Камни вечности

Новый год в России. Мда, не думал, что когда-нибудь докачусь до этого. Мне было не очень хорошо. Я надеялся, что это пройдет и мое состояние улучшится, но утро опять встречало ночными кошмарами и холодом. Раз за разом, каждую ночь мне приходили не самые лучшие воспоминания. Не думайте, что страны равнодушны к прошлому. Каждый из нас хоть раз сидел на антидепрессантах, наркотиках и прочем. Проще заглушить боль и ужасные воспоминания, их нельзя пережить. Я сглотнул ком, рассматривая безумный огонь в камине, который пожирал очередное полено сосны жадно и яростно, как когда-то он поглотил меня. Маги ведь не рождаются с привязкой к Иному миру. Меня изуродовали, вселили в душу то, что не нужно было вселять. Я закашлялся, рассматривая кровь на ладони, которую быстро стираю белым платком. Везде праздник, а меня хоть в могилу. С трудом поднимаясь с кресла, я направляюсь в ванную комнату, рассматриваю себя в зеркало. Кожа совсем побледнела, в глазах – пустыня, ничто. Я заметно похудел за последний месяц, но ничего так понять и не могу. Магия из Иного мира не могла уничтожать меня как вирус, но с другой стороны – я уничтожал сам себя, тратя множество энергии на поддержание и защиту своего разума. К горлу подкатил новый приступ, и я закашлялся, выплевывая уже приличный сгусток крови. Да какого черта! Я дрожащими руками стал смывать все следы своего состояния, чувствуя, как предательски колотится сердце. Я не боялся смерти, но были вещи, что пугали намного сильнее. Мне становилось страшно, что мог нанести большой вред, в первую очередь своему народу. Последний раз такое сдерживание привело к эпидемии чумы. От подобного мы и не использовали магию в боевых действиях, разве что один призванный Ктулху во времена уничтожения испанской армады, но то был эксперимент, я был ещё относительно буйным подростком. А сейчас? Кем я был сейчас? Угасшая империя на вторых ролях, чуть ли не прыгающая в команде поддержки собственного брата. Я осел на пол, закрывая лицо ладонями, тяжело дыша. Хотелось уснуть, вернуться, когда меня не волновали вопросы жизни или смерти, когда было только море, только битвы, в которых я утопал без памяти, когда была вечная игра со смертью и вечные дилеммы. Возможно, я действительно постарел, учитывая, что теперь вечерами садился вязать различные безделушки перед камином, а в моих ушах перестали блестеть золотые серьги. – Артур? – в дверь беспокойно постучали. Франциск решил немного побыть у нас. Может, они наконец решили поговорить со Скоттом, а может, в нем проснулись отцовские чувства, хер его знает. Я скорчился на полу, пока картины прошлого бешено метались перед моими глазами, будто бы сбой в системе. – С тобой все в порядке? – он звучал обеспокоенно, словно и впрямь волновался, хотя, может, и волновался. Они со Скоттом несли на себе печальную ношу: я их проёб в воспитании и, пожалуй, самый грандиозный во всём мире. Я уже ничего не знал и не понимал. Я попытался встать, но голову вновь сотряс мощный удар. Кто-то отчаянно пытался прорваться через магическую защиту. Иной мир часто искажал восприятие, зачастую это происходило у новичков, но порой с этой ложью было легче жить, потому что отличить реальность было невозможно. Кое-как приведя себя в порядок, я вышел из ванны. За дверью уже никого не было. Меня жутко колотило, но я быстро прошмыгнул в комнату, принимаясь искать одежду. К черту ваши сраные праздники, я скопычусь за их время быстрее, чем от войны. Меня волновало и состояние Альфреда, которое было чрезвычайно странным, но уставший разум отказывался обрабатывать больше одного предложения, поэтому было решено пока отложить вопрос до конца праздников. Натянув на себя самый теплый из свитеров, что у меня был, я спустился вниз, так и оставаясь в широких клетчатых штанах. Иван явно не станет рассматривать меня под лупой гениального кутюрье. — Артур? — Франциск обнаружился на кухне, готовя что-то в духовке. — Бог ты мой! — ладно, я выглядел действительно скверно. Я бросил