All rights reserved.

      Чонин подъехал обратно к Ратменсу с абсолютно помутненным сознанием, он хотел, как только выйдет из машины, ударить первого попавшегося, если не увидит Намджуна живым, а если увидит, то врезать ему за такую шутку. Он понимал, что прогорел по всем фронтам: и омегу из города увез, и в смерти губернатора теперь обвиняется. Ему не были страшны ни суд, ни тюрьма, но он не знал, как будет смотреть в глаза отцу Кима или его матери, которые за долгое время стали ему родными. Он помнил, как лично обещал семейству оберегать младшего всеми возможными способами. Но от любви не может никто уберечь.              Кай сомневался любил ли Намджун Джина, ведь в любви последнего, пусть и полиаморной, он был уверен. Разумеется, хотя альфа и казался бесчувственной скалой, ему тоже были присущи людские страдания. Да и хватался ли он так за своего омегу, если бы не любил? Намджун не знал, как показать свои эмоции, он привык убивать, грешить и бесчинствовать, таким людям, как говорят, надо гореть в аду, а в так называемом аду есть только похоть, вся любовь оставалась в раю и была подчинена лишь чистыми перед совестью.              Между тем дорога закончилась. А перед резиденцией уже стоял наряд полиции и скорой помощи. Сейчас в душе закралось сомнение, а спасет ли его хороший адвокат от пожизненного. Как только он остановил машину и поставил ее на ручник, полицейские окружили ее и через громкоговоритель приказали выйти из авто и сдаться Чонину. Другого выхода и не было, по крайней мере искать его надо было раньше, но альфа не боялся. Он отстегнул ремень и вышел из салона, поднимая руки вверх, чтобы показать свою безоружность. В этот момент взгляд его прыгнул в приоткрытую машину скорой, где всеми силами пытались вернуть тело губернатора в чувства, разряд за разрядом — ничего не помогало. Мужчину охватила такая злость, перемешанная с паникой, что он еле удержался на ногах, а когда один из жандармов надел на него наручники и за руку повел в машину, вовсе растаял: ноги еле плелись, а глаза до сих пор были прикованы к телу друга.              — Намджун! Вставай! — выдавил он из себя на последнем издыхании, пока не получил пинок в живот от полицейского, что уже заталкивал того в машину.                     Хосок впервые так волновался перед встречей со своим другом. В Глоуриэле, казалось, что нет никого ближе, чем Чонгук, сейчас же это отошло на такой далекий план, что он едва ли мог учувствовать это. Он то ли боялся, что разочарует Чона, то ли, что сам разочаруется в нем, ведь приказной тон, в котором Гу попросил Хо о встрече, не был похож на тот веселый и жизнерадостный, как было обычно раньше. Парни встретились у входа в мэрию. Хосок выровнял стан, вновь переживая о том, что о нем подумают. А Чонгук обвел друга с головы до ног пренебрежительным взглядом, пытаясь зацепиться за любую мелочь.              — Объяснишься?              — Насчет? — этот вопрос действительно ввел парня в ступор, ведь объясниться он мог много о чем и ни о чем одновременно.              — Что здесь омега делает? Сейчас он тоже с тобой? — голос Чона был не на шутку серьезным для беседы двух друзей.              Непонятно было, могут ли они называть друг друга друзьями сейчас. Ведь все, что их связывало осталось в Глоуриэле, пусть эти моменты не забылись, но они стали приятной ностальгией, не больше. В них обоих не было прежнего мальчишеского задора и веселости, они стали взрослее и почему-то решили, что в этой самой взрослой жизни нет места для преданной и глубокой дружбы. Чонгук был предан своему Господину с того момента, как его приняли в Совет, а Хосок остался предан своему делу, но не сомневался, что сделал верное решение. Сейчас даже трудно было представить тот момент, когда они вспоминали годы своего обучения, оба оставили все за своими плечами и оборачиваться на прошлое не хотели.              — Он в Присоне. Извини, что не рассказал, все было так спонтанно.              — Я так и понял, подумай ты хоть немного не решился бы иного в город привозить, это последнее предупреждение, Хо.              — Но подожди, — Чон чуял, что должен обязательно оправдаться, ни за самого себя, а за Тэхена, тем более в голове всплыла фраза о том, что он может задействовать любые средства в своем деле, — Он очень помог в расследовании, я узнал много полезной информации, в конечном итоге, именно из-за него нашли иных в Инквизиции. Дай мне шанс, я уже почти все разгадал.              — Хосок, ты не в шарады играешь, это дело государственной важности, наверняка кто-то из иных и замешан в этом, — Чонгук и сам не знал, как поступить, в какой-то степени он понимал своего товарища, и под конец парень глубоко вздохнул, — Последний шанс. Если не раскроешь дело к концу месяца, я передам его другому следователю. Удачи.              Последнее он говорил не с издевкой, а настолько искренне, насколько только мог выдать его голос. Во-первых, он верил в Хо и не хотел его предавать, а во-вторых, сам предложил его кандидатуру на это дело и не мог оплошать перед Господином.              — Я справлюсь, обещаю.              Чонгук понимающе закивал головой и похлопал друга по плечу. Этот недолгий разговор сильно вымотал и того и другого, так что отходили они от него продолжительное время, но между тем находили в себе силы продолжать важные дела. Хосок разбирал все бумаги, искал и уточнял информацию, но на деле ждал, когда вернется Тэ, точнее, когда он позвонит, чтобы вернуться, ведь расспрашивать нового подозреваемого одному ему не хотелось, вернее, Хосок боялся, что не получится узнать все до конца, ведь держать в тайне свой чин он не мог, а если использовал бы свои полномочия, то вряд ли добился бы нужного успеха, разговаривая не в комнате для допросов. В своих силах он не сомневался, но эту уверенность пошатнули теперь четкие сроки, в которые он должен точно управиться, иначе потеряет столь важное для него дело. Альфа последнее время просто метался, как укушенный туда-сюда, не находя себе места — такое сильно сбивало с толка.                     Еще целый день после приезда на родину Джин ждал в Глоуриэле, чего ему нужно было ждать, он не знал, общаться с кем-нибудь ему запрещали, ведь из уст омеги могло утечь много лишней информации, ненужной ни персоналу профессорам академии, ни ученикам. Он сидел в комнате, напоминающей карцер, в ней была одна скрипучая кровать, покрытая пылью и паутиной, счастьем было то, что пауков он не боялся и их великолепные творения разрушать не хотел, прикроватная тумба, полностью пустая, зато новенькая, нетронутая даже временем, маленькое окошко, выходящее на площадку, где с утра до вечера тренировались солдаты, а также отдельная душевая. На самом деле такие комнаты ценились солдатами, ведь в них не было ничего отвлекающего, включая также других сослуживцев, однако подобные одноместные комнатки предоставлялись для элитных бет, попавших в академию по связям, потому что даже самый поганый родитель не осмелился бы пустить свое дитя в одну казарму с иными, однако Ярана можно сразу исключить из этого негласного правило, ведь он настойчиво требовал, чтобы Чимина закрыли именно с иными, дабы он понял, как они живут. Джину же напротив одному было очень тягостно и грустно, вероятно от мыслей, что не покидали его с той самой роковой ночи.              Джин не спал, боялся сомкнуть глаза, ведь на темных закрытых веках сразу возникал образ Намджуна с пробитой пулей головой, иногда он воспроизводил в своей голове их последний диалог, но чаще возникали воспоминания их первой встречи, их первого года вместе, когда он поверить не мог, что может убить губернатора, ведь сильно любил его, сейчас если он вспоминал об этом, то обязательно улыбался также нежно, как тогда улыбался Намджуну. Он не чувствовал своей ответственности, ощущал лишь холод, заполнявший сердце изнутри, будто в левый желудочек налили жидкий азот, он обжигал и морозил одновременно. О Кае Сокджин тоже думал, думал, что было бы лучше, если бы тот тоже умер — не было бы так стыдно перед ним сейчас. Из-за омеги Чонина посадят, но не потому, что он убил друга — это быстро раскроют и выйдут на след Джина, а потому, что самостоятельно помог ретироваться убийце, и теперь никому будет невозможно доказать, что Кай сам про смерть Нама ничего не знал. И вот, когда он думал о секретаре, тут же ощущал его присутствие в комнате, смотрел на пустую серую стену, но смотрел в глаза альфы, и взгляд свой не отрывал, хоть и сгорал от стыда так быстро, как целлулоидная пленка от маленькой искры.              