого, наконец позволяя разглядеть смущённое, красное лицо.       — Пожалуйста, прекрати… — хмыкнул Чуя, дёргая рукой, пытаясь скрыть своё раскрасневшее лицо, Достоевский лишь усмехнулся, покрывая красные щеки лёгким поцелуем, постепенно направляясь к шее и ключицам.       Ему безумно нравился такой Чуя, такой искренний, такой смущающийся. Пока иностранец позволял себе излишнюю циничность, Накахара дико смущался, и извивался от горячих прикосновений, пытаясь словно ускользнуть от цепких лап. Но, Достоевский не позволит. Не позволит сбежать. По-крайней мере сейчас, он понимает что возможно совершает огромную ошибку, и ещё не поздно остановиться, но, он не прекращает так приятно мучать Чую… Непрерывное дыхание певца давно ушло на нет, как и терпение третьей стороны, которой надоело быть третьей стороной.       Футболка Накахары достаточно задралась на уровне шеи, позволяя Достоевскому гладить чувствительные соски и одновременно расстёгивать ремень голубоглазого.       Кажется, Достоевский стал медленно терять контроль, когда движения стали немного резче, а внутри Накахары достаточно тесно. По щекам текли слезы, а простынь давно уже помялась. Обладатель прелестных фиолетовых глаз, накрыл своей ладонью, ладонь Чуи и аккуратно начал входить. Он был прав когда подумал что Накахара не имел сексуальный контакт за последние 3 года. И чёрт, это мысль действительно очень радовала Достоевского. Он целовал каждый миллиметр его шеи, ключиц, плеч, абсолютно всё. Он выцеловывал плоский живот, создавая дорожку из поцелуев на рёбрах, он оставлял засосы на самых сокровенных местах, где никто не посмел бы увидеть, ведь Накахара не позволит. Он двигался аккуратно, боясь причинить боль, к которой так привык Чуя, невольно, Фёдор снова засмотрелся. Чуя был поистине красивым, таким невообразимо прелестным и это знал весь мир, обладатель ярких рыжих волос с рождения, всегда привлекал внимание и это никак не скрылось и в будущем.       Иногда, Достоевский ловил себя на мысли, что совсем не против украсть и спрятать своё сокровище, чтоб никто не смел покушаться на него. И сейчас, он чувствовал не только животное удовлетворение, но и душевное. Думаю, каждому нравится особое чувство восхищения и удовлетворенности когда ты наконец достигаешь своей давно, какой-то невообразимой цели. И вот, сейчас, его мечта, лежала в его кровати, полностью охватывая Фёдора ногами, и закатывая глаза от наслаждения. Красный от поцелуев, приоткрытый рот, словно красная ткань для быка, а сейчас, быком был именно Фёдор, и поэтому, он снова впился жарким поцелуем, словно пытался высосать душу.       Сейчас, Чуя никак не сожалел, потом — может быть, но не сейчас.       Достоевский ловил каждый стон Чуи, что был слаще самой сладкой конфеты. Нет, это не мимолётная любовь, это в чистом виде зависимость. Теперь, Достоевскому будет в десять тысяч больнее, от мысли что, это – всего лишь, одна ночь, а он знает, что это только одна ночь, но отгоняет себя от этой, до жути, ужасной мысли. Сколько сейчас времени, какая минута часа идёт — никак не волновало их, ведь, они были поглощены в своих крепких объятий желаний и страсти, может это ложь? Никто не узнает. Никто не будет знать об этой ночи, если они не расскажут.       Развязный звук соприкосновения тел становился громче, постепенно сливаясь с до ужаса неприличными стонами. Пальцы жестоко искали опору, и нашли её в голой спине Достоевского. Боль, царапающая не спину, а душу была невыносимой, и в какой-то степени, приятной, как и Чуя, немного дрожащий от наступающего оргазма. Момент, и Накахара кончает одновременно с Достоевским, под звуки их страстных поцелуев.       Обоим катастрофически не хватает воздуха, и поэтому, нехотя, Фёдор отстраняется и заглядывает в голубые глаза что до сих пор находились в эйфории, после оргазма. Фёдору больно и одновременно приятно от этой ночи, и поэтому, пока Накахара ещё не осознает всё происходящее, Достоевский аккуратно ложится рядом и крепко обнимает мальчишку, захватывая в свой плен, хотя бы ненадолго. Где-то в подсознании ему очень хотелось бы просыпаться по утрам вместе с Накахарой в такой позе, и целуя Чую, лениво готовить завтрак и особо любимый эспрессо Накахары. Но, всегда и везде будет это чёртовое но. И сейчас, до ужаса тихий и спокойный Чуя, немного тревожил Федора.       