хмурый взгляд в зеркало. Моя кожа стала серой как бумага. Обрисовались скулы. Я похудел. — Что с тобой? — теперь в Франциске проснулась заботливая матушка. Он подошёл ко мне, внимательно рассматривая лицо. — Артур, тебе бы полежать. Ты весь горишь. — Ничего, бывает, — я высвободился из его рук, не желая принимать жалость. — Всё хорошо, отдохну после Нового года и буду в порядке, — мне самому хотелось верить своим словам. Тем более сейчас, когда нужно было ехать к Ивану. Франциск благополучно расценил нашу поездку к Ивану за рабочую встречу, так что уже собирался вернуться домой. Кое-как я собрался, натягивая максимальное количество теплых вещей, которые сумел найти в доме, но при этом не показывать, что мне плохо. Настроение было где-то на минимуме, хотя даже там был хоть какой-то плюс. Мое состояние пугало меня не на шутку, я просто не знал, что это. У меня могли быть только предположения, но точного ответа найти не мог. Силенд, пожалуй, был единственным, кто радовался, пока его отец вовсю разгонялся лучшим коньяком. Я опустился на колени, заправляя вязанный шарф с медвежонком, который как-то в один пасмурный вечер связал у камина. Убедившись, что ребенок не простудится зимой, я позволил ему чуть убежать вперед, пока я боролся с приступом тошноты. Я решил не брать с собой брата и племянника, чтобы не задерживать себя в случае, если мне станет совсем плохо. Не хотелось думать, что я разлагаюсь изнутри, хотя подобные вещи имели место быть. Вспомнить Вавилон… Не было существа могущественнее, чем он. Единственный, познавший самые потаенные уголки мира. Говорят, он умел поднимать мертвых одним взмахом руки, мог повелевать ветрами и водой, прокрадываться в разумы людей, путая, сжирая их желания и мечты. Но потом он стал гнить. За год сильная чудесная страна потеряла волосы, тело покрылось бубонами и язвами, из которых сочился гной, кожа стала коричневой, кровь гнилой. Я боялся этого сильнее, чем любой казни или смерти. Я вздрогнул, вспоминая свои видения, тряся головой. Ульям со Скоттом уже стояли у ворот, готовые к отправлению в Уэльс. Я даже предложил Франциску, но тот уже обещал быть с Альфредом в этот день. Значит, пора. Дом России уже был украшен разноцветными гирляндами, которые беспорядочно мигали, действуя на глаза и мою потрепавшуюся психику. Людвиг стоял на веранде вместе с хозяином дома, который то и дело бросал на меня беспокойные взгляды. Я и так знал, что выгляжу максимально херово, будто бы мою территорию шибанули биооружием, но старался держаться как обычно, хотя и поддержка Скотта, который крепко держал меня за плечи, и суровый взгляд Людвига ясно говорили, что в данный момент актер из меня хуёвый. Оставив Ивана, он пошел внутрь, видимо, проверить, как там Феличиано, познающий прелесть русской новогодней кухни. Надеюсь, в обморок от холодца он не упадет, а потом они еще говорят, что моя кухня странная. Скотт милостиво оставил меня, чтобы понаблюдать за своим ребенком и приемным, пока я не решался подойти к своему ученику. Лекций я сегодня не вынесу, но у него были другие планы. В одном блядском свитере в минус тридцать он совершенно спокойно подошёл ко мне, с опаской разглядывая мое посеревшее лицо. — Ты очень плохо выглядишь, — я усмехнулся. Какой ценное замечание, а я-то думал, я тут первая красотка. Горло неприятно саднило, и я прокашлялся, посильнее запахивая вязанный шарф. —Ты заболел? —я продолжил молчать, намекая на то, что кому-то пора отстать, если он не хочет получить. Во мне смешалось слишком многое: разочарование, обида, ненависть, боль в теле и душе. Слишком многое, чтобы и дальше сохранять спокойствие. — Давай поговорим, — он не унимался, и я находил все больше схожести между ним и Альфредом, хотя раньше за такое сравнение он хотел меня убить. Я кивнул, показывая, что могу выслушать его. Иван вздохнул, по привычке взлохматив белые волосы и направился в сторону двери. Кинув в последний раз взгляд на брата, я поспешил внутрь, изрядно подморозившись. Внутри царила