Камни вечности

Я лежал в комнате, смотря в окно. Мне было так плохо внутри, будто бы мне сердце вырвали. Та любовь, которую я считал самой святой, которую боготворил, оказалась ложью. Я явно не это хотел узнать от ритуала. Вчера ночью я будто призраком поднялся к себе, громко хлопнув дверью. Я не стал дослушивать слова моего наставника, не стал вникать в то, что он говорил. У меня была фиксация. Артур милостиво не последовал за мной, оставаясь в подвале, приводить Гилберта в себя. За окном стучал дождь, бешено бил по стеклам, крышам. Я лежал, закутанный в теплое одеяло, смотря пустым взглядом на простыни с мелкими цветочками. — Иван, можно войти? — раздался стук в дверь. Артур остановился около двери. Я замер, стараясь быстро и одновременно обдумать всё. — Мне нужно проверить твоё состояние, чтобы, ну, ты сам понимаешь, — бедный Англия, не везёт ему. — Да, входи, — бесцветным голосом согласился я. Англия пребывал все в той же одежде, что и вчера, разве что по нему была видна усталость из-за ночи без сна. В руках он держал поднос с чаем и небольшим бутербродом. Чай белый, с лепестками цветов, больше напоминавший целебный отвар. Он явно пытался позаботиться о моём самочувствии. Я ощутил огромную признательность. — Думаешь, я хочу есть? — усмехнулся я, без сил падая на кровать. — Думаю, что ты совершенно вымотан, — заметил Артур, поставив поднос на столик у кровати. — Ты не должен так себя убивать. Твоей вины в этом нет. — Это не аргумент. — Не аргумент для чего? — поинтересовался Артур, присаживаясь на край кровати. — Что стало с ребенком? — я посмотрел в светлые, зеленые сейчас, глаза, в которых читалось что-то неизвестное мне. Разве что какой-то страх. Артур задумался, смотря в окно. Все в его позе выражало дикий страх или сомнение, а возможно, он “видел” того человека, с которым всегда говорил. Маг пребывал будто не здесь, а все в том же подвале, где вспомнил то, что так хотел забыть. Во мне закипала ярость, но не к нему, а к себе. Это я не смог защитить жену и ребенка, это я не смог выполнить свое обещание, это я виноват во всем, что произошло с ней. — Я не знаю, — голос Артура звучал тихо. — Я не стал проводить обряд, не стал как-то вредить ему или ей. Она была слишком одержима идеей владеть той силой, что владел я и мне подобные. Многие гибли рано из-за нее. София просто хотела вновь величие, ты не можешь винить её в этом. В первую очередь мы страны, а не люди, Иван. Ты часто наделяешь нас теми качествами, которых мы не имеем. Если нам скажут, мы убьём. Если нам скажут, мы забудем про любые чувства, вот почему мы никогда не поймем тебя. — Разве ты сам не был одержим? — Был. Мои две ошибки вели меня в ад, покуда я не сумел справиться с ними. Я потерял все, когда слишком увлекся. — Как поэтично, — хмыкнул я. — Смейся, так даже лучше, — согласился Артур. Как он выдерживает всё это? Как может жить спокойно, если к нему постоянно приходят мёртвые? — Почему ты продолжаешь этим заниматься? — К тебе такой вопрос относится больше, — он мастерски перевёл на меня стрелки, явно довольный собой. — Как тебе Иной мир по ощущениям? — в глазах Артура зажёгся яркий огонёк. Было видно, как ему приятно с кем-то делиться, кого-то обучать. Вот что значит признание. Я могу научить только удары лицом принимать и делать вид, что всё так и задумано. — Интересно, правда, большую часть времени я боялся, что у меня мозги расплавятся, — мне трудно описать ощущения. Я просто не мог их осознать, если это вообще возможно. Артур сжал мою руку, пытаясь выразить поддержку. Не знаю, я впервые видел его таким. Мне приятно ощущать горячую кожу под своими пальцами, так что невольно начинаю гладить его большим пальцем. — Не самое худшее описание первого опыта, — хмыкнул Артур. Мы будто говорили о потере девственности, а не о магическом перемещении. — Лукаса стошнило прямо на персидский ковёр, а потом он три дня бредил о каких-то глазах, которые его окружили. Ещё и свет не давал выключить. — Глаза? — моя фантазия представила Вия. Я представил, как многоликое многорукое существо тянется ко мне и пытается говорить. Жуть какая. Неудивительно, что Лукас послал всех куда подальше в тот момент. — Ага, он больше так и не решился туда ходить, — кивнул Артур. — Решил, что стихийная магия и навыки лекаря будут лучше, чем способность забегать в другие измерения. — Должен признать, я тоже думаю, что это лучше. — Я не буду тебя заставлять, — Артур мягко улыбнулся. — Если после основного курса захочешь заниматься лекарским мастерством, то Лукас с удовольствием за тобой присмотрит, — мне казалось, что «удовольствие» будет вынужденным. Среди магов, как я понял, Артур обладал огромным авторитетом, и с ним не спорили, если не находили нормальные отмазки. — Тебе никогда не хотелось бросить это? — я всматривался в его ровное лицо без шрамов или других следов битв. У Артура практически не было шрамов. — Магию, — уточнил я. — Никогда, — ответ прозвучал так быстро и уверенно. — Магия — это и есть я. Я не могу отказаться от самого себя. Ты тоже не сможешь, когда прочувствуешь её. Она будет твоей частью, твоей защитой, твоим… — Артур не договорил, замолкая. Может, от восторга, а может, не смог договорить последнее слово. Не знаю. Но он опустил глаза, рассматривая простое серое бельё, помятое на кровати.

