- Инъекцию счастья доктору Паку!

      Мгновение… И Чонгук разочаровывается в этом человеке. Как же глупо ведёт себя Чимин, одаривая своей ухмылкой! Неужели не видно, что он не шутит? Но, к счастью, мерзкое ощущение разочарования длится лишь пару секунд. А дальше приходит осознание, что Чимин прав в своей реакции — по-настоящему дико, наверное, слышать просьбу о свидании от студента, с которым за спиной ничего, кроме пары-тройки разговоров об учёбе. А они ведь даже не хорошие знакомые, что бы так форсировать события… Что Чонгук ему даст в перспективе? Зрелость, стабильность, надёжное плечо? Ну да, студент, двадцать три года… М-м, секс? Чонгук никогда не был с мужской омегой. И здесь он в пролёте. Остатки уверенности улетучиваются, как в учебной лаборатории спирт, нагретый до высокой температуры. Чонгук обиду проглатывает и обращается ко всем имеющимся у него запасам терпения. Сам полез в эти дебри, даже не удосужившись подготовить достойные аргументы, теперь бы просочиться сквозь острые шипы. — Я серьёзно, сонсэним. Я зову вас на свидание.       Омега тяжело выдыхает и машинально облизывает губы, качая головой. Словно готовится решать с усердием сложную задачку.       Чимин открывает рот, а Чонгук стискивает в кулаках рукава толстовки. — И у вас хватает наглости подойти к преподавателю с подобными вопросами? — его голос не по-доброму звенит, — Что ж, могу сказать, что в карьере вас ждёт либо успех из-за смелости, либо абсолютный провал. Из-за глупости, Чонгук-щи. — То есть это «нет»? — уточняет альфа, всё ещё стараясь держаться уверенно. — Чонгук-щи, — смягчается, вдруг, доктор. Он подходит ближе на шаг, касается пальцами предплечья и даже одаривает неожиданно лёгкой, приятной улыбкой. Более привычной его губам, чем та злая насмешка. — То, что вы смелый человек действительно будет очень хорошо помогать вам по жизни. Но, к сожалению, не сейчас. Потому что вы правы, мой ответ «нет», — мужчина убирает руку, которую Чонгук провожает бегающим взглядом. Её прикосновение было приятно даже через ткань халата и плотную толстовку под ней, — Подобное совершенно недопустимо. А если б было допустимо, то всё равно я сказал бы вам «нет». Потому что меня не интересуют такие альфы, как вы. — Сонсеним, я не прошу от вас ничего больше одной встречи.       Омега разводит руками в стороны, усмехается, вновь смотря с прохладцей, и с каждым последующим словом повышает тон. Завёлся. Как быстро меняется в эмоциях… — Нет, ну надо же — продолжает настаивать! Вы бы лучше штудировали книги, зубрили лекции, доктор Чон. Серьёзно! Лучше бы вы пригласили меня в процедурный кабинет и попросили показать, как правильно делать инъекции. Ведь судя по тому, что о вас говорят медсёстры, руки у вас растут явно не из плечей. Тяжёлые и неаккуратные, вы делаете всё быстро, лишь бы закончить. С такими навыками вы не то, что хирургом не станете, друг мой, вы будете единственным медбратом в больнице, которому будут доверять только вынос уток за больными!       Чимин смотрит с жалостью на студента, что окончательно растерял былой запал и опустил глаза к своим ботинкам. — Не хочу быть с вами грубым, Чонгук-щи, но опуститесь на грешную землю. Вами до сих пор не освоена программа за второй курс. Вы умны, но, как показывает практика, во многих вещах довольно бездарны. Поэтому вам надо не о свиданиях думать, а вкладывать колоссальный труд, чтобы стать тем, кем вы мечтаете или хотя бы на шаг приблизиться к своей мечте! Поймите, что вы мне не интересны ни в качестве сексуального партнёра, ни в качестве человека, с которым можно было бы построить отношения. Я прекрасно заметил все эти ваши взгляды и неуклюжие попытки помочь мне донести плакаты до кабинета. Я понял, что значили те цветы. И больше этого не нужно. Не тратьте, пожалуйста, моё время. Учитесь. Займитесь, чёрт возьми, своим делом.       