Камни вечности

Я вздохнул, отпивая из очередного стакана. Штефан крутился вокруг меня, боясь лишний раз вздохнуть. Он постоянно был рядом со мной, стараясь улучшить моё самочувствие. Состояние, на удивление, стало немного лучше, стоило только пройти холодам, так что мне пришлось сделать вывод, что во всем виновата магия льда. На некоторое время я решил отгородить себя от её воздействия, свалив всю работу на Лукаса. Да, он сам ещё плохо работал с некоторыми видами магия, но умений было достаточно, чтобы обучить совсем новичка. Тот принял ситуацию со всей серьезностью и гонял Ивана как никогда, давая различные задания, к которым он даже ещё не был готов. Однако с некоторых пор обстоятельства изменились, заставив встревожиться всех нас. — Как ты себя чувствуешь? — вежливо поинтересовался вампир, протягивая мне уже третий отвар, от которого меня скоро начнет мутить. Я принял напиток, посматривая в окно. Весна наступила слишком рано, резко. Мне казалось, совсем недавно меня мучали холода, как за окном вовсю цвели деревья. Я сидел на веранде в доме друга, укрывшись пледом, вдыхая тонкий свежий аромат новой жизни. Как прекрасно! Сад Штефана был одним из самых красивых, что я видел, и ему даже не мешало вездесущее солнце. Милый дом с красной крышей, одноэтажный и без лишнего изыска. Многие считали, что мой друг должен был жить в огромном замке где-то в горах или лесу, подобно графу Дракуле, но нет ничего более ужасного, чем стереотип. Штефану не нравились замки с их холодным камнем и влажностью. А вот милый садик с магическими растениями, аккуратным газоном и щитом против солнца — это уже было другое. Особенно он любил тюльпаны, засаживая ими практически всё. Отчасти, мне казалось, что это были какие-то воспоминания об Османской империи, у которой этот цветок был символом власти. Но я никогда не спрашивал. Не моё дело, чем занималась страна в своём доме. — Относительно неплохо, — по крайней мере, я перестал умирать быстро, только сны продолжали мучить, но терпеть можно было. — Спасибо, что варишь это. Не думал, что ты так быстро научился подобному, — я кивком указал на крупный стакан в руках с ярко-розовой жидкостью приятного малинового вкуса. — Ну, я тут один увлекаюсь зельеварением, да и это самое простое, что я могу делать, — пожал он плечами. — Я тут всё хотел поговорить насчет Индии. Она меня пугает до усрачки. Ходит, бубнит про конец света и тайные общества. Почему она не входит в список магов? — Индия не маг в полном понимании слова. Она не связана с Иным миром, у неё он немного другой, искривленный, но не неверный. Скорее, Иштар сама создала отсек мира, в котором может являться богом. — Ну, она всё же очень талантлива, — меня всегда интересовал её отрасль магии, представленная чем-то уникальным. Как магия майа или ацтеков. — А вдруг она устроит какой-то некроманский взрыв? — Разве это возможно? — я пожал плечами. Индия считалась одной из сильнейших всех времен по магической силе, но при этом она не могла влиять на мир вокруг, преображая совсем другое отделение, если так можно выразиться. Но опасной она не была. — Я откуда знаю? — выдохнул Штефан. — Я пока могу создать только вино из воды. Моё лучшее достижение. — Всё возможно, — я сам пытался добиться подобной практики, но, к сожалению, это столь специфично и редко, что ничего не вышло. — Мы недостаточно знаем о магии сознания, выходящей за рамки восприятия и понимания. Даже Иной мир может содержать то, что мы пока не в силах понять. Она могла взять отрывок этого мира и использовать в своих целях. — Сложная эта штука — магия, — вздохнул Штефан. — Я каждый раз надеюсь приблизиться к новым ответам, и каждый раз они ускользают. Не знаю, насколько великими были те, кто придумал артефакты. Вавилон, этруски, ацтеки. Все они