***

Война. Лондон в руинах, слышатся звуки падения ракет, взрывов. Скотт сидел в кресле, залпом закидывая очередную бутылку виски, заламывая руки, разбивая очередной стакан о камин из-за бессилия. Ночь уже опустилась, и люди мирно сидели в подвалах, молясь о том, что переживут очередной день. Не только англичане. Они правда хотели обойтись без войны, не были готовы ни к смерти, ни к голоду. Скотт закрывает глаза, слушая размеренный звук часов. Руки трясутся. Дверь скрипнула, и вошел Артур. Он был похож на тень, окончательно отощал, практически не вылезая из кабинета. Он оглядывает младшего брата тусклыми глазами и в рваном плаще с кровью на руках. — Арти? — Скотт был одним из тех, кому было разрешено подобное обращение. Он медленно поднимается с дивана и идет к старшему сейчас. Артур не выдерживает, закрывает дверь и падает на грудь брата. По щекам начинают бежать слезы. — Я не могу, — хрипит Артур, изо рта которого течет кровь. Любая война для страны смерти подобна. Каждый ребенок, каждый человек — это часть единой системы. Часть одной сущности. Но странам приходилось сквозь боль и слезы не показывать вид. От этого любой свихнется. Скотт вздрагивает от подобного, но обнимает брата, вдыхая запах гари от волос. Его маленький и такой непутевый братик. Трудно сказать, что Скотт им не гордился? Недолюбливал из-за обид прошлого — да, но всегда защищал его по мере возможности. Артур часто выливал свои эмоции на его плечо, потому что привык все держать в себе. — Тише, — он провел рукой по волосам. Артур тихо вжался в плечо брата, вдыхая запах его тела. Крепкий виски, вишневые сигареты и запах человеческого тела. — Я их освобожу, — дрожащим голосом пробормотал Артур, цепляясь за пиджак военного костюма. — Я отпущу их всех, слышишь. Если мы победим, выживем, то я освобожу их. Скотт молчал. Он знал, как сильно его брат был зависим от детей, которых сам и воспитывал. Дело не в том, что он был каким-то неправильным. Ему сказали забрать, он забрал. Никто не говорил, что странам нравилось это все. Любые войны и конфликты создавали правители, но никак не люди, которых и отожествляли страны. А Артур, пожалуй, вспоминал те времена, когда был у Франции, те времена, когда братья рассорились так сильно, что до сих пор нормально разговаривать не могут. — Тише, Арти, идем сюда, — Скотт в такие моменты был самим очарованием, стараясь быть как можно нежнее с братом. Артур без сил упал на потертый диван, прижимаясь к спинке, кутаясь в любимый темно-оранжевый плед. Руки у него тряслись. В последнее время он стал очень эмоциональным. Скотт мог быть последней сволочью, но во время войны это было лишним. Они так редко боролись за общие дела, так редко были на одной стороне, что портить такие моменты не хотелось своей уязвленной гордостью. — Я их всех отпущу, — шепчет он, медленно погружаясь в сон. Развал Российской Империи заставил брата упасть куда-то. Когда была единственная надежда на спасение империй, она рухнула столь стремительно, оставив гордую Британию в одиночестве. Никто тогда не думал, что Россия решится на такой шаг. — Тише, засыпай, — послышался тихий голос, и Артур стал медленно впадать в сон. Я почувствовал, как начинают дрожать руки под внимательным взглядом Ивана. Воспоминания очень часто стали посещать меня в самые неправильные отрезки времени. Я встал, оставляя поднос стоять на прикроватном столике. Иван, словно заметив мое смущение, нахмурился. Не хотелось показывать ему свои слабости, потому что таким для меня являлось мое прошлое. Дамы и господа, Великая Британия сейчас сидит у постели России, пока вокруг нее строятся грандиозные планы. Въебите мне кто-нибудь, когда я успел так раскиснуть? — Артур? — холодная рука коснулась моей, и я вздрогнул от неожиданности. — Что? — я соврал ему про ребенка, да, но я дал обещание, и его дали мне. В голову ударила мысль, что если у Ивана есть магия, могла ли она быть в малыше? О боги, кажется, мне пизда. Спокойно, Артур, спокойно. Выход в окно сейчас точно не выход. Как я не мог подумать об этом раньше? Это ведь так предсказуемо! Хотя у малыша так и не проявилась магия. Времени-то прошло достаточно. — Ты в норме? — он обеспокоенно посмотрел на меня. — Да, просто задумался, — я отмахнулся, стараясь делать вид, что всё в порядке. — На чём мы остановились? — Давай лучше ты расскажешь мне про эти Камни. — В общих чертах, — я был рад сменить тему. — То, что ты видел в видениях — это камни вечности. Этакие сосуды, в которых царит некая магия, настолько сильная, что способная буквально смести нас всех с этого шарика космоса. И сам шарик, и Вселенную, смотря, как мы будем рассматривать концепцию вечности. Если они снятся тебе, значит, только ты можешь их найти, но это нехорошо. Скажу честно, это ужасно. По-хорошему, мы как стражи должны были тебя убить или запереть, потому что нахождение камней — это одна