Через некоторое время, отдышавшись, Чуя постепенно начинает приходить в себя и немного осознавать всю происходящую ситуации.       — Я уже представляю как напьюсь от ненависти. — к самому себе, не так ли?       — Ты можешь не напиваться.       — Нет, не могу. Иначе, я буду уже мучиться не только от ненависти, но и от зависимости. — интересно, от зависимости к наркотикам будет мучиться Накахара, или от другой зависимости?       — Тогда, ты можешь остаться со мной… — «и я могу окружить тебя любовью» хотел продолжить Достоевский.       — Нет, не могу… — «тогда я сойду с ума» хотел продолжить Чуя, но вовремя остановился.       Нехотя, Накахара соскочил с тёплых объятий и торопливо искал свою одежду. Он понимал, или сейчас, или никогда. Иначе…он даже думать об этом не хочет, он просто безумно хочет сбежать и спрятаться в свою глубокую норку. И больше не выходить. Никогда. Накахара чувствовал этот тяжёлый и неприятный взгляд, но не осмелился оглянуться. Чуя остановился лишь перед тем как выбежать из комнаты, он явно хотел что-то сказать, но молча, словно рыба открыл и закрыл рот. Чуя торопился, взял пару обуви и босиком выпрыгнул из удушающей квартиры что пропитана запахом Фёдора. Приятным запахом. Зачем мы с тобой, только создали нас, Причинили лишнюю боль. Растерзанные души в клочья, Не согреют наши раны вновь. Так что же нам теперь делать, Ведь пепел не сгорает вновь.       Пока Накахара нервно спускался по лестницам, Достоевский так и остался в той, теперь, одинокой кровати. Запах рыжего так и витал в комнате, заставляя глубокого вдохнуть и окунуться в собственные мысли. А Накахара задыхался. Вновь, в панике не понимая что происходит, нервно оглядываясь, словно за ним кто-то гонится. Ему плохо: опять; снова; постоянно; вечно; бесконечно. Плохо как и морально, так и физически. Нарастающая чёрная дыра в груди не даёт покоя. Он уже не понимает, что да как, он словно под кайфом, ведь всё вокруг плывёт. Прямо сейчас он хочет исчезнуть. Просто исчезнуть.       Накахара проснулся с ужаснейшей головной болью, Куникида не стал жалеть его, он дал ему один час чтобы подготовиться, ведь худшее будет позже. Весь день Накахары – занят, вплоть до секунды, ему же это на руку. Утренняя тренировка в спортивном зале и завтрак прошел успешно. Сейчас, он никак не хотел погружать свою голову страданиями, и заказав Эспрессо XL, молча ждал Доппо, преждевременно поправив свои солнцезащитный очки. Дальше у него фотосессии, далее он участвует в нескольких телевизионных шоу, подготовка к концерту перед отъездом, встреча с другими знаменитостями, подготовка к выходу его новой песни, а выйдет она скоро. Вот-вот он закончит писать новую песню и перед отъездом из Йокогаму, он хочет устроить концерт, где представит миру его новое творение.       Минутная реклама во всём этом телевизионном хаосе и лучший визажист бежит к Накахаре. Вот-вот должен начаться прямой эфир, но какой-то наглый парнишка смог протолкнуться сквозь этих упрямых гиен. Усмешка в лице доставщика не даёт покоя Чуе, но плюнув на чувство предосторожности, Накахара нагло раскрыл конверт и подняв взгляд, не обнаружил перед собой доставщика даже повертев головой туда-сюда, но прочитав содержимое, Накахара впал в шок.       Животный страх окутал всё тело мирового певца, ни от кого не укрылось странное состояние гостя, но на ответы что произошло, Накахара отнекивался так и сяк, что всё хорошо. Но блять никак не всё хорошо, у него в руках договор что может разрушить карьеру и жизнь Достоевского. Чуя не позволит, никак, ведь сейчас он держит договор с подписью Накахары и Достоевского, где гласит, что: посредник Чуи Накахары является Фёдор Достоевский, в случае смерти первого, долг переходит второму, и пока тот не оплатит покупку пятидесяти килограммового кокаина в срок, в течении трёх дней, на покупаемого начинается охота, и тогда, начнётся игра на выживание.

Неужели ты забыл? Ведь, именно я, познакомил тебя с другим миром.

Tout songe est mensonge.¹ – Все сны обманчивы.