ведь откуда-то могли их делать, могли слышать то, что не слышим мы. — Возможно, нам просто это не нужно, — не сказать, что я стремился создать как можно больше опасных или интересных предметов. Артефактология — наука нудная, скомканная и неясная. Увы, мы можем лишь узнавать функции предметов, но не то мастерство, которым оно было создано. Да и нужны ли сейчас они? Большинство можно заменить на изобретения технического прогресса, а не магией, хотя, признаюсь, бесконечный виски звучит очень соблазнительно. Я предпочитал пока расслабленно проводить время, пока у меня была возможность, давая себе время на раздумья. Отношения с Иваном перешли в странный статус: мы оба тянулись друг к другу, старались лишний раз встретиться на совещании или переговорах. Я ощущал себя глупой девочкой, которая зажимается по углам с каким-то кавалером. Мы так и не разрулили наши противоречия, но сходить с ума это не мешало. Мы стали дурманом друг для друга, от которого избавиться уже было невозможно. Я решил сменить гнев на милость, давая возможность войти нашим взаимоотношениями в спокойное, хотя бы дружеское русло. Рано было говорить, что я простил его, но уже и не винил. — Иногда бы я хотел иметь возможность уходить в прошлое, чтобы увидеть то, что теперь можно только прочесть, — я мечтательно улыбнулся. — Выглядишь заметно лучше, — улыбнулся вампир, облизывая губы. И речь тут не только о моём физическом состоянии. В ажурном бокале виднелась кровь, которую он любил смешивать с алкоголем или соком, находя в этом собственное удовольствие. Темные очки слегка сползли ему на нос, обнажая ярко-красные глаза. — Если хочешь, позже могу набрать шприц своей крови, только не увлекайся этим. Магическая кровь сильно ударяет по мозгам, — Штефан довольно зажмурился, растекаясь по стулу. Я только улыбнулся, продолжая наблюдать за роскошным магическим садом. — Кстати, — вдруг что-то вспомнил Штефан, щелкая пальцами. — Я тут порылся в документах, что мне достались от прошлых товарищей по несчастью. Это касается детей магических стран. Они-то рождались, но умирали. Маги не понимали, как помочь пережить адаптацию к иному миру, поэтому магия просто разрывала младенцев. Этруски упоминают, что девочка двух месяцев от роду в начале захворала, поднялась температура и началась рвота. А затем она буквально воспламенилась и сгорела. — Ничего удивительного, — я не ожидал ничего иного. То же происходило с Иваном, но из-за нахождения вблизи Мороза для него это проходило относительно безопасно. — Такое происходит, когда агент не знает, как уменьшить силу магии. Ребёнок же не может сказать, что у него болит, а мы говорим о магии. — Это значит, мы можем заводить семьи? — я нахмурился, опуская глаза на стакан. — Ну, если, конечно, сможем контролировать магию в малыше, который ещё не способен делать это сам. — Пока рано об этом говорить, нужны эксперименты и прочее, но да, в теории можем, — он радостно выдохнул, расслабленно укладывая голову на спинку. Можно подумать, что Штефан серьезно обеспокоен будущей семьей, но я-то знал, что спрашивал он не для себя. Для кого? Вопрос достаточно открытый. Я же такого позволить себе не мог. В теории я могу провести опыт над Вуком. Он был единственным живущим ребенком мага и без каких-либо признаков, кроме алкоголизма и отвратительного характера, так что я полноценно ощущал себя приемным родителем. — Я поговорю с ним, — вампир кивнул на мое заявление, без уточнения понимая, о ком идет речь. — В конце концов пришло время распутать этот клубок окончательно. — А если он замешан в возвращении Византии? — поинтересовался Штефан. — Он ведь знает, что она его мать. Мог попробовать ритуал, и вот, у нас хер с горы ходит и кошмарит всех вокруг. — Если б это был хер с горы, было бы проще, — пожаловался