из самых страшных причин апокалипсиса. — Но отчего я еще жив? — задумался Иван, а я закатил глаза. А ты попробуй ебни такую махину. Задавишь, пока падать будешь. — Не подумай, что я против. Просто интересно. — А с чего ты должен умереть? — поинтересовался я, закидывая нога на ногу. — От страха? — Ну, если эти Камни такие сильные… Зачем они вообще кому-то нужны? Они же в реальности, как не физическое существо может забрать физическое? — Иван выглядел возмущенно. Просто очаровательно. — Смотря, как мы будем рассматривать понятие «физическое». — У вас всё относительно? — рассмеялся Иван. Мне стало легче, ведь его магия, подпитанная спокойствием хозяина, перестала пытаться что-то вытворить. Успокоить его было тяжело, но у меня получилось. — Практически всё. К Камням ты не прикасался, так что вреда получить не можешь. Что же до «физического», то мы просто последим, чтобы ты не покидал дом в состоянии зомби. — И ты решил запереть меня в доме и будешь пытать? — Да, пытки по расписанию, после обеда сон тоже, — съязвил я, открывая шторы, вызывая недовольное шипение. Ничего, зато бесить не будет. На Штефане всегда работает. Не думайте, что это жестоко. Просто при дефиците крови иногда Штефан брал мою, я имел право использовать некоторые шуточки. — Штеф и Лукас сегодня прибудут, чтобы нанести свои защитные руны, а тебе лучше из дома пока не вылезать. — И что мне делать? — поинтересовался он, падая на подушки. — Выходить нельзя, колдовать нельзя. Какой-то неправильный у тебя Хогвартс. Из домовиков только Гилберт с недовольным лицом. — Попробуй заняться внутренней политикой. Люди с палками, конечно, страшно, но скоро твою валюту можно будет использовать как растопку. — Будь добр, заткнись. — Не дождешься! — заметил я, вставая с кровати. Но подняться мне не дала крепкая рука, обхватившая запястье. — Артур, прошу тебя, не скрывай от меня то, что касается моей семьи, — я взглянул в глаза Ивану. Они были напоены тоской, грустью и потаенной ненавистью. — Я… я не могу рассказать тебе больше, чем знаю, — спокойно заметил я, сжимая руки за спиной. Я стоял около постели Византии. Смотрел, как осторожно стекает по её лицу чёрный ихор, похожий на вязкую грязь, заполняя рот, глаза. С каждой секундой тупая боль увеличивалась, заставляя беспорядочно цепляться руками за постель. Бедная девочка. Мне было тяжело видеть её мучения и знать, что я не могу их прервать. Она не видела меня, не чувствовала, но я бережно укачивал младенца в своих руках, смотря в глубокие голубые глаза. Младенец был таким крошечным. Самым маленьким из тех, кого я держал в своих руках. Он не плакал, согретый моим теплом и запахом. Видимо, нравилось море. Я солгал ей, пообещав забрать жизнь её сына, сына Ивана, взамен на магию. Конечно, это было бы просто, но внутри меня всё противилось даже думать о ритуале. Она ждала, когда заветные слова на родном языке отца сорвутся с тёмных губ и поставят на колени божества. София считала меня божеством. И это ясно. Я ненавидел её обожание, ненавидел и в то же время это льстило. Если б я только мог убедить, упросить…Я был для неё сыном, которого она всегда хотела. Мы с Иваном были несбыточной мечтой о Третьем Риме, который бы воплотил в себе её идеи. У неё была так много детей, но никого она не посчитала достойным. Он был одним из ныне живущих, её приёмным ребёнком, как и весь мир. Она бы хотела увидеть, как Ванечка и Артур правили бы вместе, под её словом. Византия могла бы построить идеальный мир, где не было бы места войне. — И как долго ждать? — всё её тело гноилось, глаза покрывал белый морок. Я осторожно придерживал свёрток, наблюдая за сценой. По коже прошёлся жар и мне пришлось сдержать себя, чтобы не сжать кроху в своих руках. Он всё также сопел, не ведая, какой ад творился в комнате. Когда-то я видел её, когда-то так же кричала моя мать, но он, мальчик, этого не увидит. Он не будет знать отца или матери, у него не будет братьев или сестёр. Не сиять ему величественной столицей, но быть небольшим государством. Я нашёл для него только один шанс на жизнь. Никогда не дарил, а в этот раз что-то сломалось. — Они сами решают, когда дать. Кто-то может часами мучиться в открытом огне, — на груди вспыхивают огненными цветками старые раны. — Кто-то тонет в самых глубинах моря, наблюдая, как далеко уходит свет. Магия всегда просит свою плату, и она забирает её. Жестоко. — И кто же она, магия? — слабым голосом прохрипела Византия. — Она — это строгая мать, которая всегда услышит твой зов. Она найдёт любое верное себе дитя и будет укачивать в своей колыбели. У неё, наверно, много имён и обликов. Но при этом магия — это то, что нельзя описать словами или представить в голове. Это набор линий и точек, смешение фигур, как на древнегреческой амфоре. Её записи древнее любых рисунков на скалах, которые бы ты могла встретить. — И ты видел её? — Лишь раз. Только