God is my only hope

      Не знаю, сколько времени мы здесь провели, но по ощущениям прошло около часа. Глаза постепенно привыкли к тусклому освещению, а дышать через нос стало привычным делом. Мальчик сидел, прижавшись ко мне, припадая головой к груди. Я не мог ни обнять его из-за связанных рук, ни успокоить из-за заклеенного рта. Мне порядком наскучило так сидеть, в этой гробовой тишине, которую иногда разбавляло лишь наше дыхание и мычание. Я подполз к углу какой-то доски, начиная отлеплять кончик скотча с правой щеки, ворочая головой, чтобы зацепится липкой лентой за что-то достаточно хорошо, попутно царапая кожу, которая и так болела от ушибов и ссадин. Через несколько минут мне удалось отклеить в меру, чтобы остаток вытолкнуть языком и губами.       -Малыш, сейчас я и тебе помогу, хорошо? Только не кричи, говори тихо-тихо, чтобы нас никто не услышал, — дождался, пока мальчик всё осознает и кивнет, и медленно стянул с него темную полоску, хватаясь за краешек зубами. — Так-то лучше.       -Пап, когда нас выпустят? — он зашептал, тут же заплакав и положил голову мне на плечо.       -Не знаю, Марк, правда не знаю, думаю, они настроены серьезно, но вряд ли сделают что-то страшное. Они просто хотят напугать Фрэнка и нас заодно.       -Почему они хотят это сделать? Зачем им мы и папа… Ничего не понимаю, — тихие всхлипы заглушались рукавом футболки. — Мне не нравится тут сидеть, когда нам развяжут руки, они затекли… И еще здесь очень холодно и темно.       -Мужчина со шрамом — отец Фрэнка, он что-то вроде сектанта, не знаю. Но он организовал изнасилование вместе с группировкой, за что мы посадили их всех в тюрьму. Та воспитательница из твоего детского дома тоже там была. Это всё звучит безумно, оно так и есть. Всё, что происходило с Фрэнком — немыслимо. Ему пришлось многое пережить, приходилось посещать психиатров и психологов, сидеть на лекарствах, чтобы хоть на чуть-чуть забыть весь ужас. Он очень любит нас с тобой и оберегает, поэтому мы переселились, поэтому всегда тебя везде возили и не пускали никуда одного. Мы не хотели рассказывать об этом, чтобы не напугать, чтобы не вызывать такую же панику и паранойю, в которой живет Фрэнк много лет. Конечно, таблетки и наш уход за ним дают свой результат, но иногда с рецидивом его расстройства сложно справиться морально. Ты вряд ли замечал нечто подобное, мы всегда старались тебя не втягивать в это, ведь ты ещё ребенок. У него странные сны и мания преследования, и пусть всё не без причины, но проблемы со здоровьем явно есть, проблемы с психикой, расколотой на кусочки. Тем не менее, Фрэнк не сумасшедший, он отличный муж и папа, всегда старался дать тебе то, что сам не получил от родителей. Но его отец не желает ему счастья, хочет отомстить за то, что мы его посадили, за то, что оказались сильнее него. Ему не нравится быть слабым. Я обещаю защищать тебя до конца, малыш, этот глупый старикашка ничего нам не сделает, пока мы любим друг друга, хорошо? — уперся в его лоб своим, закрывая глаза и про себя молясь, чтобы он поверил хоть единому моему слову.       -Так значит те таблетки в ванной были не просто витаминами, да? И все шрамы у Фрэнка не из-за несчастного случая… Почему он совершил попытку самоубийства?       -Оу, это всё слишком сложно, понимаешь, ко мне приехал, даже не знаю, как его назвать, бывший парень, тот, с кем я провел свой подростковый возраст. Этот человек не слишком хорош, он поддерживал моё увлечение наркотиками и был личным диллером, я ушел от него, но…       -Ты употреблял наркотики?! — глаза мальчика округлились от удивления.       -Это была слишком бурная молодость, — мне стало стыдно говорить это своему ребенку, которому читал нравоучения о здоровом образе жизни. — Так вот, этот парень приехал сюда, в Нью-Йорк, заявился в наш дом. Так еще и Майк…       -Дядя Майки? — казалось, что он не понимает ничего из того, что я сейчас говорю.       -Да, раньше он немного дружил с тем человеком, решил снова нас «свести», если так можно выразиться. Но всё кончилось плохо, Майк сильно оскорбил Фрэнка, хотя, конечно, потом несколько раз извинялся, а Фрэнк в свою очередь неимоверно расстроился, заревновал, почувствовал себя ненужным и неправильным, почувствовал обман и предательство. И голос в голове словно что-то сказал ему, понимаешь, что-то замкнулось…       -Значит он и голоса слышит? Я не знал, что папе было так тяжело, — он заметно поник, отворачивая и поджимая под себя колени.       -Слышит только в очень стрессовых ситуациях, но это не шизофрения или еще что-то, мы уже много раз говорили об этом с доктором. Скорее посттравматическое явление.       -Если папа придет сюда за нами, значит они сделают больно и ему? — мальчик уткнулся в ноги, всё громче всхлипывая.       -Хэй, он же для нас практически как супергерой, помнишь, как на Хэллоуин Фрэнки надел плащ и бегал в нём по всему дому, а Кинг его не узнал и начал лаять? — кажется, парень чуть улыбнулся.       -А потом он отмахивался косточкой из зоомагазина и смог укротить дикого зверя!       -Вот видишь, даже такие преграды нипочем нашему Фрэнку, так что всё будет хорошо, — из коридора послышалось шуршание и отдаленные шаги, я моментально насторожился. — Марк, я всё заклею обратно, молчи и не двигайся.       -Хорошо, пап, — казалось, что в нём поселилась маленькая надежда, и он послушно сидел, пока я изворачивался, чтобы вернуть ленту на место.       Дверь чуть ли не слетела с петель, потому что ее, видимо, открывали ногой, отчего мы вздрогнули, уставившись в сторону громкого звука. Я лишь надеялся, что они не заметят нашу маленькую тайну с оторванным скотчем. Потому что в таком случае нас ждало какое-нибудь наказание, непременно замечательно и быстро возникающее в таких головах, заполненных бесчеловечностью и мыслями об унижении.       -Не скучали без нас? Какая трогательная картина, отец и сын сидят рука об руку и греют друг друга, поддерживают без слов, говорят одними только глазками, полными страха и трусости. Наверное, Фрэнки уже обзвонил все больницы и морги. Извини, Джерард, но твой телефон валяется на улице, может он найдет его, когда приедет сюда. Но пока ещё не время, с ним я буду говорить лично, а вот на вас у меня большие планы. Развяжите им руки, и пусть переодеваются, — он кивнул мужчинам, которые тут же принялись выполнять приказ.       -Отпустите ребенка, — я залепетал, как только отец Фрэнка вышел из комнаты, но эти амбалы никак не реагировали. — Эй, с вами разговариваю! Отпустите мальчика, сделаю всё, что захотите. Ну, сколько он вам заплатил за всё это? Дам в два раза больше, дам все деньги. Вы оглохли?       -Смотрите-ка, богатенький нам тут нашелся, — хмыкнул один, освобождая наши руки. — Наша цель не деньги, а идея. Картины у тебя, кстати, странные.       -Вы тоже там были, — я присмотрелся получше, узнавая посетителей выставки. — И в чём ваша идея? Взрослые, обижающие невиновного и беззащитного подростка — очень смело и по-мужски.       -Мы уже отсидели в тюрьме, у нас свои принципы, понятно, малыш?       -Так значит вы его дружки с заключения, конечно, подобное тянется к подобному. У вас что, своих детей нет? Отпустите его и делайте со мной, что хотите.       -Пап, я без тебя не уйду… — мальчик прижался ко мне со всей силы.       -Мы оба сидели за убийство, так что если ты думаешь, что нам не все равно, то ошибаешься. Вам лучше не делать лишних движений, надевайте то, что принесли, и выходите в коридор. Мы ждём за дверью.       Я взял с пола две брошенных на него рубашки, одну детскую, а другую как раз для меня. Длинное и белое одеяние сразу навевало мысль о том, чего так боялся Фрэнк, я прекрасно понимал, к чему всё идет и что мы будем делать. Может на этом они остановятся? Мальчик нехотя раздевался, и мне пришлось ему помочь.       -Давай, Марк, лучше нам поторопиться и никого тут не злить. Я и так натворил дел, укусив отца Фрэнка.       -Зачем нам эти непонятные рубашки? Пап, куда нас поведут? — он стал брыкаться в руках, не желая повиноваться.       -Они… эм… хотят потанцевать с нами? Да, у них такое развлечение — танцевать.       -Ради этого они заперли нас тут?       -Мы хорошо подвигаемся и нас отпустят, — постарался улыбнуться, продолжая попытки натянуть на мальчика выданную одежду.       -Я не умею танцевать, Джи, совсем!       -Пойдем в коридор? Давай руку, — я взялся за его холодную ладошку, крепче её сжимая. — Обещай папе, что будешь делать то, что скажут. Если слушаться, они могут потерять интерес. Потом мы поедем домой и будем выгуливать Кинга, честное слово. Конечно, я не верил собственным словам, которые пытался прочно вколотить в голову сына. Но из взрослых здесь больше никого не было, и мне надо взять всю ответственность не только за свою жизнь, но и за жизнь ребенка. Мы не можем с ними драться, поэтому только и остается сидеть, как послушные мальчики, на этом коротком строгом поводке, готовым в любой момент впиться в наши шеи шипами в случаи неповиновения. Я ощущал себя подопытным животным в клетке, маленькой мышкой, которой нужно принять весь удар на свое тельце. Нас толкали в спины прямо по коридору, пока не привели в просторное помещение, не имеющее естественного освещения, и лишь тусклые язычки пламени расходились рыжими пятнами по грязному полу. Здесь странно пахло, но я практически сразу узнал источник, копаясь в голове среди воспоминаний. Запах каннабиса, если проще говорить, конопли, напоминал подожженную траву, он окутывал и вызывал слабое удушье. В сознание сразу врезалось прошлое, где мы с Нельсоном сидели на диване в его апартаментах, укуренные в хлам, пытающиеся в добавок вылакать остатки пива из холодильника.       -Эй, малыш, пробовал травку? — отец Фрэнка резко схватил ребенка. — В любом случае, тебе придется.       -Хотите накачать несовершеннолетнего наркотиками? — я сразу насторожился.       -Не буду ничего курить, отстаньте! — мальчик попытался пнуть в промежность, но его живо пресекли, только сильнее прижимая.       -Делай, что они говорят, не бойся, я рядом.       -Давай, малыш, слушайся папочку. Просто вдохни, — он прижал к его губам подожженный косяк.       -Какая гадость! — мальчик тут же закашлялся, недовольно морщась и выплевывая сгустки скопившихся во рту прозрачных клубов дыма. — Горько!       -Теперь ты, — мужчина направился ко мне, протягивая самокрутку.       -Спасибо, — я взял её самостоятельно и затянулся, хмуря брови.       Мне было известно, как курить так, чтобы добиться большего или меньшего эффекта, это являлось своеобразной надеждой слегка их одурачить. К тому же мой организм был привычен к действию подобных веществ. Но всё же большой перерыв в употреблении давал о себе знать, не позволяя расслабиться. Действие каннабиоидов неоднозначно, и каждый по-разному ощущает это на себе. Кто-то ловит кайф и чувствует опьянение, кто-то начинает воспринимать всё, что его окружает, совершенно иначе, как-то ярче и громче, словно ты вышел из вакуума в оживленный мир. Я уже заметил, как глаза мальчика заплыли пеленой, и его тело слегка пошатывало из сторону в сторону.       -Господи, путеводи меня в правде Твоей, ради врагов моих… — мужчина стал что-то нашептывать себе под нос, включая шипящую музыку.       Мелодия сливалась со словами на неизвестном мне языке, скорее всего на каком-то древнем и устаревшем, ушедшем из современности и сохранившемся только в обрядах и вере. Звуки просверливали каждый участок в голове, а свечение от огня начинало раздваиваться в глазах. Мальчик тоже был не в себе, в ещё большей степени, чем я, было видно, как в нём поселяется новая порция внутреннего страха, пробирающего до костей. Его зрачки хаотично метались по помещению, пытаясь найти упокоение. Марк бросился ко мне, хватаясь за ткань одежды, он судорожно сжимал и разжимал пальцы, всё больше подвергаясь действию наркотиков.       -Пап, почему всё так громко? Мне очень страшно! Пожалуйста, останови это.       -Тс-с-с, посмотри на меня, — я поймал два практически черных детских глазика, слегка скосившихся к переносице. — Зажми ушки и крепко-крепко зажмурься, тогда мозг сможет немного отдохнуть.       -Джи, почему всё так кружится? Когда это закончится? — он заплакал, делая то, что я сказал.       -Скоро, совсем скоро, котеночек, — со всей лаской прижал его к себе и поцеловал в щеку, одновременно пытаясь побороть и собственных легкий приход.       -Травка хороша, согласись, Джерард? — мужчина подошел, разъединяя нас. — Но твоему мальчику, кажется, не понравилось, он весь в папочку Фрэнка, даже реакция та же. Давайте, вставайте уже, потанцуйте для меня.       -Ебаный извращенец, — хотелось плюнуть ему прямо в лицо, но всё еще нельзя было испытывать судьбу.       -Хотя бы не жалкий наркоман и детдомовец, — зубы его слились в самодовольном оскале.       -Это он про меня, папочка? — мальчик совсем обессилил от слез и режущих его звуков.       -Нет, малыш, что ты, совсем нет, давай подержимся за руки и немного потанцуем, хорошо? Хочешь, покажу несколько движений? Сначала нам нужно просто походить по кругу, ладно? — наши ладони буквально вырвали две громилы, вставшие в «хоровод» между нами, пока отец уселся на полусломанный стул посреди помещения, вокруг которого мы должны были плясать.       -Хочу с папой! — Марк истошно ревел, то ли от боли из-за невероятной силы, с которой сжимали его руку, то ли от страха.       Они закружили нас, наращивая темпы, сначала — медленный шаг, потом движения вприпрыжку, а в конце и вовсе пришлось бежать. Я старался держаться на ногах, хотя они ужасно заплетались между собой, и пол под ними словно то пропадал, то появлялся, ломаясь и вновь строясь. Это всё было иллюзией, созданной одурманенной головой, но вот мальчик этого не понимал.       -Ай! — вдруг он споткнулся и упал, с ужасом разглядывая кровоточащие свезённые колени.       -Марк, смотри мне в глаза, — окликнул парня, стараясь отвлечь от боли.       -Хорошо, — тихий всхлип, и он не отрываясь зацепился на мне взглядом, еле передвигая дрожащие ноги, с которых отпало несколько крохотных кусочков нежной детской кожи.       Мне приходилось глядеть назад, в противоположную движению сторону, отчего приступ тошноты всё время беспокоил желудок и подступал к горлу, желая вырваться наружу примесью утреннего завтрака и недопитого кофе. Я множество раз чуть не выблевал внутренности прямо на отца Фрэнка, продолжающего сидеть посредине и улыбающегося от происходящего. Он выглядел довольным и безумным, получая волну странного возбуждения при виде нас.       -Пап, что у него в руках?! — Марк взмолился, сдерживая слёзы и поджимая губы, стараясь не заскулить.       -Что?.. — я перевел взгляд на отца, держащего прочную рукоять с прикрепленной к ней кожаной блестящей полоской, заостренной ближе к концу.       -Фрэнки выстоял испытание, а твой малыш сможет? — он приподнялся, перехватывая кнут другой рукой.       -Нет, нет! Ударь меня за него, только не трогай ребенка! — я завопил, отчаянно пытаясь вырваться, пока громадный мужчина прикреплял одну мою руку к батарее наручником.       -Джерард, прости, ты можешь только смотреть, — он пожал плечами, равнодушно фыркнув. — Малыш, скажешь что-нибудь папочке на прощание?       -На прощание?.. — Марк растерянно стал переводить взгляд с человека на человека.       -У вас есть пара минут, чтобы попускать слюни и сопли, как вы это любите делать, давай, вперед, крысёныш, — он толкнул ребенка, отчего тот навалился на меня всем весом.       -Пап, я не хочу с тобой прощаться, почему он так говорит?       -Солнышко моё, — приобнял его свободной рукой, вплетая пальцы в волосы. — Знаю, ты у нас самый сильный мальчик, самый смелый и храбрый. Послушай, мы с Фрэнком очень тебя любим, больше всех на свете. Когда тебе будут делать больно, постарайся не бояться. Я знаю один волшебный способ.       -Какой?.. — его губы дрожали, а слезы ручьями скатывались по покрасневшим щекам.       -Я закрою глаза и буду сильно-сильно думать о тебе, как ангел-хранитель, тогда все удары перейдут на меня, и тебе совсем не будет больно, веришь?       -Разве так бывает, Джи?..       -Ну я же не какой-то там обычный человечишка, а крутой папа, прямо как персонаж из моего комикса.       -Ты всё врешь, да?.. — его тело как-то устало размякло.       -Может быть, малыш… Но если сильно во что-то верить, то оно сбудется, — я прислонился ухом к его груди, выслушивая удары, выбивающиеся из-под хрупких ребер. — Тук-тук, тук-тук, так славно бьется твое маленькое сердечко, в нем всегда будет частичка нашей с папой души. Мы бережем и защищаем тебя, где бы ни находились, даже на другом конце света.       -А на другом конце света нас никто не обидит? Мы заведем там друга для Кинга? Я всегда хотел еще маленькую кошечку, такую серую с гладкой шерсткой…       -Ну конечно, — я уткнулся ему в шею, сглатывая невыносимый ком в горле, вдыхая запах его детского парфюма, что мы купили ему, когда гуляли по торговому центру. — Думаю, Фрэнки уже присмотрел очаровательную зверушку, которая будет мяукать и будить нас по утрам.       -Когда я вырасту, то стану известным музыкантом, заработаю денег и тоже куплю вам что-нибудь!       -Решил, как назовешь свою группу? — я уже не сдерживал слезы, градом падающие на бетонный пол.       -Пока не придумал, но зато сочинил пару мелодий. Они не грустные, чтобы вы никогда не плакали!       -Это от меня и от Фрэнка, — повернул его лицо к себе и оставил влажный поцелуй на лбу. — Для самого любимого и лучшего сына на планете.       -Обнимешь за меня папу? — его губы дрогнули в грустной улыбке.       -Конечно, клянусь на мизинчиках, — ещё один поцелуй в висок.       -Тогда я тебе верю, — он еле коснулся моего мизинца кончиком своего, как отец Фрэнка потащил его за шиворот, разрывая часть белесой ткани.       -На колени, — мальчик в оцепенении смотрел на мужчину, не двигаясь с места. — Я сказал на колени, сука.       