я. — А так нужно прислушиваться к мертвым. Я ведь тебе говорил. Я нарушил договор с ней. — Но Вука мы уже не убьём, — напомнил Штефан. — Он уже взрослый. Срок годности истёк. — Но правду раскрыть уже пора, — я придерживал эту карту на случай войны с Иваном. Если бы я начал проигрывать, я бы мог выторговать новый мир на выгодных условиях. Он бы не рискнул оставить своего сына в моих руках, а если бы моей семье угрожала опасность, парнишке бы не поздоровилось. Я не был жесток без причины, но, когда это было необходимо, мог проявить свою кровожадность. Был ли я беспощаден? К врагам, безусловно, да. Мог утопить в крови, сжечь на огне, убить всех, включая детей. Тогда были другие времена, да и сейчас так мало людей имеет человечность. Как можно вопить о демократии и любви друг к другу, если народ ненавидит народ, и каждый считает свою жизнь верной, правильной и единственно ценной? Я лениво прикрыл глаза, наслаждаясь тишиной и покоем, который так редко навещал меня. Штефан предложил сыграть в карты, на что я не мог отказаться. Так давно не отвлекался на что-то подобное, проводя всё время в бесконечной борьбе за собственное здоровье и жизнь. Когда козырь был определен, мы стали играть, подкидывая карты в воздух. — Как вы там с Иваном? — Штефан кинул восьмерку, которую я тут же перевел на него. Вопрос показался мне странным, но все же для многих восточных наши отношения с Иваном давно перестали быть каким-то секретом, хотя всё ещё не переросли во что-то большее. Не знаю, кто виноват в подобном, быть может, Гилберт, решившись так помочь нам помириться, пошел по странам с благой вестью, что Брагинский перестанет сношать мозги всем и начнёт меня. — Ничего, — я избегал его, он пытался достучаться, при этом игнорируя Альфреда, который упрямо пытался вывести его то ли на конфликт, то ли в окно. — А что? Ходят легенды? — Ну, я бы не сказал, что легенды. Большая часть восточников уверена, что Гилберт просто перепил и теперь придумывает новые интересные сплетни. У него странные методы вашего примирения. Интересно, дошло ли до Альфреда? Этот любовный треугольник успел мне надоесть, оттого я и выпросил отпуск, сославшись на плохое самочувствие. Проклятый Франциск с его проницательностью быстро понял, что для Ивана я явно не самый важный учитель, а нечто большее, да и Венгрия всегда выбирала его в качестве покровителя. Так что кошмарили меня со всех сторон, что я успевал соскучиться по видениям и Византии. Кто бы мог подумать, что мёртвая страна будет приятнее моих живых коллег. — Вроде всё в порядке, — я пожал плечами. — Ничего плохого не наблюдалось. — Разве? Он Лукасу нервы треплет, надеется, что тот пойдёт к тебе, — характер у него говно, а потом он твердит, что они не схожи с Альфредом. Оба избалованных ребенка, только один закрывает свои проблемы чувством превосходства, а второй тупо треплет нервы мне. И тут уже выбирать надо, кто к чему относится. Мне жутко не везёт. — Лукас отвечает ему зубрежкой и сидячими занятиями, которые тот не выносит, — усмехнулся я, вынимая королеву из колоды. — Иван сам уже воет, но иначе нельзя. Мне тоже нужен отдых, тем более, когда дела мешаются с чувствами, — я спокойно мог говорить об этом со своим товарищем. Штефан не был болтуном, уважал моё право на договор. Ещё больше он уважал моё умение варить нужный ему отвар. — Иван не тот, кто легко отступает. Он в общем никогда не отступает, даже если ему это предвещает кучу пиздюлей, а ты явно заинтересовал его до предела. Не удивлюсь, если он тебя выкрадет в один из дней. Или из трупов американцев выложит сердечко, — я нахмурился. Спасибо, Штефан, за интересные сравнения и представления. Уже представляю это поле, где на одной стороне из колбасы выложено сообщение пришельцам, а с другой — валентинка от