раз я увидел ту, что позже нареку своей единственной госпожой и буду служить до своего последнего вздоха, прежде чем уйду в Туманные долины, где правит она всем, вместе с огненными Вальрхид. Она приняла меня после того, как сожгла мать. Знаешь ли, магия не может иметь детей, оттого и ревностно охраняет приобретённых. Чем младше ребёнок, тем добрее одаривает тебя. Она умерла на следующий день. Гибель государства ознаменовал гул сотни колоколов. Я стоял и смотрел на высокие стены города. Скоро начнётся война. Много войн. Иван не простит Турции гибель своей жены, но он не будет знать, что виновата была она сама. Он не узнает, что София жаждала прежде всего власти, как и все страны, но ему это и не нужно было знать. Лучше она останется в его мыслях самой чудесной девушкой, пока я буду хранить молчание. И он, конечно, не узнает, что она родила ребёнка, которого я пообещал защитить. Почему я решил сделать это? Можно сослаться на желание потом использовать это в качестве политического козыря. Я гад, я интриган! Но в этот день я был напуганным ребёнком. Молдавия стояла, прижимая зелёный платок к голове. Под Османской рукой было несладко, но она нашла возможность для встречи. Море бушевало под ними, предвещая скорую бурю. Плащ мой скрывал лицо, но нам не нужны были условности. Младшая дочь Византии, как и многие её малые дети от давних браков. Я оставлю малышу семью. — Я хочу, чтобы ты и твои братья, сёстры дали ему имя. Я знаю, у вас образуется новое государство, но без страны оно недействительно. Дайте ему всё, что у него должно быть: знания, умения, семью, которую вы можете дать. Назовите его своим. — А что насчёт родителей? — Молдавия осторожно берёт младенца, сладко спящего на руках взрослых собратьев. Светлые, даже белые волосы торчат во все стороны. — Он ведь так похож на Ивана. — Не больше чем все, — вздохнул я. — Иван не знает, что София была беременна. Назовите своих родителей его. — У меня одна мать и множество отцов, добрый друг, но тебе не стоит беспокоиться. Обещаю, он расцветёт. — Удачи тебе, — шепнул я, проводя рукой по щеке малыша. — И я буду молиться всем богам, чтобы тебе удалось сделать всё лучше… Сербия. Днём меня ждало ещё больше приключений. — То есть, ты серьезно? — я скептически осмотрел Гилберта с ног до головы, покрытого тиной и водорослями, с длинными сережками, свисающими с ушей. — Ты решил сходить один по предложению домового до озера, где встретил русалок, и решил, что можно попытаться над ними отрепетировать свой монолог для пикапа, так? — Я не был виноват! — дрожащий от холода Гил кутался в теплый вязаный плед, с которого был наглым образом выселен кот. — Это все он, — палец ткнулся в довольного домовика, сидящего на откуда-то взявшейся печке, уминая очередную баранку, дразня Гилберта. Я лишний раз задумался, как вот это может пугать, но, вспомнив свою бедную карту, усеянную флагами, стало не до смеха. Лучше я буду бояться домового, чем одержимого Ивана. Нужно бы осторожно развязать наши магии, а то завтра я проснусь, а он будет надо мной стоять со свечкой. — Дурак, — фыркнул домовой. — Так, ты-то зачем туда повел? — Я сложил руки на груди поверх шерстяного свитера, потому что ноябрь, видимо, в первые дни решил сойти с ума и убить своим климат-контролем бедного представителя славного английского рода. Ну, или обставить всю Россию обогревателями. Ощущаю себя родителем, который ругает своих детей. — Человек захотел совета по поводу отношений, — довольно проговорил домовой, который перестал бояться меня и стал спокойно ходить по дому, иногда забавно убегая от кота. Ему-то не объяснишь, что это не шерстяной шарик, а живое существо. Вот и приходилось Кузе коротать большую часть времени где-то наверху. — Ты отправил его к русалкам? — Они прекрасно выполняют роль соблазнительниц, — улыбнулся Кузя, барахтая ножками. — А человеку хотелось узнать, как соблазнить музыканта! Я повернулся к Гилберту, который был красным то ли от гнева, то ли от смущения. Что за идиот! Но злиться я не мог. Почему-то было хорошее настроение. Я заботливо смахнул с его волос особо длинные водоросли, которые нависли на глаза. — Неужели всё так плохо, что ты решил послушать такой бредовый совет. — Мне казался он нормальным, — пробурчал Гилберт. — Я уже с вашей магией ничего не понимаю. — И ты пошел по этому поводу в озеро? — Я уже искренне сдерживал смех, стараясь сохранить лицо. Дурдом, видимо, был местом его жительства, раз при смене домов не поменялась обстановка и средний уровень интеллекта на один квадратный метр. А обычно и на километр не хватало. — Не смешно, — Гилберт бросил склизкое зеленое нечто, похожее между дохлой лягушкой и ураном из ближайшей атомной станции. — Я думал, что меня либо утопят, либо трахнут. И если с последним договориться можно, то, извините, но такая красота топиться не должна. — Так, иди в теплый душ, я чай