- Инъекцию счастья доктору Паку!

      В телефоне одни лишь гудки, а на сердце тяжесть. Чонгук набирает один и тот же номер уже, наверное, с десяток раз в надежде, что Чимин просто не слышит, просто поставил на беззвук и забыл. Может, телефон потерял, что угодно, пожалуйста, но только пусть не игнорирует. Только не снова. Однако, ситуация говорит сама за себя. И причина её на поверхности.       У них с Чимином всё-таки случился секс. Не та спонтанная близость у стиралки, когда одному снесло крышу, а второй охотно поддержал безумие, а самый настоящий секс.       Всё случилось ближе к ночи. Чонгук переписывался со своей шайкой в Катоке, доктор чем-то занимался в комнате. В целом, тухленький вечер, но ситуация обоих обязывала быть тише воды. Они проспали до трёх часов дня друг у друга в объятиях, после старались не пересекаться, потому что, во-первых, обоим было неловко: не каждый день Чимин позволяет потрогать себя в причинном месте и уж тем более он крайне редко виснет на чужой шее, несмело, умоляюще постанывая. А во-вторых, дальнейший тесный контакт неминуемо привёл бы к совокуплению. Они и так чуть не переспали, когда целовались после пробуждения… Причин, почему «нет» в голове не оставалось.       Так думал доктор, запираясь в комнате. И снова совершал ошибку. Чтобы не совокупляться, хотя бы одному из них нужно было бежать из дома. А стены разве преграда? У Чимина пропахли ароматом альфы подушка, простынь, футболка, у Чонгука одежда пропиталась омежьим запахом, да и кислород в квартире давно растворил в себе их феромоны. Словом, оба стояли на минном поле — шаг, и ты взлетел на воздух. Лишний вдох, уткнувшись носом в ароматную подушку, и вот почти невменяемый Чимин тихо затворяет за собой дверь комнаты, чтобы идти к дивану и там подорваться. Сам себе подписал приговор. Но мог ли иначе?       Чонгук, конечно, опешил от предложения заняться сексом. Как и от затравленного, усталого вида омеги. Чимин едва стоял на ногах, опирался о дверной косяк, томно прижимаясь к нему бедром. Он выглядел больным. Тип заболевания на поверхности, потому что очевидны симптомы: слабость, сухие губы, по которым проходится, смачивая, язык, головокружение и мутный взгляд. Голос тихий, хриплый, на несколько тонов ниже обычного, и напряжённая походка с виляющими бедрами, что выдают зуд, возбуждение. Течная омега сколько угодно может закидываться блокаторами, а язык её тела не скрыть. Альфе это состояние понятно сразу.       Чонгук помнит свою девушку такой. Как же ему было неловко в свои восемнадцать… Она также смотрела на него горящими глазами, обдавала запахом, тесно прижимаясь мягкой грудью к его. И он знает, что омега сделает дальше, оставшись со своим альфой наедине. Потеряет всякое смущение и стянет с себя одежду, ляжет на кровать и вздёрнет ягодицы, мол, бери скорее, не томи. Ни стыда, ни крупицы разума в действиях. Ух, и крышу ему тогда сносило… А та провоцировала, подливала масла в бушующее пламя. — Я больше не могу терпеть течку, зная, что через стену находишься ты. — Чонгук примерно тех слов и ждал. По Чимину и так всё понятно. — Я боюсь пожалеть потом, но мне так понравились твои поцелуи и все остальное... Мне кажется, я без этого просто не перенесу ночь.       Во второй раз омеге почти не стыдно. Какой там стыд, Чонгук уже изучил в деталях его член, чем дырка хуже? — Что мне сделать? Как помочь?       Вопрос — чистая формальность. — Сам знаешь. Я выпью наутро таблетки, залёта не будет. Прости, что я тут, как снег на голову, но, боже…       Так они и оказались во второй раз в кровати. И теперь Чонгук держал бутылёк смазки в одной руке, презервативы в другой — снова картина маслом. На вопросительный взгляд доктора оправдался, что купил, как только начали встречаться — не хотел, чтобы отсутствие контрацепции в нужный момент разрушило романтику. А Чимин поверил, ему сейчас будто до причин и следствий.       