Омега чеканит последние фразы и обходит замершего парня, снова направляясь к лестнице, больше не удостаивая его взглядом.       Задачка сложной не оказалась — решилась в момент.       Но Чонгук примерно этого ожидал. Вполне логично быть мягко посланным на хер, или же резко и грубо, но однозначно отшитым, отчитанным за несоблюдение морально-этических норм, лекцию от которых Пак Чимин же им и читал. Не ожидал он лишь неприятной насмешки и острых иголок в сторону своего профессионализма. «Такие альфы, как вы» — было сказано с пренебрежением… Хах, а какие это «такие»? Он что хромой, косой или ведёт себя, как мужлан, посягнувший на честь и зажавший беззащитного омегу в пустом коридоре? Неплохого же размера он получил ушат фекалий на свою голову для одной вежливой просьбы! Но Чимин всё равно не застал его врасплох. Он был предупреждён, значит, оружие, вроде как, в руках, надо целиться. Парень старается не отвлекаться на рой жужжащих мыслей и свою жгущую обиду. Он смотрит на удаляющуюся стройную спину и старается вынуть из своей груди те острые слова, которые были брошены в него беспощадным, жёстким тоном.       Ранен, но не убит, Чимин-щи. — Сонсэним! — голосит парень и срывается с места, в несколько прыжков нагоняя подходящего к лифту омегу, — Сонсэним, подождите!       Доктор вынужденно оборачивается на оклик, потому что оказывается в безвыходной ситуации: лифт ещё не пришёл, а проход к лестнице загородил этот наглый альфа, оказавшийся навязчивым. Но Чимина тоже не назвать простаком и ему не впервой от таких избавляться. — Чонгук-щи. Какая буква из слова «нет» вам непонятна? Не разочаровывайте меня окончательно, их всего три. — Я понял ваш ответ, но принять его не могу. — Это ваши проблемы. Я же сказал — ничего общего у меня с вами быть не может, а секс, который некоторые особо дерзкие товарищи, вроде вас, мне осмеливаются предлагать, не интересует. — Мне не нужен секс. У меня к вам другие чувства. — Чувства, — усмехается Чимин. Он отворачивается к лифту оповестившему свой приезд приятным звонком. Вот и конец разговорчикам. — Какие у вас могут быть ко мне чувства? Ждите свою пару, друг мой, вы обязательно её встретите и вот тогда не провороньте момент — также уверенно скажите ей о чувствах и предложите ей то, что предложили мне.       Омега щёлкает кнопкой и вновь с очевидным намёком прощается.       Осторожно, двери закрываются. Следующая станция… А её не предвидится.       «Один шанс», — звенит в голове тэхёнов голос, а в груди в масштабах разверзается дыра, наполненная обидой и злостью. Чонгук шипит под нос грязное проклятье, особо никому не адресованное, и срывается с места. Звонко топает по лестнице вниз, минуя десять пролётов без передышки.       Сможет, он же «крепкий альфа, высокий», ноги от ушей. Он не был бы собой, если б не догнал и не перегнал этот чёртов лифт. На его удачу, он не скоростной и часто ломается — неделю назад из-за этого он опоздал на первую пару, но зато успел сейчас. Пак Чимин выходит и испуганно охает, когда тут же сталкивается с навязчивым студентом. — Моя пара мертва, сонсэним.       Выливает ледяную воду ему на голову, дышит надрывно, опираясь рукой о стену и, кажется, теряет себя, свои чувства, сердечный ритм, вот так отчаянно и безнадёжно выпаливая это признание. — Её позвать на свидание я уже не смогу. Как бы сильно этого не хотел.       Чонгук смотрит на миловидный профиль и лишь сильнее стискивает кулаки, чтобы боль от ногтей, впившихся в кожу, отрезвила, вернула возможность связно говорить. — Зато могу позвать вас потому что у меня есть шанс, что вы согласитесь, ведь вы тоже больше никого не ждёте.       