заварю, — махнул рукой я. Не стоит его больше мучать. За некоторое время, пока Иван отходил от обряда, они с Гилбертом и домовым провели много времени вместе, придя к общим взглядам так, что даже прусс начинал медленно доверять парню. — И мне с медком сделай, — подал голос Кузя. — А то этот ирод только молоком поит, а я разнообразия хочу. Даже татары чай уважали, а тут, — обиженно развел руками домой. — А вы, кельты, мне нравитесь. Пахнете так вкусно, лесом. — А чем пахнут другие? — поинтересовался я, засыпая заварку в чайник. — Из тех, кто был? София пахла пряностями, оливковым маслом и виноградом. Странный поляк — пшеничным хлебом и кислыми яблоками. Француз пах лилиями да другими цветами, от которых нос вял, настолько он был сильным. Немец пах порохом, железом и смертью. Швед — солью, морем и корабельным деревом. А ты, — домовой с прищуром посмотрел на парня. — Ты пахнешь, как то, что любит Ваня. — В каком смысле? — я нервно одернул рукав длинного свитера, стараясь не разхреначить чашку. Вот это откровения. — Ну, то есть, я вроде пахну полынью и лесом. — Ване это нравится. Когда он совсем малехенький был, у материнской груди лежал, твои предки бродили по землям Европы, держа в руках свои знания и запах. О, я сам тогда-то был крошечным, ещё меньше, чем мышь, да мать меня у печки теплой оставляла, или что там уже было до этого? Трудно вспомнить. А, — домовой ударил себя по голове, откладывая большой бублик в сторону. — Мать Вани нашего у них магии училась, как травами вашими поить-то раненых да больных. Я задумчиво смотрел на Кузю под мерный свист чайника. Быстро выключив, уставился в стену, украшенную резными ящичками с посудой. А что, если моя мать случайно передала часть магии, которую потом хотела восполнить за свой счет? Что, если тогда она потеряла часть сил, а в жилах Ивана течет тот дар, что когда-то утеряла мать? Но у нее же не было магии льда, она руководила природой, лечила и помогала родам. Мева говорила, что главная работа ведьм была в этом: продолжение жизни. Я мерно помешивал травяной чай. Я помню, как она помогала женщинам и роженицам, которые не могли забеременеть или разродиться. Вряд ли у Ивана магия заключается в профессии акушера. Сомневаюсь, что если заморозить дитя, оно будет от этого здоровее. — Он в тебя влюблен, — фыркнул Кузя. — И дело тут не в твоей магии, как ты пытаешься себя убедить. — Но ты не можешь знать, — заметил я, ставя стакан на поднос. — Иван не любит меня, и дело тут не в драмах. Он привязан к магии, лед чувствует силу, которая доминирует над ним, и тянется. В этом и смысл магии. Слабейшее тянется к сильнейшему. — Это ты так сам думаешь? — начал домовой. — Или себя убеждаешь? — Нечего мне себя убеждать, — я позорно заметил, что внутри что-то тревожилось. С чего бы это? — С того, что и ты к нему что-то чувствуешь, — дожили, со мной работает домовик-психолог. Это всё мусор в доме. Развёл Иван бардак, и Кузя стал деградировать. — Как хочешь, — махнул рукой домовой, призывая чашку с медом к себе, забирая бублик. — А тебе еще тут телефон звонит. — Вот гадство, — ругнулся я, бросаясь к сумке, которая висела на вешалке. Рано утром выходил за травами, которые ещё остались. Притащил только снег, грязь и желание больше не выходить на улицу. Телефон мирно показывал мне семнадцать пропущенных от Альфреда. Молю, пусть там опять что-то неважное, а не Скотт, который опять умудрился поджечь мой бедный парламент. Он иногда так делает, когда настроение слишком хорошее. — Слушаю, — боже, пожалуйста, я к тебе обращаюсь, когда мои инстанции уже не в силах выносить это говно. Помоги мне. — Артур! — в трубке раздался радостный голос Альфреда. — Я уже к тебе собирался ехать. Где ты был? — куда он собирался ехать, если точно знает, что я не дома? Это кто здесь дурак? — Да так, дела, ты же знаешь, скучные бумаги, — я старался быть как можно менее подозрительным. — Ты что-то хотел? — Да, Штефан все же рассказал нам все, и я понимаю, какая ответственность легла на тебя. Заменить тебя никто не может, поэтому можешь выполнить одну просьбу? — плюс сто десять докладов и заданий. Я потёр глаза. Сон мне будет сниться. — Да не проблема. А какая просьба? Я сейчас вроде как в полевых условиях, — в доме было невероятно холодно. Где вот его хваленый газ, когда он сам мерзнет? Это что за садомаз, самому себе отопление не включать. Просто какой-то пиздец. — Проследи за Иваном. Мы думаем, что из-за его магии он и стал вести себя так, — ага. Тут и гением не нужно быть, чтобы понимать, о чем именно говорит Альфред. Он не может смириться с ответом «нет». Отчасти — это моя огромная ошибка. Империям, правда, не нужно слышать ответ, они берут то, что хотят. Но в то же время они обязаны слышать и слушать, иначе можно потерять контроль над всем. — Я вроде это и так делаю, — пожал плечами я, старательно игнорируя упертый взгляд домовика, который