Раздирающий на части всё человеческое крик не помогал никому. Я рвался, как пёс с цепи, но всё безрезультатно, лишь запястья краснели и кровоточили от трения железа о тонкую кожу. Батарея, к которой была прицеплена рука, ходила ходуном, готовая вот-вот оторваться от стены вместе с облупившейся краской. Мой маленький мальчик всего в нескольких метрах, но так далеко. Я зажмурил глаза и зашептал, вздрагивая от воплей, переходящих на истошное визжание.       -Пожалуйста, Боже, хотя бы ты, избавь мальчика от страданий, он не заслужил боли в это мире, никому ничего не сделал, отдай его мучения мне, кому угодно, только не терзай ребенка. Будь справедлив к тем, кто жил правильно, кто невинен и чист.       -Папа, папа! Останови его! Я больше не могу! — его голосок ослабевал, обессиленный и охрипший, такой тихий и заполненный горем.       -Хочешь к папочке? Может лучше еще одну порцию ударов?! — звонкий взмах кнута разнёсся по помещению, оставляя на теле ребенка глубокие кровавые шрамы, разрывающие кожу и проникающие куда-то в мышцы.       Марк сжался в крошечный комочек, он прятал слезы в ободранных коленях, но сейчас повернул лицо в мою сторону, смотря какими-то пустыми и вымученными глазами, он всё что-то лепетал пухлыми розовыми губками, лихорадочно всхлипывая.       -Малыш, я не слышу, что ты говоришь, — попытался подобраться к нему поближе, насколько мне позволяли наручники.       -Давай, прибавь громкость, — мужчина пнул его под дых, одномоментно хватая пальцами за волосы и впечатывая крохотный аккуратный носик мальчика в пол, тут же разбивая его.       -Марк! Что ты блять делаешь, ублюдок?! — я закричал, что есть сил, пытаясь защитить ребенка хотя бы словами.       -Ты хотел что-то сказать, — он приподнял его за клок испачканных кровью волос над землей.       -Я люблю тебя и Фрэнки, вы самые лучшие родители, — его глазки совсем потускнели, а уголки губ опустились, словно последний лучик солнца ушел с его личика, оставляя за собой лишь гримасу отчаяния и вечного холода.       Он совсем перестал двигаться, и даже новые удары не выбивали из него ни единого звука. Его хрупкое мальчишеское тельце не шевелилось, даже грудь не вздымалась от дыхания, а веки больше не подёргивались. Лишь кровь с его израненной спины всё ещё стекала тонкими струйками по бокам, окрашивая разорванную одежду и пол, оставаясь на нём неровными пятнышками в виде брызг. Но я не верил, что всё для этого солнечного мальчика закончилось именно так, что его тело останется на заброшенном заводе, изуродованное и искалеченное.       -Марк, котеночек, ответь папочке хоть что-нибудь… — ничего, кроме тишины с его стороны и собственных всхлипов я так и не услышал. — Ты больше не скажешь папе ни слова, да? Ты был храбрым мальчиком, надеюсь, я всё же забрал капельку боли, как и обещал. Теперь на небе больше на одного маленького ангелочка, ласкового и нежного. Хотя, конечно, таким детям лучше быть на земле, рядом с любящей семьей. Но кто-то решил, что ему место под слоем грязи, кто-то вроде этих уебищ. Это они должны разлагаться там, а не мой ребенок!       -Успокойся, ему уже всё равно, ничего не исправить, сколько не старайся.       -Дайте хотя бы попрощаться, — я вытер нос о рукав футболки и опустил взгляд.       Мне кинули его тело, ставшее почему-то более тяжелым, чем было при жизни. Но оно всё еще теплилось на моей груди. Вдруг я почувствовал, как что-то остановилось. Это мое сердце на секунду перестало биться, оно затихло в память о дорогом мне человечке. В этом мире мы больше никогда не позавтракаем пережаренными тостами с абрикосовым джемом, не покатаемся в магазинных тележках и не посмотрим вместе ужастик ночью, боясь потом ходить в ванную. Я улыбнулся самому себе, последний раз вдыхая аромат мятного шампуня с его чуть волнистых волос. Слезинки мелкими капельками упали на его ладошки и тоненькие пальчики, уже слегка посиневшие и покрывшиеся царапинами.       -Мы ещё обязательно будем вместе, малыш, — напоследок я поцеловал его в холодный носик и положил тело к ногам, поглаживая по затылку дрожащими руками.       -Это мы у тебя заберём, — рослые мужчины подняли ребенка и понесли к торчащей вдоль потолка железке.       -Что вы собираетесь делать с ним? Он уже умер, зачем издеваться над мертвым телом… — проследил за ними уставшим взглядом.       -Оставим Фрэнку ещё один сюрприз. Давайте, крепите только получше, чтобы не упал, — отдал очередной приказ, наблюдая за работой.       