Ивана. Да, за то время, что меня не было, в нём взыгралась неизведанная ещё ярость и агрессия. Чего стоило только происходящее! Иван устроил больше проблем, чем за два десятилетия до этого, доведя Альфреда до красной точки. Гнев его был порожден невозможностью достать любимую игрушку, как себя охарактеризовал я. Плюс, Лукас всё же был не преподавателем, отчего не мог найти правильный подход и только подстегивал подобную трансформацию. Я и сам понимал, что пора уже откинуть обиды и хотя бы изредка проверять этих двоих. Я беспокоился за Лукаса, если честно признаться самому себе. Он-то не виноват, что Иван идиот критический. — Думаешь, стоит их навестить? — поинтересовался я, выкидывая последние козыри. Мне важно было услышать мнение незаинтересованного человека в этой глубокой проблеме. — Думаю, что да, — недовольно пробубнил Штефан, проигрывая мне. — Хотя и одному идти не стоит. — Я не боюсь его, — ответил я, отвлекаясь на гибкого кота, который очень элегантно навернулся с забора, пытаясь достать птицу. Питомец вампира всегда был немного непослушным. — Моей магии достаточно, чтобы заблокировать возможный урон, а в России сейчас аномально теплая весна, так что сил у Ивана будет поменьше. — А физически? — поинтересовался Штеф. Я вопросительно взглянул на него. — Ну, вдруг вы как в итальянской драме? Он прижмёт тебя к стене и, — он усмехнулся. Я только закатил глаза. — Мне так повезло, что у тебя нет ресурса ходить и разносить сплетни, иначе ты превзошёл бы Гилберта. — Когда отправишься? — я мягко улыбнулся, снимая плед. — Сейчас, — пока во мне не угасла уверенность и пока я могу убеждать себя, что я не соскучился до жути. Что не хочу вновь очутится под деревом с древним томом на руках и смотреть, как мой ученик пытается сделать из сгустка энергии что-то похожее на заклинание. Что не хочу ощутить вновь его губы, его руки, слышать глубокий гипнотический голос, который был готов лишить разума любого. Не скучаю нисколько, это просто тоска по обучению, ведь у меня давно ничего такого не было. Просто скука. Кивнув Штефану, я щелкнул пальцами, телепортируясь недалеко от уже знакомого озера. Место они решили не менять, уже интересно. Наверное, Лук решил, что так будет проще. Лукас обнаружился на заброшенной веранде с кипой книг и пергаментами перед ним. Выглядел он весьма уставшим, но увлеченно что-то выписывал из фолианта по энергетическим трансформациям. Весьма простое действие и, видимо, он решил, что Ивану пора начинать изучать трансмутации и трансизменения. Вот уж точно психологическое насилие. Даже я от души ненавидел эти разделы, предпочитая действовать без их участия. Я тихо, стараясь не нарушить рабочую обстановку, поспешил к столу. Коричневые ботинки хорошо подошли под грязь, которой эта земля славилась не меньше, чем снегом, да и пальто всё ещё защищало от пронзающего ветра. Можно было и асфальтом все залить. Лукас ворчливо пробубнил что-то под нос, сильнее кутаясь в клетчатый махровый плед. Заметив меня, он расслабился, помахав рукой и подзывая к себе. — Выглядишь не очень, — поприветствовал я, усаживаясь на скамью. — Ты чего приехал? Что-то случилось? — вопросительно посмотрел на меня мой коллега. — И тебе доброго дня. — Решил просто проверить вас, — я огляделся, отмечая, что природа здесь начала оживать. — Будешь чай? — Нет, если я буду пить его у каждого человека, к которому прихожу, то я начну состоять из него процентов на девяносто, — покачал головой я, рассматривая документы. Почему-то все считали, что я готов пить его всё время, а могли бы коньяк предложить, или для разнообразия кофе. Жуткие стереотипы, хорошо хоть от овсянки избавились. — Извини, но я только так живу пока, — Лукас отложил перо, складывая руки в замок. — Я как раз готовил тебе отчёт, но раз ты тут, всё