Чтобы хоть чем-то себя занять, парень смотрел в окно, ведь из него постоянно доносились команды грубым голосом командира — когда Джин не выровнялся по струнке на команду «равняйсь», почувствовал такую блаженную свободу, что мысленно оказался уже не в четырех стенах, а на бескрайнем поле, откуда ему открывалось любое направление, какое бы он не выбрал. Тем не менее, за тренировкой солдат наблюдать было интересно, издалека он узнавал некоторых своих товарищей, которые выросли и возмужали, он же наоборот — вырос и стал настоящим. Когда время близилось к обеду на стадионе ровных шагом зашагали уже другие ребята, гораздо выше и здоровее. Тут неожиданно к нему подкралась мысль, которую он также неожиданно озвучил.              — Если те были омеги, то это, должно быть, альфы.              На мгновенье он улыбнулся своему логическому озарению, но потом улыбка пропала, теперь в этих солдатах он видел такого же человека, как и он раньше, никто из них не знал о своей сущности, как и он тогда, эти стены удерживали не только профессиональных киллеров, военных, разведчиков, но и сотни альф и омег, что были уверены в своей идентификации. Он и сам попал на эту уловку, когда общался с оператором и шпионами в Ратменсе, но не винил себя, только Глоуриэл. Хотелось ему прямо в этот самый момент выбежать на стадион и прокричать, что есть силы, о всей лживости НДРМ, но знал, что дверь в его комнату заперта и выбраться ему невозможно. Он считал себя героем своего народа, а стал просто заключенным.              Джин тихо считал минуты, пока в комнату не постучали — это был военный, что должен был проводить куда-то омегу. И парень сразу подумал про награждение, дурные мысли ушли прочь, он даже словом не перекинулся с суровым кадетом-альфой, хотя высказать мог многое. Его вели через коридоры, знакомые и те, что он раньше не видел, а может уже и забыл, зато кабинет Гваиля он помнил, хотя то, уже был не его кабинет, и табличка висела другая. Его запустили в кабинет, от трепета у него путались ноги и сбивалось дыхание, он надеялся увидеть в нем всю верхушку города, что будут поздравлять его с отличным выполнением миссии. Он окинул пустой кабинет взглядом и сразу поник, что даже не сразу обратил внимание на господина Мина.              Юнги сидел за столом генерала и отбивал ритм пальцами, то был не просто ритм, в ловких перестукиваниях пальцев можно было уследить ту мелодию, что он последний раз играл на пианино. С подросткового возраста еще у него осталась привычка поднимать левую бровь и недоброжелательно смотреть на окружающих, сейчас его взгляд был направлен на омегу, что все еще чего-то ждал и на что-то надеялся.              — Здравствуйте, Господин Мин, — года три назад Джин бы непроизвольно отдал бы честь Юнги, сейчас банальный военный этикет покинул его, — Я думал, здесь будет проходитть награждение.              Юнги кивнул и выдержал паузу, дабы полностью озадачить парня.              — Твое фото должны вскоре разместить на стене почета, то, что ты сделал действительно достойно похвалы. Молодец, — Мин изредка улыбался, его улыбка была похожа больше на издевку, да и панибратское общение все больше наталкивало Сокджина на мысль, что над ним подшучивают.              — Значит, награждения не будет, — констатировал омега самому себе с грустным смешком, — И, я могу отправиться домой?              — Куда? — будто не расслышал правитель.              — В Присон? — кинул догадку Ким.              — Нет, я услышал другое слово. Тебя Сокджин звать? — уточнил Юнги, — Так вот, Сокджин, твой дом здесь, ты и так долго отсутствовал дома, — это слово он интонационно выделял, — Разве не рад вернуться? Вернуться на службу.              — Я буду продолжать учиться в Глоуриэле?              Джин остолбенел от прямолинейности и оскорбился таким обращение со своей персоной, ведь последнее время он разрешал неуважительно к себе отношение только Намджуну, и то, потому что сам такое любил. Это самое чувство унижения собственного достоинства навело его на мысль, что у него тоже есть чем крыть карты Мина.              — А разве я не представляю, — Ким театрально откашлялся, — опасность для остальных учеников? Я же теперь все знаю, и знаю, кто я такой, как вы мне помешаете рассказать об этом другим?              — Хороший вопрос. Я, конечно, никак не смогу этому помешать. Только сам вспомни, что тебя заставило убедится в том, что ты омега? Ты понял это, когда тебе просто сказали или, когда Намджун насиловал тебя, — Юнги совершенно не чурался грубых слов, его целью было вывести парня из равновесия, что у него с легкостью получалось.              — Он не насиловал меня! — выкрикнул омега и сделал угрожающий шаг вперед, хотя такое действие ни коим образом не отразилось на правителе.              — Но правильный ответ все равно второй, я прав? Скажи ты хоть каждому ученику единолично, что он иной — никто не поверит, — Юнги покачал головой, будто сожалея Джину.              Теперь Ким понял, что его обыграли с разгромным счетом. Он был в полной растерянности оттого, что повелся на все эти провокации, начиная с какой-то там миссии в Ратменсе. Он не должен был ни убивать Намджуна, ни следить за ним, ни уж тем более покидать Ратменс, что был бы для него защитной крепостью. Но Джин повелся и теперь у него нет никакого выхода, он в тупике, даже больше, он замурован в четырех стенах, и назад вернуться уже невозможно. Его посетило такое липкое ощущение собственного промаха и ошибки, которую он не мог исправить. Был бы он сейчас один, осознавая это — просто бы зарыдал, но при господине держался, лишь скрипел зубами.              — Я всем расскажу, какой вы! Всем расскажу, про альф и омег в Глоуриэле, мне поверят, я сделаю так, чтобы мне поверили!              — Тогда у меня не будет другого выбора, как отправить тебя на психотерапию, длительную, я бы сказал, пожизненную. Тебе не стоит глупить, — этот мягкий тон Мина, порождал все больше и больше злости внутри омеги, он был уверен, что еще чуть-чуть и он не сдержится и ударит правителя, чего бы это ему не стоило.              — Я убил самого любимого человека, а еще одного предал просто так, заставил всех себя ненавидеть, это все из-за вас! — Сокджин кричал, выражал эмоции в самом первозданном виде, но эта сцена не впечатляла Юнги.              — Эти самые люди, рубили твой сотоварищей голыми руками сотнями, как на скотобойне, а потом еще и фильмы с их убийством продавали. Разве такие люди не заслужили того, что ты сделал?              — И снаффы сейчас смотрит каждый житель НДРМ, вам самому не противно от этого народа?! От вашего народа! — Джин открыто теперь хотел оскорбить Юнги, жаль, не знал на что нужно давить, чтобы такой стойкий человек оскорбился, хотя в его случае даже это бы не помогло, ведь Джин стоял слишком низко в глазах Мина.              — Они просто привыкли к этому, их винить не за что. Скоро поток снаффов замрет, и они переключатся на что-то другое, например, на порно с теми же иными, с ними всегда интереснее, — улыбнулся Мин.              