Один из громил ловко завязал веревку, делая эшафотный узел, тот самый, что предназначен для петли. Он перебросил сооружение через железку, потуже затягивая крепление и проверяя его на прочность. Другой мужчина приподнял тело мальчика в вертикальном положении, накидывая на него толстый плетеный шнур, обвивающий шею словно ядовитая змея. Он держал его за талию, пока не получил команду. Цепкие руки отпустили испоротые останки, и ноги мальчика висели в полуметре от земли, вытягиваясь босыми носочками вниз, а руки свалились плетьми вдоль туловища и бедер, покрытых синяками.       -Теперь ты умеешь летать, как маленькая синичка за окнами нашего дома. Если я её увижу, то вспомню о тебе… — меня тут же затошнило от вида, и всё, что так долго держалось в желудке, вырвалось наружу полупрозрачной белой кашицей, смешанной со слюнями.       -Блять, он тут наблевал, — мужчина поморщился, брезгливо косясь на остатки пищи.       -Отцепите его и ведите обратно в комнату, надо закончить начатое.       Они подхватили меня под руки, освобождая от железных наручников, прилично разодравших одно запястье, теперь вокруг него был красный след, местами с вдавлением от металлических частей. У меня не было сил бороться за жизнь, потому что они вырвали её важную часть прямо на моих глазах, ни на секунду не задумываясь о пощаде крошки, не познавшей так много чудесного. Лучше бы мне потерять свою душонку, взамен на то, чтобы мой сын смог ещё раз улыбнуться и покататься на качелях в парке аттракционов, купить там сладкую вату или фисташковое мороженое в стаканчике. Теперь мне оставалось разве что вспоминать о прошлом, о вчерашнем дне или о прошедшей неделе, когда он резво бегал по дому в поисках выстиранной футболки с музыкальной группой, которую стащил у Фрэнка из шкафа.       -Я даю тебе возможность написать прощальное письмо прежде, чем убью. Не думай, что сможешь убежать или схитрить. Вижу, как тебе больно, выглядишь отвратительно. Если бы не Фрэнк, никто бы не пострадал, но вы выбрали свой путь, выбрали опасность из-за какой-то там любви. С вас хватит хорошей жизни. Оставь после себя что-то стоящее напоследок. Будь уверен, твой ненаглядный всё прочитает, я ему передам, ну или он сам найдёт. Держи ручку и листы, не теряй времени зря, у тебя его не так много, всего полчаса, — он положил всё рядом, а сам сел в угол комнаты, осматривая строгим взглядом, полным ожидания моего конца.       Мне пришлось стиснуть зубы и позабыть боль в правой руке, потому что левой я совсем не умел писать, и Фрэнк вряд ли тогда хоть что-то разберёт. Бережно взяв плотный лист белой бумаги, я сжал ручку между пальцев, стараясь как можно аккуратнее выводить буквы, но они всё равно прыгали и смещались, то по диагонали вверх, то вниз. Некоторые строчки размывались от капающих на чернила слёз, и растекались мелкими кляксами в стороны, задевая соседние надписи. Здесь не было ни единого зачеркивания, даже в случае ошибки. Мне хотелось перенести на бумагу всё, что ещё сохранилось в спутанной голове и в этом теле, стоящем уже одной ногой в могиле. Я писал так долго, что руки затекли, и кожу на них неприятно покалывало, кажется, полчаса уже давно прошло, но мужчина словно забыл об этом, или просто хотел сделать Фрэнку ещё больнее, ведь чем больше будет написано в письме, тем сильнее будет разрываться его сердце. Но я не могу молчать, мой мальчик, не могу. Осталось лишь поставить в конце…       -Всё, довольно, — он выхватил листок, чуть ли не разорвав его пополам. — На самом деле, твоя смерть вполне гуманна, я даже подумывал изменить весь план и сделать что-то более изощренное, что-то вроде того, что сотворил с Марком.       -Не произноси его имя, — оскалился, вновь заводясь от злости, вспоминая весь ужас, что пришлось пережить мальчику перед тем, как его глаза навсегда застыли.       -Но в итоге оставил всё, как есть. Ты умрешь так, как и боялся когда-то. Думаете я не нашел вас раньше, потому что не мог? Нет, просто собирал нужную информацию.       Он резко наступил на кончики пальцев ногой, отчего я взвизгнул и скрипнул зубами, чувствуя, как боль разносится к каждой клеточке тела. Еще минута и руки оказываются закрепленными к выпирающей из стены балке, но они не заведены назад, а находятся в вытянутом состоянии, как когда вы показываете кому-то ладони. Мужчина закопошился в маленьком рюкзачке, наконец вытаскивая оттуда пакетик с белесым порошком, стальную ложку, зажигалку и шприц в два миллилитра с прорезиненным жгутом.       -Надеюсь, что получится, я не знаю в этом толк, так что прости, да и уколов в вену никогда не доводилось делать. Но если будет больно, то ничего страшного, так даже лучше… Для меня, — от ехидного смешка внутри все похолодело.       