будет даже легче. — Звучит не очень хорошо, — нахмурился я, всё же наливая себе травяной чай с морошкой, насколько я мог судить по вкусу. — И, учитывая, что ты сидишь тут один, значит, мой ученик ведёт себя весьма отвратительно. — Это мягко сказано. Он убивает всё, что видит. Даю задание заморозить на время, он разрывает существо льдом на части. Даю задание определить сущность, а он находит опасных существ и приманивает их к нам. Он действительно очень трудолюбивый, занимается каждую минуту, но он сойдёт с ума раньше, чем сносно научится варить зелье сна. С каждым днем я вижу Белый хлад всё яснее. Иван не хочет как-то усмирять свою силу, он хочет, чтобы усмирились мы. Даже Генерал Мороз уже не имеет над ним силы, — с каждым сказанным словом я яснее понимал свою ошибку, но и заниматься Иваном тогда я не мог, даже если б чувств не было. Холод бы попросту убил меня. Вот так выглядит ситуация, где нет правильного выбора. — Он не пытается навредить мне, хотя заставить его что-то сделать весьма тяжело, — продолжил Лукас. — Он часто пытается узнать у меня про Иной мир и о магах прошлого, о чём я и рассказываю. Отослал Гилберта в дом в Калининграде и приказал не выходить из него никуда, дальше продуктового, но тот умный, а он не уточнял, что продуктовый должен быть в его стране. — Я хочу с ним поговорить, — его слова ясно давали понять, что я должен начать что-то делать, если не хочу второго Апокалипсиса. — Без тебя, наедине, — Лукас точно был не рад подобному, предпочитая не оставлять меня один на один с нестабильным индивидом, но я считал иначе. Иван не сможет навредить мне. Как минимум, тут работает человеческий фактор. Как максимум, я смогу отправить к праотцам полмира за один взмах рукой, чего мне ещё новичок. И новичком он будет по крайней мере столетия два. — Я не смогу тебя переубедить, да? — робко поинтересовался Лукас. — Нет, — я слабо улыбнулся. — Где он сейчас? — Он где-то на озере, — он махнул в сторону виднеющейся кромки воды. — Не удивлюсь, если истребляет ни в чём неповинных русалок, — я скривился, явно понимая, что бедные водные существа явно не заслужили такую судьбу. Они сами по себе были весьма спокойными и миролюбивыми, в отличие от болотных или морских. Последние так вовсе людей жрали. Почему он делал это? Подсознательно магия стремиться к хаосу, в котором она чувствует себя наиболее комфортно. Она рождается в нём и в нём умирает. Это её привычное место. Смерть — тоже в каком-то виде часть этого цикла. Когда я был мелким, я не убивал никого, потому что осознавал, что это желание продиктовано чем-то иным. Оставив Лукаса дальше писать обучающую программу, я поспешил на место, где ещё осенью думал, что обучение Ивана пройдёт спокойно. Здесь, казалось, прошла целая вечность. Вместо красочной листвы теперь были редкие горки почерневшего снега, голые ветви с набухшими почками и вечная слякоть. Приходилось осторожно обходить крупные лужи, которые легко отправят меня на больничный из-за простуды. На озере царила тишина, только большие пятна крови у берега говорили о чем-то ужасном. Объект моего внимания стоял по пояс в ледянующей воде, сжимая за горло прекрасную русалку с золотыми волосами. Она хрипела, хватаясь за мускулистую руку, не в силах выбраться из захвата. — Я бы не советовал их трогать, — мой голос звучал необычайно холодно, отстранённо, хотя внутри всё умирало. Иван за три-четыре месяца нашей разлуки заметно накачался, представляя из себя огромный шкаф, который хрен сдвинешь. Задавит ещё. Исчез хоть какой-то намёк на жир, хотя до этого он был немного пухлым. Только шрамы стали ярче. Магия явно шла ему на пользу. Да, она влияет на физический облик. Даже рога могут вырастить, если будешь слишком чудить. А ещё магия стремится сделать своего владельца очень