Действительно, от того, что иные в НДРМ были повсеместно запрещены и объявлены врагами народа бет, интерес со стороны жителей лишь подогревался, поэтому они с такой охотой смотрели снаффы. Именно в них можно было своими глазами увидеть иных, тем более, как те страдают. Но вскоре после революции возникла еще одна интересная особенность — народная забава. Популярность возрастала у так называемых rape-порно. Ни в первой, ни во второй частях слова вопросов не возникало, но все это вместе представляло собой постановочное изнасилование бетой (нижних или верхних — дело вкуса) омеги или альфы. Иных, разумеется, играли тоже актеры беты, но играли на троечку, не вызывали таких подлинных эмоций, как те же снаффы. Но среди целой кучи постановочных фильмов, время от времени появлялись и самые настоящие изнасилования — их смотреть было гораздо приятнее (в разных смыслах), но и найти сложнее. Это было запрещено, возникали даже серьезные судебные иски и разбирательства на этот счет, и подлинное rape-порно совсем ушло из НДРМ, хотя и сейчас, если долго покопаться, можно найти подлинники. Просмотр чего-то развлекательного с участием иных стало огромной культурой народа бет.              — Вы ужасный, противный человек! Это вы достойны смерти, достойны, как и ваш отец!              Пока Джином полностью овладевала злость, Юнги после этих слов почувствовал неприятное дежа вю, будто уже от кого-то слышал то же самое. И лицо Мина переменилось, вместо добродушной улыбки, еле скрываемое раздражение. Он был и в начале диалога уверен, что отправит омегу в психиатрическую лечебницу, а теперь захотел сделать это с новой силой. Юнги пришел сюда для беседы, только потому, что не мог отправить кого-то другого, чтобы тайна Глоуриэла не покинула его стены, через неверных людей, лишние уши и языки без костей. Он спокойно встал из-за стола и обошел омегу, чтобы позвать сопровождение, теперь уже двух здоровых бет, коротко объяснил им положение вещей так, чтобы Джин тоже все услышал, правитель хотел окончательно сломать парня, а после покинул комнату. Сокджин замолчал, он не хотел ничего говорить, не хотел сопротивляться, понимал, что все равно никто ему не поможет, он принял свою кару, и принял достойно, но злость еще долго будет остывать в нем, ведь то была злость не только на господина, а еще на самого себя.                     К вечеру этого же дня Юнги неожиданно заметил для себя, что совсем не устал, причем ни физически, ни эмоционально, это выражалось и в его уверенной походке и в самодовольном выражении лица, похожим на морду объевшегося кота, довольного жизнью. Во многом этому эмоциональному подъему поспособствовал именно разговор с омегой, ведь он вышел из него абсолютным победителем, а по-другому, впрочем, и быть не могло. Но все же было удивительно, как он был рад тому, что одолел именно этого иного. Скорее всего это было связанно с тем, что Джин уже по манере и по своему поведению отличался от других иных в том же Глоуриэле или Присоне, ведь там они, видя бету, уж тем более высокопоставленного чиновника, прячут острые языки куда подальше, дабы их им не отрубили, а Сокджин не боялся Мина, ставя его вровень себе — это и можно было назвать его фатальной ошибкой. Все дело в том, что Юнги отец учил никогда не мириться с поражением и делать все, чтобы обидчик был наказан любым, даже самым отвратительным и аморальным, образом. А проигрыш — табу.              В таком настроении он вернулся в свой президентский люкс в отеле. Он не любил оставаться там, пусть в номере и были все условия для хорошей жизни, он часто скучал по своему псу Фиделю, которого пришлось на время отдать хендлеру, и переживал за его самочувствие. Но к счастью и остаток дня ему скрасили советники, которые появились без приглашения, они словно два носка постоянно шли в паре, только носки были разными и вместе их носить не было смысла. И если появление Чонгука еще и было как-то оправдано, ведь он жил в соседнем номере, для обеспечения безопасности господина, то Пэнхо Юнги никак не ожидал увидеть. И слово за слово у парней завязался разговор: Пэн что-то рассказывал про их с Мином школьные годы и плавно перешел на обсуждение девушек столицы, хотя и тема не слишком понравилась остальным. Следом в ход пошел алкоголь, немного и чисто символически, ведь собирались они так очень редко, а последний раз уже и не вспомнить. Но Чон все равно пить отказался, сославшись на то, что он и при исполнении, и держал свою линию, даже когда Юнги разрешил ему пропустить стаканчик.              