Отец Фрэнка высыпал большую порцию порошка на ложку и, прокрутив колесико зажигалки, поднёс пламя под металл, нагревая содержимое, постепенно начинающее таять и превращаться в жидкость, темнеющую до коричневатого оттенка и пузырящуюся, как слюна, это чем-то походило на подожженный сахар, из которого делают домашнюю тягучую карамель или леденцы. Я почувствовал напряжение в каждом миллиметре своих синеющих и выпирающих из-под тонкой кожи вен. Всего лишь раз их протыкала игла не с целью лечения, а с целью принять наркотики. До сих пор не знаю, как на это решился, потому что боюсь всего острого, кроме кухонных ножей, они же не причинят мне вред. Но тогда мне, видимо, было всё равно, находясь под кайфом от кокаина или чего-либо ещё, что притупляло страх, в голову пришла идея попробовать что-то посерьезнее. Нельсон дал мне желаемое после долгих уговоров. Он был идиотом, но не таким, чтобы губить меня чем-то тяжелым. Тогда мы, конечно, ничего не варили, у него было много денег, что позволяло приобрести более чистые вещества, так ещё и в растворённом виде. Моя первая и последняя доза героина в стеклянной прозрачной ампуле, её края чуть не порезали мне все пальцы. Пара миллиграммов не принесли удовольствия, они сделали меня сумасшедшим и неадекватным, в конечном итоге вызывая припадок. Нельсон показывал Фрэнку то видео, а теперь он придёт сюда и увидит это вживую. Теперь то я уж точно не проснусь в больничной койке и не пойду на консультацию к наркологу, отчаянно пытающемуся провести мне беседу о последствиях такого образа жизни и с настороженностью выписывающему пару серьезных препаратов. Какова смерть на вкус? Или может у неё есть запах? Аромат сырой земли, выкопанной под стать телу, еще холодной после летней ночи, потому что солнце не пробирается так глубоко. Или может я почувствую душистость любимых сухоцветов, отдающих нотками сена и скошенной травы. Фрэнки дарил мне такие букетики, совершенно очаровательные и пленительные, особенно я обожал, когда там было много пшеничных желтеющих колосков и светло-лиловая лаванда.       -Ну что, готов? — голос отвлек от мыслей, навевающих тоску и слёзы.       -А у меня есть возможность сказать «нет»? — я горько усмехнулся и сжал кулаки, пока мужчина плотно перетянул руку жгутом.       Пластиковая гнущаяся трубочка натянула кожу, отчего та начала гореть и жечься. Вена потихоньку набухала, становясь всё более плотной и упругой, её слегка извитая линия уходила куда-то глубже, прячась и скрываясь. Мужчина взял шприц и набрал расплавленное содержимое с ложки, выпуская лишний воздух и приближаясь ко мне слишком близко, буквально опаляя дыханием лицо.       -Ты милый, — он взял меня за подбородок, поворачивая голову в разные стороны, как бы осматривая. — Фрэнк никогда не засматривался на девочек, но мне и в голову не приходило, что он найдёт тебя. Скажи, что ты в нём откопал? Он же низкий, неуклюжий и глупый.       -Он заботливый и талантливый человек, всегда любил меня и нашего сына, ухаживал за нами. Но вам не понять, что такое настоящая семья. У вас её никогда не было, и вы решили забрать её у нас.       -Вы двое — инфантильные, неполноценные и верящие в глупости идиоты, живущие в выдуманном добром мирке. А ваш сынок просто отброс общества, неприспособленный ни к чему. Кстати, он не мешал тебе сладко трахать Фрэнка по ночам?       -Нахуй пошел! — я резко кивнул, ударяя его в лоб с такой силой, что даже у меня всё смерклось перед глазами.       -Блять, — он покачнулся, покрепче хватая шприц, чтобы не уронить. — Ты такой же конченный, как и Фрэнк, вы стоите друг друга, два ебанутых на голову педика. Только и жду, как он найдет ваши трупы здесь и расплачется, а потом прикончу и его.       -Это вряд ли, Фрэнки не сдастся, — почему-то губы растянулись в улыбке от воспоминаний об его упорстве и тренировках, чтобы защитить нас.       -Ты этого всё равно не узнаешь.       Он поднёс острый и косой срез тоненькой иглы к выпирающей вене, проникая внутрь. Я дернулся, бледнея от ощущения чего-то холодного и металлического, буквально вживленного в меня. Кровь слегка окрасила раствор в шприце, указывая на то, что он попал в нужное место, а не проткнул ничего насквозь или уколол в мышцу. Черный поршень медленно опускался, выдавливая по каплям содержимое. Оно уже растекалось, разбегалось по сосудам, возбуждая рецепторы и заставляя тело дрожать от ожидания смертельного экстаза. Вы когда-нибудь задумывались о том, каково это — умереть от удовольствия? Здесь точно нет ответа на вопрос, не стоит даже стараться его искать. Наркотики никогда не радовали, они лишь на время уносили частичку боли, которую не способно было достать ни одно лекарство. Позже я понял, что единственным средством для меня оказалась любовь. Ни случайный секс, ни прием кокаина, ни бутылка виски, ни порезы не исцелят вас. Может на немного они заставят почувствовать себя живым, но потом медленно станут изнеможать, вытаскивая ещё больше грязи, окутывающей как черный полиэтиленовый пакет, не дающий ни дышать, ни видеть.       