Лубрикант оказался ненужным, хотя сердцу стало приятно, когда Чонгук свободно входил увлажнёнными пальцами в мокрый проход и объяснял, откладывая тюбик, что не хотел сделать больно. Чимину не больно. Первый раз он кончает, когда мальчишка находит простату и догадывается одновременно с массажем сдавить его член. А потом входит, насухую по просьбе омеги — латексом по естественной смазке. Так нужно, чтобы ярче ощущалось. Сперва неприятно тянет — это с непривычки — у Чонгука не маленький, а он узкий, но член всё равно твердеет. Чонгук толкается напробу, боль усиливается, а Чимин снова почти кончает, ведь, наконец, тяжёлое дыхание над ухом, жар тела, горячий поцелуй в ключицу и живой, горячий, пульсирующий ствол внутри напористо раздвигает мышцы. Он очень любит процесс. И глубокие толчки со шлепками. Чимин надломлено стонет. Раздвигает ноги шире, откидывая голову на подушку, прикрывает глаза, наслаждаясь болезненной истомой и своим мягким бесчувствием.       Секс был самым простым, так сказать, без изысков. Они кончали быстро и неловко: друг от друга, от запаха, от поцелуя или трения, от близости, по которой оба были страшно голодны. Уснули грязными, скинув завязанные презервативы на пол, но удовлетворённые, измотанные… Может, даже, счастливые?..       А наутро… А наутро обоим нужно было в больницу. На это проклятое утро Чимин встал ни свет, ни заря, с трудом оторвав чугунную голову от подушки и побрёл отмываться.       Чонгук тоже вскочил, пошёл на кухню, поджидать омегу, потому что после всего случившегося им нужен был разговор. Сердце маялось, не могло успокоиться с той секунды, когда он открыл глаза и сквозь сонную поволоку увидел чиминову прихрамывающую походку. Он сделал ему больно? Травмировал?       Чимин даже слушать не стал. Вышел через минут двадцать из душа, ничем не пахнущий (оставил немного таблеток про запас, пожертвовав, так скажем, задницей), ураганом ворвался на кухню, стремительно уплетая еду, разогретую альфой. Затем взялся за утюг — выглаживать халат, ведь с вечера он не готовился, и после к зеркалу в прихожей, ведь выйти не накрашенным — преступление.       А Чонгук… Удостоился торопливого «не мешайся» и короткого инструктажа: ключи на полочке под зеркалом, выключишь свет, закроешь окна (дождь обещали), двери запрёшь на два поворота и связку оставишь у себя, она запасная.       Что утром они разминулись — Чимину на работу к девяти, Чонгуку на практику к двенадцати, что вечером — Чимин в больнице до шести, а у Чонгука в восемнадцать ноль пять отъезжает поезд. Пока заскочит за вещами, пока доедет, в общем, с доктором они не увидятся.       Вот и поговорили… Потрахались и разошлись. Так, в представлении Чимина, делает пара? На практике и проставлении зачётов Чимин не повёл бровью в его сторону, Чонгука словно не существовало — взгляд вскользь и вежливый ответ на вопрос, будто не он этой ночью снова и снова ласкал доктора, помогая кончить, будто не его, чонгуковы, губы Чимин кусал в порыве страсти и не его бока сжимал коленями насаживаясь глубже, теснее прижимаясь к чужим бёдрам своими… Будто Чонгук больше не его и даже никогда не был.       Парень в этот вечер никуда не едет. Звонит маме, сообщая о непредвиденных обстоятельствах (об универской возне с документами) и возвращается домой, наконец, упрятав в сумку заполненную зачётную книжку. Он, видимо, действительно не на шутку влюблён, раз несколько минут рассматривает последнюю строчку с аккуратным почерком Чимина. Подпись у него красивая — миниатюрная, лаконичная. И сейчас это наблюдение совершенно бесполезно.       На часах полседьмого, а Чимина всё нет. Грядёт семь вечера, после восемь, а Чонгук сидит в одиночестве с одиннадцатью безответными исходящими на экране телефона и не понимает, где он прокололся.       Не ушёл, как почуял течку? Да, тут не прав. Но Чимин с утра его раза три заверил, что всё под контролем и обычно его организм не устраивает бурных сюрпризов. Ну, наверное, правда так. Омега полдня продержался в здравом рассудке.       Может, Чимина оттолкнуло его безоговорочное согласие «помочь»? Нет, а что делать? Надо было видеть глаза омеги, когда он просил. Он не кидался на Чимина, не распускал руки, не творил больше, чем было оговорено и дозволено. Отсебятины сделал, разве что, когда улёгся с Чимином подремать и спел ему колыбельную. Но как он мог оставить омегу наедине с ослабшим организмом и с грызущими мыслями… Хотя дело тут не только в благородстве. Когда ты несколько лет обходился лишь быстрой дрочкой, текущая омега с умоляющим взглядом — это достаточный аргумент, чтобы прибрать к рукам этот ходячий соблазн.       