настоящая жара, хотя даже она не спасала меня от лихорадки. На кухне гремела посуда и слышался громкий голос Натальи, которая командовала над юными кулинарами. От одного представления еды меня начало тошнить. Иван провел меня в свой кабинет, где от новогодней атмосферы был только пенопластовый Дед Мороз с облезшей краской. Я сел в кресло, чувствуя, как сильно начинает болеть голова, что не скрылось от внимательных сиреневых глаз. — Какого черта, Артур, ты себя в зеркало видел? —с негодованием поинтересовался он, подходя ко мне и прикасаясь тыльной стороной ладони ко лбу. — У тебя ебанный жар, — он вновь отошел к столу, доставая коробку с медикаментами. — Учитывая, что в твоей стране эпидемии нет, то возникает вопрос: какую хуйню ты делаешь! — Задай этот вопрос своей бывшей жене, — выкрикнул я, хотя на самом деле не был уверен, что это она. Интересно, почему со всеми бывшего Ивана у меня особые отношения? Франциск, София, Альфред — и ведь этот список может быть абсолютно бесконечным, учитывая, сколько всего я не знаю. Брагинский замер на пару секунд, а затем взял градусник и протянул мне. Я все же взял его, вставляя подмышку, ибо градусники для рта не делаются с ртутью. Иван уселся напротив, буравя меня возмущенным взглядом. — Ты думаешь, что с тобой это делает София? — я уже ни в чём не уверен, но гнить заново я совсем не стремился. — Я не знаю, я тебе это уже говорил, — во мне прорывалась злость. Мне плохо, я вынужден находиться там, где не хочу. Я почему-то умираю. Последнее — самое неприятное. — Какого хера ты продолжал спать с моим братом, если хотел прервать отношения? — я буквально был готов закипеть от ярости и температуры, но держался из последних сил. Лицо Ивана стало непроницаемым. — Почему я должен отказываться от того, что мне предлагают? Я не звал его, я не предлагал ничего, — чего, блять? — Ты ебанутый? — разочарование тугим комом собралось в области груди, напоминая, что у меня еще есть сердце. — Речь идёт не о какой-то территории или вещи! Речь идёт о человеке, которому ты интересен! — Ему много кто интересен, — отмахнулся Иван, словно действительно не понимал, почему я так злюсь. — Ты же не приходишь к каждому с нравоучениями? — Ты используешь человека, который в тебя влюблен, ты его целуешь, а потом бежишь ко мне со словами о неземных чувствах! — конечно, я не был уверен действительно ли его любит Альфред или мальчику просто обидно отпускать игрушку. Да, даже такое бывает. — Или захотелось всю коллекцию собрать? Потом за Канадой пойдешь? — Да что ты несешь?! — Иван становился злым, но мне было все равно. Мы оба были на грани грандиозного скандала. Слишком много между нами недосказанности, напряженности, недоверия. Мы не смогли бы друг друга понять, имея разные ценности. Разные цели. Это, как если бы вы пытались объяснить древнему египтянину как работает лампочка. — Не собираюсь я коллекцию собирать. Если твой Альфред хочет быть выебанным, то почему бы и нет, — я положил градусник, показывающий тридцать девять и девять на стол, и поднялся, чтобы разговаривать наравне. — Артур, я не хочу ссориться. Он взрослый человек, который сам может решать свою жизнь. Ты не должен держать свечку над его кроватью.  Вся слабость будто испарилась, как и боль. Злость притупляла все, и я бы не удивился, если б мы убили друг друга прямо на месте. Семья была самым важным для меня, даже если остальные считали по-другому. Я был готов сделать многое ради их благополучия, а такое отношение к Алу меня просто уничтожало. Не спорю, он и сам был виноват, но только не в любви, не в привязанностях. Иван не мог говорить так, потому что сам был зависим от своих желаний. Это жутко, когда могущественные существа, подобные нам, падают так низко, забывая о том, что страны чувств не осознают. А если и осознаём, то в очень странном искажённом понимании. — Потому что это адекватные человеческие отношения, когда ты не используешь влюбленного в тебя человека. У тебя комплексы или ты просто член удержать не