с улыбкой пожирал бублики, пока Гилберт отмывался от речной тины, куда его завели русалки. Когда моя жизнь превратилась в сборник сказок? Ещё и Альфред, как Иван-дурак, пытается что-то придумать. Мне страшно уже. — Нет, ну просто, — раздался неуверенный голос. — Мне так скучно тут одному, хотя Франциск старается меня развеселить. И по тебе скучаю, — мне не нравилось это все. Отчего внутри что-то шептало, что этот звонок был не просто так. Я знаю, что я тут клоун, но я не обязан веселить. У меня в планах на отпуск – спать. — Как-нибудь приеду, пока остается надеяться, что Скотт все не разнесет, — хотелось закончить разговор. Наверно, из-за пристального внимания одного магического существа. — Да, хорошо, отписывайся, если что-то произойдет, — Альфред, может, и поспешный, но Франциск пользуется ситуацией, перепрограммируя мальчишку под себя. За моими действиями будут пристально следить, оттого не нужно выпускать Ивана из-под внимания. Любой его промах отныне будет моим. Но, честно признаться, мне не хотелось уезжать из русского дома, в котором я проводил больше времени, чем у себя. Наверное, так бывает иногда. В душе заскребло. Не помню, как давно я не влюблялся, многие сомневались, может ли роза любить? — Любовь, — хмыкнул я, уходя в ванную комнату. — Любовь. Даже звучит отвратительно. Я обпёрся на раковину, рассматривая своё лицо в зеркале. То было на удивление целым. Включив холодную воду, я стал умываться, надеясь успокоить сердце. Что с Альфредом происходит? Что со мной происходит? Ладно Иван, его можно списать на магию и прочее, но почему я стал выходить из строя? Почему внутри что-то сломалось? Я не мог упустить чужое воздействие. — Какая любовь, Артур? — обратился я сам к себе. — Ты прекрасно помнишь, что было в прошлый раз? Мало? Хочешь ещё пострадать? У тебя ведь столько примеров перед лицом, а тебе будто ещё шестнадцать. — Не смей говорить мне о чувствах! В тебе нет ничего от них! — Розы любить не умеют, но могут оплетать своим ароматом, даруя иллюзию. — Для любви нужна душа, Артур. Что делать, если свою ты продал?

***

Снег все глубже зарывал землю. Я лежал без сна, уставившись в окно. Темное черное небо щедро высыпало на поля белую вату, в которой завтра уже можно будет утонуть. Голые ветви, будто когтистые лапы, стучались в окно, царапая стекло. Становилось жутко, хоть и не мне бояться ночных страшилок. Внутри что-то звало подойти к окну. Ну вот, сущая глупость, но довожу себя же до страха. Не выдержав, с трудом выполз из-под теплой защиты, медленными шагами подойдя к подоконнику. Вся сонливость мигом спала. К лесу шла одинокая фигура в белом свитере и с такими же волосами, уходя все дальше от света первого этажа. Вот ж! В голове было много идей: и лунатизм, хотя за Иваном такого я не наблюдал раньше, и одержимость, что в таких условиях больше походит на правду. Кое-как накинув пальто, я вылетел из дома. В голове мог быть только примерный маршрут, куда мог уйти мой ученик. Проблема была в том, что я не знал этих мест и мог только примерно понимать маршрут. Трудно было идти в лютейший холод в тонком плаще. Столбик явно показывал ниже пятнадцати градусов, но я упрямо продирался сквозь корявые ветви, колючие кустарники и снег, что ранил кожу сильнее любого ножа. Будто бы кто-то не хотел, чтобы я сумел вернуть этого искателя приключений. Иван стоял посреди замерзшего озера с затуманенными глазами блеклого белого цвета. Безумно красивый, что я невольно залюбовался. Его красота всегда была другой, и не то чтобы я её отрицал. Скорее, я не считал её чем-то главным, когда на кону стояло всегда что-то большее, чем простое красивое личико. Всегда стояло что-то большее: власть, новые земли, ресурсы. Всегда. Но что делать, если сейчас на чаше моих весов с двух сторон была пустота, только цвета были разными. Один поил меня кровью, зазывая все дальше в собственные пороки, зовя в его личное безумие все сильнее. Ему нужно было напоить им со мной, разделить чашу на двоих, когда в ночной тиши не будет ничего лишнего, только жар тел и больной рассудок. Второй пытался вытащить меня за руку в ту зелень, где родился я. Иван стоял, завороженный чем-то, что не мог разглядеть я, а затем резко упал на колени и стал бить лед руками. Я оцепенел на пару минут, смотря, как кровь заливает его руки и снег под его ногами. Как слышится хруст и тяжелое дыхание. Выйдя из оцепенения, я бросился вниз по небольшой горке, едва ли не падая. Холод усиливался с каждой секундой, что я подходил ближе. Магия Ивана красиво бесновалась, создавая вокруг себя колючие узоры. Ей нравилось чувствовать себя свободной. Нравилось не ощущать чьи-то руки над собой. Я прикрыл глаза, начиная говорить то, что успел заучить уже давно. Слова сплетались в далекие кельтские песни, успокаивая. Магия Ивана присмирела, завороженно кружась вокруг меня. Наверное, она была бы похожа