А, может, сам секс? Чонгук знал о мужской омеге… Да, ровным счётом, ничего не знал. Импровизировал на ходу, изучая тело, сравнивая его реакцию на ощущения со своими. О простате он знал из курса анатомии, голое тело такой омеги видел в порно, когда по юности экспериментировал с релакс-контентом. Было всё по-другому: груди нет, но есть небольшой мужской орган, нет влагалища, но есть анус, принимающий внутрь также свободно, как женское тело. А ещё есть шикарные мягкие бёдра и такие же ягодицы, плоский живот без намёка на рельеф мышц, есть удивительно приятные высоковатые стоны, которые с женскими не спутать, но которые от своего звучания сильнее будоражат кровь. Чимин во время секса по-особому красивый, он был таким отзывчивым... Чонгук никогда подобного не ощущал.       С Чимином всё было совершенно другим, но суть одна — акт пенетрации, с целью доставить друг другу удовольствие. Было местами неловко, но точно не ужасно. И, опять же, ничего сверх того, о чём Чимин просил.       Чонгук грешной мыслью предполагал, что доктор оскорбился наличием презервативов. Подумал: за кого мальчишка меня принимает, раз входит в мой дом с таким арсеналом. А Чонгук честно ведь купил на будущее. Лежали и лежали, достал бы и применил хоть через полгода, хоть через год. Заняться любовью чешется, но не смертельно, к Чимину сперва нужно найти подход. Он мог бы не демонстрировать свою готовность, но мысль о том, что омеге в его возрасте придётся пить абортирующие препараты, которые могут не сработать, была достаточным аргументом, чтобы подумать головой за двоих.       В общем, домыслов рождается куча, один другого краше.       Парень бросает безуспешные попытки дозвониться, когда на часах уже ровно двадцать один. Толку-то — игнорит специально, это очевидно. Вот и поговорили. Вот так молодец взрослый и мудрый Пак Чимин! Утреннюю поездку так же приходится отложить, мама вряд ли будет довольна. А в двадцать два ноль ноль раздаётся звяканье ключей, металлический звук поворота из замочной скважины. Доктор Пак, как всегда, сама пунктуальность. В десять, как штык дома. Чонгук в момент оказывается в коридоре и хочет пробить лоб ладонью, когда Чимин вваливается через порог, одаривая его поплывшим пьяным взглядом и алкогольным амбре. — Чонгук? А ты чего тут? — по более-менее стройной интонации понятно, что он не так уж пьян, как выглядит, но сильно нарушена координация движений — Чимин спотыкается о собственные ноги, пока силится стянуть туфли.       Чонгук придерживает его за плечи. — Ты же должен был уехать домой, м? — Ну, как видишь.       Парень морщится, потому что помимо алкоголя от Чимина конкретно так несёт куревом и… Кальяном? Он что ли в баре был? — Ладно, оставайся, — снисходительным тоном. — Чего ехать на ночь глядя. Я в душ.       Вот спасибо за разрешение! Чимин в душ, а Чонгук направляется в комнату. Ждать в кресле этого невыносимого игнорщика с объяснениями. Они же будут? Или он хорошенький настолько, что просто уляжется спать?       Спустя минут пятнадцать Чимин заходит в комнату заметно посвежевший. Кардиган, рубашка, брюки — всё пропахшее бурным вечером отправилось в стирку, а на нём домашняя одежда, от которой шлейф кондиционера. Так гораздо приятнее. О том, что он пьян, свидетельствует лишь поплывший взгляд и неуверенная, осторожная походка — ровёхенько от порога до кровати.       И бухнулся вниз. — Так почему ты ещё не в Пусане? — Чимин закрывает глаза, перед ними карусель. Спрашивает скучающе. — А сам как думаешь, хён?       Омега пожимает плечами, сама наивность. — То есть, по-твоему, всё нормально? Нормально переспать со мной, утром отмахнуться, вечером не ответить ни на один звонок и теперь делать вид, будто ничего не случилось? Что не так? Где я, твой мужчина, должен быть после всего, что случилось? — Где-нибудь. Как и все. — Какие все? — Чонгук тяжело вздыхает. Он обещал терпеть любые заскоки, но это сложнее, чем он предполагал. — Зачёт ты получил, ноги мне раздвинул, пожил неделю в хорошей квартире в пятнадцати минутах ходьбы до универа… Чего тебе ещё?       