можешь? — Артур, хватит, — он поднял руку, намекая, что продолжать не хотел. Ну конечно, делайте меня злодеем снова. — Это было ранней осенью, прошло ли чуть ли не три месяца. Я больше с ним не контактирую, — он успокаивался быстрее меня, попытался взять за руку, но мне было так противно ощущать его прикосновения, что я отдернул её, отходя к двери. — Ничего это не меняет, — чуть тише сказал я, понимая, что оставаться здесь я не собираюсь. Как он может думать, что это имеет значение! И всегда будет важным, ведь речь идёт не о постороннем мне человеке! — Абсолютно ничего, а ты впрямь ребенок, если этого не понимаешь, — Иван опустил голову и стал массировать виски пальцами, будто у него была сильная мигрень. — Артур, прошу, не усложняй всё. Оно и так не… – он размахнул руками, не в силах подобрать нужные слова. Отлично, теперь я во всём виноват. Я усложняю, хотя мне казалось, что это называется здравомыслие! — Я не хотел как-то обидеть тебя, понимаешь? Просто я могу понять твое волнение, но и Альфред уже не маленький, он сам решает, как ему быть. Мы друг другу никто. Нас объединяет только прошлое, — я облокотился на дверь, находя ручку. Мы замерли, смотря в глаза бесконечно долго для того времени, что было отведено мне. Иван замер, ожидая моих действий, но мне было слишком плохо для любой драмы. — Ты не хотел обидеть меня, — усмехаюсь через силу. — А Альфреда хотел? — Я не, — у Ивана постепенно заканчивались оправдания. Неужели он и правда думал, что сможет победить меня на моём поле боя слов. — Я никого не хотел обидеть, слышишь? Когда мы встретились в мой приступ, я говорил тебе, что Альфред не даёт мне покоя. Я думал, ты понимаешь, что на тот момент всё было сложно. Я не думал на тот момент, что у нас что-то будет. — У нас ничего нет, — и я был прав. — Как это можно усложнить? – тихо поинтересовался я. — Как? Скажи мне. Ты сам жалуешься мне, что мой брат не отстает. В тот день, когда мы виделись и обсуждали твое обучение, ты просил повлиять на него, а теперь я узнаю, что в это же время ты ебал его! Ты твердишь мне о чести, но сам забываешь про неё, когда дело касается твоих интересов! Так было с Альфредом, так и с Ольгой, и с остальными. Ты считаешь, что можешь всё, но напрочь забываешь, что вокруг тебя такие же, как и ты! — во мне гулко отдавалось ужасное равнодушие. Я не кричал, не злился. Всё угасло, будто кто-то залил костер холодной речной водой. Всё стихло, оставив после себя громадную пустоту. Мой ад смотрел на меня ещё ближе, отражаясь уже не в голубых глазах. Мой дорогой болезненный ад, сопровождавший меня, стоящий за моей спиной, подобно дивному ангелу-хранителю. Когда же ты заберешь меня, старый добрый друг? Когда я наконец обрету тот покой, в котором мне было отказано. Отчего же ты сейчас так тих и печален? Неужели тебя в роковую секунду пугаю я? Неужели я напугал тебя? Скажи, когда дорога выведет меня к нужному ориентиру, прекращая плутать между домами сломанным навигатором. Скажи, неужели ты всегда будешь так прекрасен, забирая мое сердце. Я бы хотел вырвать его, ещё слабо трепещущее и вручить, словно оно – великий приз, забыть навсегда, что оно когда-то у меня было. Конечно, друг, ты давно его забрал на своих правах, оставив мне лишь ночной холод и далёкое ощущение конца. Наверно, ты прав. Я совсем заигрался, забыв посмотреть на время. Непослушный ребенок, которому нужно напоминать, зачем он здесь. Взгляни на меня, мой ад, я уже на полпути в твои вечные ледяные объятия. И знаешь, отчего мне совсем не страшно. Наверно, я был прав, понимая, что наши отношения не приведут к чему-то хорошему. Это далеко не радостные сказки о добрых героях, а, к сожалению, только маленький промежуток моей безрадостной обречённой жизни. Между нами повисла напряженная тишина, которую, казалось, можно ощутить, пропустить сквозь пальцы, подобно легкому сигаретному дыму, который летал между нами со Второй мировой войны. Я задыхался в нем, но в то же время был по-своему зависим, как от сильного наркотика. Серый