на его мать. С длинными светлыми волосами, заплетенными в две косы, и красными щеками, со следами долгого мороза. — Защити его, — пронеслось над моим ухом, и я осмелел, открыв глаза. Русь была практически так же прекрасна, как и её дети, разве что не столь рослая. Белое платье, расшитое серебряными нитями, и драгоценный кокошник с лунными камнями. Её тонкие руки гладили по пепельным волосам своего сына. Она была девушкой тихой красоты. — Она хочет забрать его с собой. И моих дочерей, — по моей коже пробежали мурашки. Я не должен видеть мертвые страны, но я видел их. Не самый добрый знак. Мертвые никогда не говорят к хорошим событиям. — А они такие маленькие ещё. Ты уберег моего внука, и я благодарна тебе. Убереги и их, я награжу тебя так, как не сможет никто более. — Я не смогу уберечь его от Византии. — Она протянула руки к тем, кто дорог тебе. Опасайся, ибо друг твой и станет причиной твоей смерти. Иван резко выдохнул и тут же упал на спину, с ужасом смотря на свои руки. Я стоял на коленях, опустив голову, чувствуя, как по щекам бегут холодные слезы. — Артур? — Иван перевел взгляд на меня, пугаясь еще больше. Не обращая внимания на свои раны, он подошел ко мне, касаясь окровавленными руками моих плеч. Я и не замечал, что сижу в тонкой одежде, и, наверное, сильно замерз. — Артур, — руки переместились на мое лицо, но меня это не волновало. Я смотрел в нежно-сиреневые глаза и понимал, что крупно влип. Иван стал осторожно стирать слезы большими пальцами, пытаясь успокоить меня, но выходило скверно. Я уткнулся ему в грудь, вдыхая запах брусники. Я должен был послать их всех лесом еще во времена Софии, но нет. С начала помог ей, взял ответственность за Сербию, а потом и восточную Европу. Мне это аукнется теперь. — Я… ты же замерзнешь, — он осмотрел меня, пока я шмыгал носом и писал мысленно завещание. — Нет, — я врал. Меня бил озноб, но я не знал в чём была причина: в холоде вокруг или моих чувствах. — Артур, я… — не знаю, что он хотел сказать, поднимая мою голову, но в следующий момент колючие губы впились в мои, заставляя остатки нервной системы и мозга покинуть мое бренное тело. Иван целовал грубо, властно, в его характере. И мне стоило бы оттолкнуть, объяснить, что это все дурость, но я мог только вяло отвечать. Это все стресс, но внутри я и сам был готов признать, что влюбленность в Ивана была давно, просто я запретил её себе. Он не тот, кого можно видеть около Британской империи, а я не тот, кто подойдет ему. — Ваня, — произнес я на русском, прерывая это безумство. — Хватит, нам нужно идти домой, иначе замерзнем, — по его взгляду я понял, как сильно он был удивлен моими внезапными лингвистическими талантами, но мне было не до этого. Я чувствовал себя жутко вымотанным. — Да, прости, — не спрашивая меня, Иван взял меня на руки. Я не сильно противился. Ноги и руки совсем замёрзли, и я их не чувствовал. Магическая регенерация делала свое дело, а учитывая не особо развитую магию, она отдавала весь свой потенциал на восстановление. — Ты сильно замерз. Иван осторожно опустил меня на свою кровать, протягивая тёплый плед. Я молча принял его, сильнее укутываясь. Ночной побег явно сильно отразится на моём состоянии. Иван стёр мокрым полотенцем с ладоней запекшуюся кровь. Магия действительно хорошо сработала в такой ситуации. — Как ты? Всё хорошо? — он заботливо порхал вокруг меня, накидывая очередное одеяло. — Сейчас чайник согреется, и я напою тебя чаем. — Хорошо, — у меня не был сил противиться, а холод ещё проникал под кожу. Нужно дать себе и ему время. — Спасибо. — Тебе спасибо, — он провёл рукой по моему лицу. — Не знаю, что со мной бы случилось, если бы ты не пошёл за мной. — Ах, — я вздрогнул, инстинктивно прижимаясь к Ивану в поисках тепла. — Ничего, всё пройдёт. — Зачем я пошёл на озеро? — Иван взял меня за руку, пристально смотря мне в глаза. — Я не думал, что у меня лунатизм и понимаю, что это всё воздействие, но почему именно озеро? — Я думаю, что там находится один из камней, — хрипло проговорил я. — Они не зря приходили к тебе в видениях. София зачем-то хочет, чтобы ты отыскал их. И мы сходим за ним. Оставлять его без присмотра ещё хуже, чем прятать где-то. Я, — я замолчал, не зная, стоит ли говорить о встрече с Русью. И стоит ли? — Артур, — Иван пересел ко мне, а я ощутил себя глупой девочкой. — Я хотел сказать, что ты мне нравишься, в том плане, что… — он выдохнул, подбирая слова. Что за время откровений? Я тут немного пострадал. До меня начали доходить его первые слова. В смысле «нравлюсь»? Ну нормально же общались! Я вжался в одеяло, надеясь, что оно перенесёт меня в Нарнию и мне не придётся участвовать в этом разговоре. Я пугливый, я слабый! — Я знаю, вы относитесь к этому, как к сущей глупости, — он встал с кровати, взлохматив волосы. Я прикрыл глаза. Не нужно. Это только всё усложнит, а моя жизнь и без того сложная.