И начинается… Парень подскакивает на ноги, дёргает омегу за руки на себя, вынуждая сесть на кровати, и сам падает напротив, стискивая чужие запястья. У Чимина ещё сильнее кружится голова, плечи ноют от такого резкого рывка. Грубо? Может быть, пусть это его отрезвит. — То есть ты считаешь, что я душу перед тобой выворачивал, рыдал при тебе, бегал за тобой, умолял сходить на свидание только ради этого?       Чимин промаргивается, опуская голову, и упрямо молчит. — Ты что несёшь? Обвинил меня в измене, не верил ни одному моему слову и доводу, только потому что я молод. Я это простил, лишь бы доктор Пак позволил быть с ним рядом! А после первого нашего поцелуя ты вытер губы и недовольно заявил, что я съел твою помаду, в такой момент! Я и это отпустил, потому что доктору Паку просто нужно время, чтобы привыкнуть. Для меня это было так важно, а для тебя я надоедливый пацан, которому ты сделал одолжение, подставив губы! А тогда, в коридоре больницы… После моей вполне вежливой просьбы о свидании, ты смешал с грязью меня, как альфу, и мои навыки в медицине. Так я это стерпел, ведь доктор Пак просто прямолинейный, он не любит студентов. И сейчас, после всех моих стараний подобраться ближе, понять тебя, стать частью тебя, ты заявляешь, что зачёт я получил, куда надо присунул и теперь могу идти. Нет, ты в своём уме? — Скажешь, всё не так? — Чимин на эту тираду даже не открыл глаз. Так и сидел, опустив голову, а теперь и вовсе потянулся к сумке, за сигаретами. И прямо тут закурил. Безумный. Чонгук рванул за пепельницей…       Прилетел обратно, сунул под руку, лишь бы пьяный доктор не сбросил пепел на пол. Часто он творит подобное, когда выпьет? Как он ещё тут не сгорел? — Знаешь, до беспорядочных половых связей я не опускался, но трахал меня много кто, — проговаривает нестройной интонацией Чимин, снова затягиваясь сигаретой. Чонгук поднимает глаза, опешив. — И, поверь, под разными предлогами, ты далеко не оригинален. Сначала я делал это в отместку своему истинному, который решил, что может бросить меня. Я хотел, чтобы он оттуда, с небес, в которые я когда-то верил, посмотрел, что со мной стало. И что другие могут со мной делать только потому, что он ушёл.       Чимин заваливается на спину и Чонгук едва успевает выхватить у него из пальцев тлеющую сигарету. Ещё чуть-чуть и она бы встретилась с покрывалом. — Пото-ом я угомонился и давал потому, что хотелось. Понимаешь? Тело просило, уже привыкло к тому, что без любви имеют жёстко и мне стало всё равно, просто хотелось близости и член. Но не волнуйся, я не спидозный, проверялся. А потом вибратор стал моим лучшим другом. И знаешь, так как он, меня никто не трахал. Он же не прерывается, гудит приятно, не кончает внутрь и скакать на нём не просит. Лежи и отдыхай, скули в подушку — тихо, как тебе хочется, а не так, чтобы потешить мужское самолюбие. Так что, я сомневаюсь, что ты сможешь лучше, — доктор пьяно усмехается и подтягивает колени к груди, поддерживая себя под ними. Взгляд Чонгука невольно падает на омежьи бёдра и бугорок в промежности, на котором натянулись серые домашние штаны. — Всем нравится моя задница, — заявляет Чимин, — И многие не против поиметь меня вот так, — взглядом указывает на свою позу, — Даже если я не делаю ничего, что могло бы подвести людей к такой мысли. Они дарят цветы, обхаживают. Как тот парень-студент. Ты же точно слышал сплетни, я в больнице прямо любимая тема. К сведению: из-за краткого романа с ним меня чуть не выгнали с работы. За моими плечами два скандала — про сифилис и секс. Но одно с другим не связано. А так как я старый, но бесхозный и соглашусь на самое малое, то долго церемониться со мной не надо — предлагают потрахаться сразу, прямым текстом.       Омега роняет свои ноги на постель и вновь прикрывает глаза. — Ты был нежным со мной, я оценил. Свидания мне тоже понравились, спасибо. Если хочешь ещё раз, возьми сейчас, я растянут, — шепчет пересохшими губами. — Но больше не трави мне душу и убирайся из моей жизни. Мне нужна была близость после долгого перерыва, ты так вовремя появился, но на этом всё. Обещаю, мы останемся хорошими знакомыми, ты всегда можешь придти ко мне за помощью и советом.       А Чонгук всё так и сидит, замерев. Смотрит на тёмные ресницы и гладкие черты. Чимин с виду, как кукла — красивая и пустая. Он хочет таким казаться. Пустым быть куда проще. Лучше, чем жить до краёв наполненным болью. Проще простить себе всё, делать и не думать, ошибаться и не принимать близко к сердцу. Пускать любого в свою постель и убеждаться, что это не значит больше, чем утренняя чистка зубов.       