дым оседал в помещении, но мне казалось, его видел только я один. Густой, темный, в котором вырисовывались причудливые фигуры древних демонов, а самый опасный стоял передо мной призраком маленького ребенка. Иван опустил голову, отходя к окну, опираясь безумно красивыми сильными руками на подоконник. Они у него грубые, с широкими ладонями и взбухшими венами, которые синими реками делали их ещё прекраснее. Я помнил, как они сжимали меня в тот вечер или день, как его губы касались моей шеи, как пальцы ловко скользили по моему телу. Почему всё так сложно? Я прикрыл глаза, пытаясь отдохнуть от навалившихся размышлений. У нас обоих было много вопросов и претензий, но высказывать их мы не стали. Это, как позже покажут события, одна из серьезнейших ошибок при постройке любых отношений. — Ничего не будет просто, — выдохнул я. — И никогда не было, я знаю. Но семья для меня единственное, что имеет значение. Очнись, Иван. Мы не люди для чувств. — Именно, мы не люди, но ты сам забываешь об этом! — интересно, было ли нас слышно в другой комнате? — Альфред тебе не родной брат! — а вот мне стало так обидно от этих слов. Альфи был для меня многим, и такие слова больно били куда-то в область сердца. Пусть он и был прав. — Спасибо за напоминание, а то я забыл! — Я в том плане, что ты ничем ему не обязан, — Иван же явно начинал нервничать, не в силах сказать мне что-то иное. То ли не мог найти слова, то ли это были только мои мысли. Я просто вышел из комнаты, намереваясь найти брата. Портить праздник остальным не хотелось, поэтому я решил найти Людвига и попросить какое-нибудь жаропонижающее, а затем, сославшись на болезнь, уехать к себе. Благо немец сидел в зале, рассматривая елку с множеством старинных игрушек. Он выглядел непривычно расслабленным, спокойным. Заметив меня вместе с Гилбертом, который отряхивал с себя снег, он стоял в коридоре с раскрасневшимися щеками то ли от алкоголя, то ли от лютого мороза. — С тобой все хорошо? — Людвиг поднялся, беря меня за плечи. — Тебе нужна помощь или довести тебя до дома? Он считал себя ответственным за всех нас, хотя у него были на это основания. Он даже не знал, какие. В этом был весь Людвиг со своим паническим страхом потери контроля. Страхом стать тем, что он был, потеряв окончательно свое сознание в череде чужих желаний и стремлений. Нет ничего страшнее, чем страна, замкнутая в оковах собственного правительства. Я с трудом улыбнулся и прошептал, присаживаясь на диван: — Магия. Мне нужно что-то, что собьет температуру. Не хочется портить праздник, — Гилберт замер за углом, прислушиваясь и думая, что я его не вижу. Наверно, потом обязательно доложит обо всем Ивану, но мне было чертовски всё равно. Хоть они там оргию будут устраивать! — Артур, неужели ты не можешь избавиться от неё? — спрашивает Людвиг, роясь в своей сумке в поисках таблеток. — Ты закончишь, как наши родители, понимаешь? —  Есть груз, который кто-то должен нести, понимаешь? — попытался объяснить я. — Это моя ноша, я дал множество обетов, я отдал свою душу и тело другому миру. Но я помог многим выжить. Это малая плата за моё могущество, — правда была больнее. Чем я был без своей магии? Для многих — могущественной империей в прошлом, но для меня этого было недостаточно. Я хотел быть чем-то большим, чем обычная страна. Выйти за эти узкие рамки. — Садись, — устало скомандовал Людвиг. — Сейчас выпьешь. И объяснишь мне, что у тебя с Иваном, — пожалуй, нас всё же было слышно. —Нет у нас ничего, — я вздохнул, выпивая таблетку. — Я думал, что могу узнать о человеке всё, но ошибся. Иногда нечто, что представляется тебе лишь защитной маской, маской не является. Человеку свойственно ошибаться, а мы отчасти люди. Порой я забываю, что мне нельзя создавать отношения и слишком увлекаюсь, — я печально улыбнулся, находя это чертовски забавным. Наверно, было бы проще, если Иной мир забрал мое сердце полностью. — Довольно расплывчато, что б я сумел ясно понять, но что-то да понял, — в его глазах я был безумцем, одержимый