***

Я не знал, зачем начал этот тупой диалог. Артур, он был европейцем, которые давно отказались от такой вещи, как чувства, эмоции. Это я прекрасно знал. И им было так просто с этим жить, но… Мне всегда нравились странные вещи, мне нравилось то, что могло меня уничтожить, а Артур, пожалуй, был самим воплощением ада. Ведь кто сказал, что демоны ужасны? Просто всё произошедшее, и вдруг я не смогу так и признаться, хотя бы самому себе. Никогда не был трусом и сейчас не буду. Потому что, чёрт дери, мне нравится целовать его. На губах до сих пор осела полынь, мешая мне здраво думать. Мне нравится сидеть под деревом за очередным скучным тоном. Мне нравится потом вместе вытаскивать Гилберта, на которого сваливается весь поток магических существ. Да и, как оказалось, в моём прошлом он играл большие роли. Артур закашлялся, и я вспомнил, что относительно неприспособленный к моим холодам парень проходил по снегу практически в летней одежде и, наверняка, схватил себе пару болячек. Но то, что я увидел затем, заставило меня охуеть. Артур кутался в одеяло. Лицо его было покрыто инеем, настоящим, мать его, инеем, будто труп. Кожа стала совсем белой, разве что синими полосами выделялись вены. Ресницы, волосы, брови, глаза — всё было молочного цвета. Я тут же подлетел к нему. Англия только кашлял и не обращал на меня внимания. Да, замечательно, скажите ещё, что я поцелуем передал ему волшебный вирус. Тогда я официально закрою себя в подвале. — Артур, пожалуйста, скажи что-нибудь! — но он снова зашёлся в приступе кашля. Срочно, нужно вспоминать, что делают с людьми с высокой степенью обморожения? Точно не кидают в ванную с горячей водой. Спокойно, Иван, ты хотя бы дыши и сохраняй рассудок. — Что именно? — его голос звучал так тихо, а глаза закрывались. Чёрт! При обморожении люди не чувствуют холод. Для них температура комфортная, поэтому он ничего мне не сказал. — Ничего, мы всё исправим, — я не знал, кого пытаюсь успокоить: себя или его. — Чего не спите? — поинтересовался Кузя, приоткрывая дверь. — Я не знаю, что с ним, — это было честно, но я был на грани истерики. Опять звонить президенту, как в первый раз? Да ебанный рот, я уже второй раз чуть ли не убиваю его! Везучий, блять. — Ох, — тяжело вздохнул Кузя. — Это твой отец над ним постарался. — Ладно, — я сжал ладони Артура, привлекая внимание к себе. — Мы попробуем какие-нибудь лекарства, а утром будем думать, что делать, хорошо? — Можно подумать, у меня есть выбор, — Артур слабо улыбнулся, укладывая голову на моё плечо. Холодный. Бедный. Я прижал его к себе, хотя сам едва ли был теплее окна. Какой же я бесполезный. — Всё будет хорошо, слышишь, — я раскачивался из стороны в сторону, прислушиваясь к звукам с кухни. Нужно пойти и поставить чайник. Артур уже не отвечал, предпочитая просто рассматривать Кузю, который причитал и ходил по комнате. — Я сейчас отойду, а ты полежи здесь, хорошо? — Прекрати повторять слово «хорошо», — хмыкнул Артур, послушно укладываясь на кровать. — Потому что я понимаю, что ничего не «хорошо». — Ладно, нормально. — Не нормально, — Артур уничтожал все мои попытки в оптимизм. Решив, что я не переспорю, я направился вниз, чтобы заварить весь чай, что был у меня. А также найти аптечку, если что-то в ней осталось. Валрхид — огромные огненные создания с длинным телом, тонкими руками и большими рогами, вырастающими прямо изо лба. Обладают речью и умом. Почему Сербия? Идею я вынашивала давно, да и по канону они с Иваном похожи. Да и по хронологии относительно подходит.