красивым. Секс и влечение тоже в некотором роде подпитка. Причём достаточно хорошая. Мой голос заставил его на секунду замереть, выпуская шею из рук. Русалка упала на мель, тяжело дыша и с благодарностью смотря на мою фигуру. Действительно, фея спасения. Я стоял на берегу, сложив руки перед грудью, с равнодушием смотря на своего ученика. Волосы успели промокнуть из-за капель воды, падающих с веток. Но я мог быть доволен собой. За эти месяцы я вернул себе утраченную красоту, которую всегда имел, всё же кровь фейри дарила мне особые преимущества. Иван медленно обернулся, прищурив светлые, как пасмурное небо, глаза. Видимо, в нём проснулась особенность магии, как смена цвета глаз, превращая их в настоящее ледянистое озеро. Он смотрел на меня с неверием и каким-то детским восторгом, но в глубине плескалась злость и обида. Давай, жги. Удиви меня новым списком претензий, а то я так мало наслушался за свою жизнь. — Господин учитель, — саркастично начал он, вежливо кланяясь мне. Я продолжил игнорировать подобное детское поведение. Почему из всех взрослею только я?— Как я рад, что вы наконец-то решили меня навестить. Как ваше здоровье? — Благодарю, — мой голос сквозил холодом настолько, что Ивана передёрнуло. — К счастью, влияние холода перестало разрушать мой организм из-за чрезвычайно своевольных учеников, — мда, хотел прийти, поговорить и разрешить все проблемы, а теперь только хуже сделал. Как обычно, Артур, как обычно. Иван нахмурился, забавно сведя светлые брови. Я заметил, что его лицо стало более взрослым что ли, если так можно выразиться, говоря о стране. Но в нём появилась неуловимая для меня перемена, делающая его ещё красивее, чем ранее. Мне стоило огромных усилий сохранить маску на лице. Не мальчик уже, чтоб поддаваться эмоциям и глупым порывам. Хотя я чаще стал замечать за собой изменение в характере: если и раньше я был довольно спокойным без алкоголя, то теперь все мои эмоции будто притуплялись. Даже к Ульяму я стал относиться прохладнее, что не прошло незамеченным. Он ребёнок, ему нужна забота и внимание, отчего стал часто капризничать, пытаться ластиться ко мне, но я отгораживался отмазками о болезни. Может, он и верил. Но в присутствие этого субъекта мир будто возвращался, что наводило на весьма опасные мысли: от любовного зелья, которое я бы заметил, до определённого эффекта. Видите ли, любовь, как и всё вокруг — это по большей части самовнушение. Просто в определенный момент вы копаетесь в себе, задаётесь вопросом, почему вам хорошо с человеком, а позже внушаете, что он смысл вашей жизни. У магов такое может быть в несколько извращенном формате. Я привязал магию Ивана к себе, и подсознательно стал относиться к нему лучше, нежнее. После передозировки и болезни мне пришлось отсоединить, а учитывая разыгравшиеся чувства, я попросту мог навредить своему эмоциональному спектру из-за большого диапазона эмоций к субъекту. Иными словами, учителю нельзя влюбляться в ученика до тех пор, пока эта бзина глупая не начнёт работать сама. — И для чего же ВЫ пришли? — обращение он специально выделил голосом, но я слышал отзвуки боли. Конечно, я мог навредить и ему, так спешил снять всё, что нас объединяло. Наверно, я действительно кошмарный воспитатель, если подверг опасности здоровье подопечного. — Чая с Лукасом попить, — я лениво пожал плечами, а вот на лице Ивана отразилось недоумение. — Как мило, — процедил он. — Почему ты не слушаешь указания Лукаса? — начал издалека я. — Думаешь, достаточно силён, чтобы устраивать геноцид магических существ? Думаешь, умнее всех? — Вас не должно это касаться, — вспыхнул он, а вода покрылась коркой льда. С контролем полный провал и сейчас этот провал получит по башке, если не прекратит. Лукасу не удавалось держать его в узде, хотя заваливал