Кажется, он вводит слишком много, такую дозу, которая убьет даже того, кто давно употребляет и имеет привычку. Всё вокруг поплыло, почему-то потолок приближался к моему лицо, а пол будто бы уходил куда-то вниз, выбивая из равновесия. Жгут распустился, освобождая уже посиневшую руку. В вене оставалась маленькая точечка — след от укола, из которого шла струйка темно-вишневой крови, стекающей вдоль онемевшей конечности.       -Выпей для полного эффекта, — он надавил на челюсть, заставляя открыть рот, и влил что-то обжигающее и крепкое.       Если два убийцы встретятся, они не убьют друг друга, они будут действовать сообща, нанося жертве непоправимый ущерб. Так и тут, наркотики, смешанные с алкоголем, это жадные до разрушения звери, готовые заставить тебя думать об их необходимости, но на самом деле, как только ты сделаешь шаг в их сторону, они никогда не отпустят. Съедят твои органы, глаза, вены, каждую нервную клетку, но почему-то мозгу будет нравиться доводить себя до разрушения, пока он не поймёт, что обратной дороги нет, пока иглы и звенящие бутылки не доберутся до него самого.       И вот оно, то чувство, которого я боялся, которое представлял, валяясь в очередном прокуренном баре на кафельном полу туалета, пока кто-нибудь не находил меня там. Чувство, которое я забыл, обретая настоящую семью, карьеру и родственную душу. Кто знает, чем бы всё закончилось, останься я в Нью-Йорке с Нельсоном, не поведись на речи низкорослого стеснительного подростка в парке, вскружившего мне голову. Смех разлился по заброшенной комнате, печальный и последний, это странно, знать, что больше никогда не улыбнешься. Мне не было весело, просто каждый сантиметр тела медленно разлагался и гнил живьем. Но почему-то я всё продолжал смеяться, то громче, то тише, пока совсем не замолк. Всё внутри скрутило, чувство тошноты, совсем недавно меня покинувшее, накатило с новой силой. Во рту копилась в нездоровом количестве слюна, больше походившая на пену, она не давала нормально вдохнуть, приходилось всё время выплевывать её, оставляя под собой мокрые пятна. Холодный пот стекал по побледневшей коже, он бежал каплями по лицу, груди, спине и ногам, вызывая непроизвольную дрожь. Легкие словно больше не хотели впускать в себя воздух, мне хотелось хватать его чаще, но я не мог. Тусклый свет из заколоченных окон казался ярче, чем ему следовало, он буквально бил в глаза, разрезая их и вынуждая зрачки сужаться до крохотных точек. Напряженные мышцы на руках и ногах, что держали меня в нормальном положении, уже не справлялись со своей задачей, они слабели с каждой секундой, каждое волокно расслаблялось и теряло свой тонус. Тело стало ватным и вялым, повисло на руках, от падения его удерживало только то, что мои руки были закреплены. Вспышки света, уничтожающие меня пару мгновений назад, сменились на темноту, теперь я погрузился в неё, вовсе теряя ориентацию в пространстве. Не слышно ни единого звука, не видно ни единого силуэта и очертания, только кое-что улавливалось, так слабо и практически невесомо. Это был хвойный запах, вплетённый в морозную зимнюю свежесть, дух Рождества, сладостей и печенья с молоком, что дети оставляют на ночь, чтобы получить свои подарки. Это был запах акварели, пастели и точёного грифеля, крошащегося о холст. Отпечаток мужского терпкого парфюма на молочной коже. Аромат яблочных сигарет в ночном воздухе у обочины, когда выходишь из машины, чтобы покурить, и ёжишься от ветерка. Нотки фимиама, поджигаемого в тихой церкви. Теперь я знал, чем пахнет смерть. Она пахла жизнью.       Может быть, умирать не так страшно, как мы себе это представляем. Страшнее потерять то, что мы нашли и полюбили. Человек не желает вечно существовать, он хочет навсегда остаться у себя дома, пить кофе из глиняной кружки, встречать ребёнка со школы и мужа с работы, выгуливать собаку ранним утром, сонно зевая и разглядывая проходящих мимо людей. Но теперь, в этой кромешной тьме, я наблюдал лишь за тем, как солнце опускалось за горизонт, унося вместе с закатом расцвет моей единственной и бесценной жизни.