магией и собственными идеями, который никто не мог понять. Я видел Белый Хлад и Вечную зиму. Я знаю, что те, кто помнил, давно ушли в небытие, оставшись на страницах истории. Скандинавы помнили все верно. Я взглянул в темное окно, где завывала буря, бросая хлопья снега в окно. Вечная ночь и ничего больше, которую уже не разгонит яркое дневное солнце, в котором уже не будет ничего живого. Исчезнет понятие времени и пространства. Камни Вечности – это их предвестники, это всадники, что скачут каждую ночь. Они терзают меня во снах, властвуют Идеальными в Ином мире. Незримые боги всего равновесия. Я закрыл глаза ладонями, не в силах принимать сложившуюся ситуацию. Вот к чему в итоге все придет? Тысячелетия развития ради одной яркой вспышки и пустоты. Мир чертовски несправедлив. Тогда уже регалии, территории не будут значит ничего. — В нашем мире всё трудно понять, — пожал я, закидывая себе в рот таблетку и запивая её водой. — С этим я соглашусь. — Я, наверное, поеду домой, — я робко поёрзал на месте. — Пообещай, что позаботишься о моих близких, — внезапно выдал я. Звучала так, будто я прощался, уходя в глубь веков, которые навсегда сокрыли наших родителей. Людвиг поднял голову, с непониманием рассматривая мое лицо. – Я могу только сильнее разболеться, думаю, хозяин дома меня поймет. — Ты странно звучишь, Артур, — Людвиг всегда был подозрительным. Особенная черта германского народа — они жуткие параноики всегда и истерички, когда дело касается их собственного государства. — Я всегда странно говорю. — Это безумие, Артур. То, что вы оба делаете. Вы уничтожите друг друга лучше, чем это сделает кто-то из нас, — покачал он головой, явно недовольный происходящем, но, к счастью, нам обоим было насрать на его мнение. Я кивнул, прощаясь. В окно ударил новый порыв ветра, пытаясь разбить стекло хлопьями снега вперемешку со льдом. По моей коже будто забегали тараканы, вызывая приступ отвращения и жуткого страха, который захватывал с новой силой. Запахнув пальто покрепче, я сделал шаг за порог и замер. Среди деревьев такое бледное лицо Византии с пустыми, покрытые мороком глазами. Она печально смотрела на меня из леса, поглаживая огромных волколаков сгнившей рукой по синеватой шерсти. Даже сейчас смерть и года не забрали её красоту и стать, она будто продолжала носить свою корону на слипшихся от слизи волосах. Волки, чей вой возвещает начало конца. И в нем уже не будет ничего мистического, только люди, только огонь, только ядерная война.

***

Что говорить обо мне? Когда дверь захлопнулась, я вдруг почувствовал себя маленьким ребёнком, когда также закрылась дверь за моей матерью и позже отцом. Брошенным. Преданным. Может это было эгоистичным. Я с гневом ударил об стену, оставляя вмятину, которую вновь придётся ремонтировать после всех моих эмоциональных приключений. Часть штукатурки осыпалась, оставаясь на полу белым мусором. Во мне кипела ярость, горящая опасным коктейлем, который вот-вот обещал стать пожарищем, которое заберет с собой этого ёбанного Джонсона, который в сотый раз портил все. На себя. Черт, да какого хера я должен был один нести ответственность? Я его никогда не звал! То, что произошло между нами было случайность. Если бы я тогда не остался в саду в одиночестве, решив, что компания Артура и Франциска мне невыносима, всё сложилось бы иначе. Я никогда не давал лживых надежд! Блять, да почему я всё порчу всегда? Неужели ничего не могу сделать нормально? Всего одна задача была — не просрать отношения с Артуром, и тут все упало в такую бездну, что ни один нефтяной кран не достанет. В стену полетел стакан со стола, разбиваясь на мелкие осколки. Я упал на стул, ударяя себя кулаком в лоб, стараясь вернуть самообладание. На кончиках пальцев стал покалывать иней, угрожая разрастись в пургу за окном. Так, если я сейчас что-то устрою, в первую очередь я наврежу Артуру, который и так болеет из-за магии. Ему ведь придётся всё это исправлять, поэтому не стоит злить его ещё больше. Боги! Его здоровье. Я