Пауза затягивается, потому что омега молчит. Чонгук по-прежнему смотрит на него и, словно в замедленной съёмке, видит, как искажаются горечью тонкие, мягкие черты. — Мне жаль, — произносит в полголоса мужчина и переводит на него полный боли взгляд. Так смотрят только те, кто действительно понимает. — Даже не думайте извиняться, сонсэним, ведь вы во всём правы, — тихо шепчет Чонгук, отводит глаза на проходящих мимо них больных, глотая привычно собирающийся в горле ком, — Подкат от студента не намекает на что-то серьёзное. И мне действительно лучше заниматься учёбой, потому что да, врач из меня пока некудышный. Но я правда стараюсь… И я продолжу работать. Но и вы тоже будете продолжать мне нравиться… Мои чувства совсем ещё не окрепшие и я просто прошу вас позволить побыть рядом. — Ладно, — Чимин косится по сторонам, поправляет уложенную чёлку и поджимает пухлые губы в раздумии, — Давайте мы с вами выйдем, наконец, из больницы. Здесь не место для таких разговоров и этот запах хлорки после вечерней обработки не даёт мне нормально дышать, — доктор указывает на гардероб и предлагает: — Берите вещи и пойдёмте прогуляемся до кофейни. Как вам мысль? Чтобы вы понимали, Чонгук-щи, это не свидание и мой ответ по-прежнему «нет». Но вам в любом случае необходим разговор именно со мной, да? Думаю, что этого вы и хотели, просто не знали, как спросить.       «Нет, не этого» — думает Чонгук, но, конечно, соглашается коротким кивком (говорить не может, спазм в горле схватывает всё сильнее, ведь парень не может поверить своей удаче). Пусть из жалости, но Чимин даёт ему то самое время!       В кофейне, что давно в народе именовалась «студенческая» (потому что расположилась в двух кварталах от больницы и универа), оказывается довольно шумно. Пятничный вечер как раз время развлечений и парочек. И Чонгуку от этого легче — чем больше людей вокруг, тем больше вероятность, что он не расплачется, потому что всю пятиминутную дорогу, проведённую в молчании, прошлое накрывало его с головой.       Чимин здоровается с официанткой, ведёт его к свободному столику, удачно расположенному прямо в углу небольшого зала, у прямоугольного панорамного окна, подсвеченного снаружи маленькими лампочками по периметру. Вид на вечернюю улицу от этого замечательный, будто картинка в светящейся рамке. Доктор долго не думает — заказывает им по латте и десерту, на чонгуков вкус, и затем просто ждёт: пока зашумит кофе-машина, прибудет их заказ и его сконфуженный собеседник проронит хоть слово.       Но Чонгук отчего-то молчит. Чувствует, что проёбывается по всем фронтам (как и тогда, на дежурстве), но всё равно не может открыть рот, потому что с первым же словом сто процентов польются слёзы. Сейчас, в этот неподходящий момент, началось то, что обычно обходит его стороной — он начинает жалеть себя.       Чонгук вроде давно привык к жалостливым взглядам знакомых, к вечно «всё понимающим» глазам друзей, к невысказанной грусти матери, к нахрен ему не упавшему чужому снисхождению, которое люди тут же начинают проявлять, узнав о Чонгуке всю подноготную. Ведь как же промолчать и не выразить сожаление, когда у этого юного парня жизнь теперь перечёрткута? Он лишился части души и он теперь инвалид. Самый настоящий калека, ведь одиночество сродни заболеванию или непоправимой травме.       И вот теперь он, такой жалкий и потерянный в глазах других, сидит напротив своего преподавателя, который тоже, как и он, — покалеченный. Сидит и ждёт, пока его напоят кофе, возьмут за руку и чужие глаза напротив засветятся снисхождением и сочувствием, пока он привычно примет чужую жалость и прольёт немножко слёз.       