Вот, как оно всё было. Очередной студент захотел молодого преподавателя. Позвал на свидание, прорыдался чуть ли не на плече (ведь альфы красиво заливают, чтобы своё получить), признался в любви, пробрался в дом, воспользовавшись чужим одиночеством и добротой. И достал презервативы, удивительно удачно подгадав ситуацию.       Для Чонгука цепь событий — череда случайностей, воля судьбы, что через месяц знакомства они уже пахнут друг другом и делят постель, а для Чимина привычная закономерность, которой после долгого перерыва он позволил случиться. Кто знает, может, он в последний раз стонал под таким красивым альфой. Молодость не вечна — каких-то пять лет и ему будет под сорок и больше никто его не захочет.       А никого и не нужно. — Если хочешь, чтобы мы родили детей и жили долго-счастливо, то тебе нужно перестать вести себя подобным образом, — Чонгук хлопает по чиминовой руке, которая привычно тянется за сигаретами. — И вообще, угомонись уже с этой дрянью, хён. Тебе надо бросать.       Чонгук встаёт, чтобы вытянуть покрывало с одеялом из-под Чимина. Он укрывает омегу, подкладывая под голову подушку, и обречённо шагает к чемодану за пижамными штанами.       Ещё одну ночь он проведёт в его постели. Обняв крепче, прижавшись со спины и выслушав сорванные всхлипы, на которые будет отвечать поцелуями в шею (омега расчувствовался после слов про детей). С Чимином нужно быть нежным. Почему кто-то был с ним груб? Неужели не видно, как тает омега от ласки, неужели отзывчивый Чимин кому-то пришёлся не по душе и он выбрал пустую, послушную куклу?       Чонгук разбудит его ранним утром вновь поцелуями. Он сотрёт неловкость от высказанной правды, в которой были истинные страхи и опасения, ведь пьяный человек — самый честный. Он не станет слушать «прости за вчерашнее» и просто обнимет, пообещав, что не уйдёт. Убедив, что постель совсем ничего изменила. Но на самом деле она изменила слишком много. Чонгук окончательно и бесповоротно влюбился, вдоволь налюбовавшись Чимином, что лежал распятым на простынях и под ним.       Чимину же наутро будет жутко стыдно. За всё. За своё пренебрежение и несерьёзность, за секс и за то, что он высказал парню такие подробности личной жизни, о которых обычно молчат партнёры. Но кто же виноват, что жизнь извратила Чимина? Он ничуть не приврал. Когда-то давно студент признавался ему в любви, водил на свидания, целовал так, что ноги подкашивались, а после они переспали и он ушёл, сказав лишь, что не остаётся на ночь с каждым, с кем спит. «Нам было хорошо, — говорил он, натягивая портки, — Но мы с вами взрослые люди и должны всё понимать». Это не Чимин совратил того студента, как шипели за спиной злые языки, это студент втоптал в грязь чувства наивного аспиранта двадцати шести лет, который только оправился от потери и почувствовал в себе силы жить.       После Чимин понял, что людям нужен вовсе не он. Для омеги осталась лишь одна форма отношений: от порога до кровати и обратно. Без обязательств, без боли, без чувств. Эти три несчастья обходили его стороной. Вот и с Чонгуком он так по привычке.       Утром Чимин хотел закрыться от Чонгука, ведь хвастать ему правда нечем: в их мире моногамии иметь столько партнёров — низость. Он лучше проститутки только тем, что ему не платили. У него поговаривают за спиной в больнице, Чонгук слышал, но ему на это всё равно. Кто сказал, что все другие святые?       Чонгук уедет в Пусан только к обеду. Зацеловав омегу до покрасневших губ и сбитого дыхания (им голову снесло на почве примирения и течки) и приласкав на постели перед недельной разлукой. Чимин не противился — приспустил штаны, подавался бёдрами навстречу пальцам и кончил, позволив после себя обнять.       Чонгук будет писать и звонить ему из дома каждый день — присылать фото моря, рекомендовать фильмы к просмотру, делиться успехами в вождении и прогрессом в лечении дяди, интересоваться, как Чимин проводит свою последнюю рабочую неделю и в красках рассказывать о планах друзей по поездке на Чеджу. И он обязательно не раз скажет, что любит. Ведь если омеге хоть день не напомнить об этом, то он потеряет веру.