беспомощно посмотрел на свои ладони. Я же ничем не мог ему помочь, абсолютно ничем. Если сам Артур не знал нужного заклинания или настойки, то этого не знал никто. Вся жизнь только начала налаживаться, наши отношения с Артуром до Рождества стали какими-то теплыми, а сейчас все рухнуло вниз. Хотелось выть, бить стены, вернуться и притащить его в кабинет, зацеловав всего, но это было бы неуважением к его решениям. Ему, как и мне, нужно остыть, тем более он изначально был настроен, что ничего у нас не выйдет. Может быть он был прав, но я же упрямый. Я не смогу отступить, если решил. Отвратительная черта характера, от которой страдали все: и я сам, и мои близкие, и те, кто в целом должен был страдать. — Иван? – в дверь постучал Гилберт, осторожно приоткрывая дверь. – Людвиг отвезет Артура к Штефану, чтобы тот за ним проследил, и вернется, — прусс выглядел обеспокоенным, входя в помещение. — Тебе что-нибудь нужно? —я резко встал, доставая из шкафа огромную бутылку бурбона и большие граненые стаканы, ставя на стол. — Херово, — выдал я, наливая себе и выпивая одним махом. — Я такой долбоёб, что словами описать нельзя. — Очаровательная характеристика, — выдохнул Гилебрт, садясь на стул. — Помощь нужна? — Да, поможешь кое в чем. Садись и пей, — жидкость до краев заполнила сосуд, и Гилберт без вопросов опустошил его с одного раза, поморщившись. — Я так понимаю, всё прошло очень плохо. — Это даже «плохо» не назвать. Гил, почему так трудно построить с кем-то отношения и почему я долбаеб? — вот они, вековые вопросы, которые задавали и мои союзники, и противники. В этом есть свой плюс: всегда имеется эффект неожиданности. — Не нужно так плохо говорить о себе. У вас, как минимум, нет ребенка – значит, не такой уж ты и долбаеб, — заметил Гилберт, наливая второй стакан, вспоминая ситуацию с Франциском и Скоттом. — Ты просто не думал осенью, что придется отвечать за поебушки с Альфредом, тем более после пиздежа о том, как ты устал от этого внимания. В глазах Артура – ты полнейший гондон, который не держит свое слово и который может поступить с ним так же, как ты поступил с его младшим братом, — я устало подпёр голову рукой. — Хочешь сказать, Артур просто предполагает, что я могу быстро потерять интерес, как терял к остальным? — это звучало логично, но неужели он сам не понимал, как влиял на меня? — Но он же другой, у меня крыша едет от одного его присутствия, даже этот в голове затыкается. — Крыша у тебя и просто так едет, не приписывай сюда моего брата, — вздохнул Гилберт. — Ты просто отпустил наконец Византию и сумел полюбить нового человека, просто все у тебя через жопу, Вань. Как только Артуру станет лучше, то поговори с ним ещё раз. Вы же не малые дети уже, разберетесь. Будет надо – подождешь ещё. Подрочи пока на его изображение в своей голове. — Дело не в этом, — вздохнул я, отбрасывая ненужный стакан и принимаясь сразу за бутылку. — Тут речь даже не про секс и какую-то интимную близость. Он со мной переспит только перед самой смертью, если повезёт. Я, да хер знает, любовь — это сложная вещь. Трудно сказать, когда человек по-настоящему любит. Может, ты и был прав, что я просто хочу его территории, но мне хочется оберегать его, защитить. — Поэтому пара твоих подводных лодок играет в прятки с разведкой Англии? Я ничего против не имею, но лучше о таком предупреждать, — Гилберт сладко потянулся, поглядывая на дверь. — Или это твой метод флирта? «Господа, не хотите пару атомных боеголовок около ваших берегов? Нет, ну захотите». — Это не флирт, — отмахнул я. — Я просто беспокоюсь за него. — Остальные тоже беспокоятся за него, — заметил Гилберт. — Иван, ты дохуя хочешь. Всё и сразу, а так не бывает. Уверен, Артур оттает, и вы продолжите общение. Ты всё ещё его ученик и он будет рядом с тобой. Это его прямая обязанность. Просто не дави на него, окей? — Окей, — мне действительно стоило сменить свою тактику. Мы с Артуром ещё успеем обсудить всё. – Думаю, что нам пора. Ты же не хочешь заставлять гостей ждать.