И вот, когда время близилось к ночи и Чонгук уже ушел к себе, обещая при этом сохранять бдительность, Юнги совершенно не заметил того момента, когда Ча уже напился, а его безостановочная речь превратилась в тихое мычание с перебиранием шипящих. Вспомнив старую привычку друга, которой он не наблюдал со времен юношества, не мог не улыбнуться и слегка не закатить глаза. Он не мог отправить Пэна в таком состоянии домой, а потому предложил переночевать в соседней комнате, хотя, скорее, не предложил, а просто уложил его в постель, чтобы побыстрее идти отдыхать самому.              Сон в эту ночь был тревожным и неспокойным, Юнги не понимал, почему его вдруг охватила такая необъяснимая паника, но глаз он почти не смыкал. Вспоминал лишь о том, как Пэн сообщил о планирующемся нападении на него и не верил, что пребывание в другом месте, тем более в отеле, даст ему гарант безопасности. Пьяное состояние не давало ему легкости и безмятежности, он все также, даже еще сильнее, был осмотрителен, почти параноидально. Наконец ему удалось уснуть, когда на часах было около половины четвертого. И Юнги уже не воспринимал короткие шажочки и шуршание, как что-то, что может его выбить из сна.              Снилось ему, как чье-то до боли родное дыхание пылает у его лица, он будто слышал, как чье-то сердце бьется с его собственным в унисон, но в спокойном сне мелькали и кошмарные нотки, он не мог объяснить это чувство, но точно поверил, что кому-то близкому и родному нельзя доверять. А потом все и вовсе преобразилось в настоящий кошмар.              Стало ужасно душно и ужасно больно, ощущения не были похожи на сон, и он тут же открыл глаза. Кто-то в темноте сдавил его шею, вцепившись в нее намертво, не давая сделать ни единый глоток воздуха. Юнги охватила паника, и тело будто парализовало, с полсекунды он медлил, а потом попытался закричать, но изо рта вырвались только скрипучее «а» и рвущий надежды хрип. Тогда он начал вырываться ногами и руками, но и это совсем не помогало, нападавший был крупнее и сильнее Мина, давил на него не только руками, но и всем телом. В момент, когда Юнги был на грани поражения, в нем открылись новые силы, позволившие ударить противника свободной рукой. Тот дернулся, но продолжил душить парня, но поменяв свое положение, позволил лунному свету слегка озарить свое лицо, Юнги тут же узнал его, хоть и рассудок медленно, но верно покидал его.              — Пэнхо! — прошептал Юнги губами настолько отчетливо, что сам Ча округлил глаза в удивлении, видимо желая оставаться неизвестным.              Через пару секунд Пэн лежал на полу, размазывая по разбитому носу кровь, он что-то говорил в свое оправдание, пока Чонгук помогал Юнги прийти в себя. Мин порывисто дышал, пытаясь восполнить весь тот кислород, что у него забрали, постепенно краснота с лица отступала и отступила настолько, что лицо его стало бледнее белых стен номера. Юнги не мог даже пошевелиться и кидал на вещи беспорядочный взгляд, вскоре начал различать голоса.              — Ему нужно быть готовым ко всему! Что было бы, если это был не я, а убийца?! — кричал Пэнхо, пытаясь вразумить альфу, что вновь готовился отвесить пару ударов Ча.              — Ты и так чуть не убил его!              — Тебе нужно реагировать раньше! Он сейчас в опасности и не может сам себя спасти, ты должен охранять Юнги, а не спать!              — Прекратите, — хриплым голосом правителю удалось остановить перепалку, — Не трогай Пэнхо, все в норме…              Но сил больше уже ни на что не хватило. Он пал без сознания, а для его слабого здоровья любое недомогание могло приравняться к смерти. Сперва он почувствовал, как на руках его куда-то несут. Это Чонгук подхватил своего господина, чтобы поскорее отвезти в больницу. А потом пелена сознания накрыла его теплой светлой вспышкой света, в яркости которой он видел лишь ее. Он отчетливо видел ее силуэт и хотел поговорить с ней.              — Я наконец нашел к тебе дорогу, скоро мы будем вместе, мама.