Это так отвратительно звучит, что Чонгуку прямо сейчас хочется прервать эту затянувшуюся сцену, просто встать и уйти. Пореветь не на чужих глазах, а там, где никто не увидит. Но он не уходит. Шанс-то всего один…       Слёзы щипят в носу и он роняет первые, чувствуя себя окончательно проигравшим. Чимин пододвигает к нему салфетки и всё так же молча ждёт. Чем удивляет. Не лезет с состраданием, пустыми, по сути, словами поддержки, которыми всё равно ничего не изменишь. Не подбадривает, не обнадёживает бессмысленным «всё будет хорошо». Доктор просто находится рядом и просто молчит, таким образом разделяя боль, которая ему не понаслышке знакома. Этот человек не боится в неё вновь окунуться. — Как вы боретесь с чужой жалостью и с тем, что люди вас считают неполноценным, сонсэним? — шепчет парень дрожащим голосом и срывается на всхлип. Он всё ещё не может оторвать взгляд от стола. — Никак, Чонгук-щи. С этим не поборешься. Ведь, действительно, в наших ситуациях есть неполноценность. И каждый считает своим долгом об этом лишний раз напомнить. — И что же теперь, привыкать? — Найдёте другой способ, расскажите и мне. Я с удовольствием его испробую. — Я ищу, — Чонгук стискивает под столом кулаки. Этот жест хорошо помогает держаться, — Сейчас вот стараюсь. Стараюсь жить дальше, поэтому обнаглел в конец и решил подарить вам те цветы. — Это было мило, — признаётся Чимин, — Но больше такого не надо. Незачем вам травить лишний раз душу пустыми надеждами. — Вы даже подумать не хотите, сонсэним? Я ведь не напрашиваюсь к вам в постель, я просто… Я даю вам знать, что вы мне очень нравитесь, — Чонгук отрывает, наконец, глаза от столешницы и смотрит в те, что напротив. Не тёплые, но и не ледяные, просто усталые. — Сколько вам лет? — омега вздыхает. И вправду будто сильно устал. — Двадцать три. — А мне тридцать три. Десять лет — большая цифра. Я замужем за своей работой, всё, что у меня есть за душой — это вредные привычки и желание прописаться в больнице. А всё, что я умею — определять качество и стадию опухолей. И, Чонгук-щи, я не в том возрасте, чтобы ввязываться в авантюры. А попытка сблизиться со студентом — авантюра чистой воды, — Чимин принимает свой кофе, вежливо улыбаясь официантке, и вновь переводит на потерянного альфу свои пронзительные, но теперь вовсе не строгие глаза. — Последние три года прошли для меня, как в тумане, — проговаривает Чонгук, отпивая пенку с чудесно пахнущего, подслащенного напитка, — Всё, что я делал — пытался имитировать типичную жизнь обычного студента. Ну, знаете, тусовки, домашнее задание, соцсети, болтовня с друзьями в коридоре. Но это всё казалось таким странным и чужим. Как будто я больше не жил эту жизнь, а моё тело само питалось, получало информацию, произносило то, что другие хотели услышать. Теперь мне всё это не нужно и я отчётливо чувствую, как изменился, повзрослел. Понимаете? — Абсолютно.       Конечно понимает, ведь по-настоящему взрослым человека делают личные трагедии. Они кардинально меняют взгляд на мир. — И я не могу сказать, что теперь полностью ожил. До сих пор временами выпадаю из реальности и не могу полноценно к ней вернуться. Случается так, что я вообще не чувствую ничего. Но, например, сейчас, я чувствую отвратительное смущение и ещё немного стыда… Вроде бы ощущения не очень, но лучше, чем пустота, так ведь? И ещё кофе вкусный, спасибо… — впервые за последние дни улыбается альфа и искренне радуется такой же улыбке напротив.       Они говорят ещё немного, но вполне достаточно, чтобы Чимину узнать о Лалисе, которую Чонгук встретил ещё в семнадцать лет, ради которой поступил в медицинский, мечтая вылечить врождённый порок в её сердце. И которая умерла прежде, чем её истинный закончил первый университетский год.       Чонгуку было двадцать, когда его жизнь надломилась пополам и из неё, подобно чернилам из стержня, вытек весь смысл. Накапал грязными кляксами на чистый, красиво и бережно заполняемый юным альфой лист.       Чимину было, на удивление, столько же, сколько сейчас Чонгуку — двадцать три, когда его новая, только перевёрнутая страница так же потерялась в чернильных разводах прежде, чем омега, у которого всё впереди, успел написать на ней хоть слово.