знатно. — Вы меня передали, Англия, не думаю, что теперь это вашего ума дело. — Я передал твоё прямое обучение, — час от часу не легче. Я правда скучаю по обществу Софии. Та хотя бы просто кошмарит, сидя в углу, подобно монстру из паралича. У неё претензии понятные и я хотя бы понимаю, что мне с этим делать. А тут? Угадай! — Я проверял твои задания, и все они демонстрируют полное незнание материала. Хоть Лукас и заваливает тебя практиками, вижу, успехов они не приносят, что весьма печально. Зато самомнение тебе развили на полную, — не подумайте, но даже я после четырехсот лет обучения не осмеливался убить лишнее магическое существо. Каждое из них было ценным материалом для изучения. Большинство книг вышли из-под моей руки, а теперь этот индивид активно пытался сделать из этих книг чёрные или красные. — Как мило с вашей стороны, — протянул Иван, начиная выходить из воды. К счастью, он додумался быть одетым хотя бы по пояс, иначе отморозил себе что-то, кроме мозга. Он шел, смотря мне в глаза, хотя моя постная мина выражала крайнюю степень заебанности. — Благодарю, — хмыкнул я. Нихуя мы не можем говорить нормально! И почему это напряжение опять возникает? Я же снял связь! А вот всё блять, Артур, попал. — Вы изменились, учитель, — в его голосе появились нотки, заставившие меня напрячься. — Неужели так полезно раздельное общество со мной? Вы стали другим, — последнее он протянул, рассматривая моё лицо, будто в первый раз. Да, я с вами седеть скоро начну. Я же просто стал высыпаться и перестал таскать заклинания на сокрытие сущности, ибо защита головы забирала слишком много энергии. А он был так красив, что перехватывало дух. — Взаимно, — спокойно отозвался я, а сердце забилось в бешенном ритме. Только не это. Он подошёл непростительно близко, настолько, что казалось, сделай шаг и окажешься рядом с ним, но мне вдруг стало ясно, что и этот чёртов шаг я не пройду и за год. Его рука осторожно коснулась моей щеки, будто боясь, что испарюсь, превращусь в мираж, который, может, приходил к нему по ночам. Сильные пальцы нежно поглаживали мою кожу, пока я окончательно терялся в себе. Легко было признавать, что это только действие магии, когда я находился на другом континенте. Но когда мы были так близко, мне сносило голову. — Ты всё так же прекрасен, — я старался смотреть куда угодно, только не на красивое мощное тело перед собой, не в заботливые аметистовые глаза. Я был готов посмотреть в самую бездну ада, если бы это ещё спасло меня. — Прости меня, я наговорил кучу всего дурного, но я ведь и правда, — он замялся, боясь, что я снова исчезну. — Я скучаю без тебя, — и куда делся весь агрессивный запал? — Мы вернемся к занятиям, но и Лукас продолжит заниматься с тобой, — я сделал шаг назад, рассеяно осматриваясь, словно не понимал, что происходит. Иван как-то печально улыбнулся, продолжая рассматривать меня. Под его взглядом я ощущал себя обнаженным, а фантазия рисовала нашу неудачную ночь, его губы на моей шее. В этот момент, поднимая глаза на Ивана, до меня дошёл весь ужас ситуации. Я любил его. Любил давно, скрывая за маской хитрости, лести, интриг. Быть может, это мой вид флирта? Любил с самого первого взгляда на необычную страну на одном из приёмов. Я думал поиграться с новой вещью Франции, подурить голову, а в итоге обманул самого себя. Проносились сцены, где каждый раз я искал место для уединения, где раздражался, когда он флиртовал с другими, где наслаждался поражением Франциска, стоящего перед ним на коленях. Я любил и не осознавал этого благодаря магии и собственным блокам, которые рухнули. Но что было ещё страшнее, это понимание, как рухнули те, кто любил его. Я не хотел пасть так же, нет ничего более унизительного, чем страдания по любви, по человеку, которому ты стал не нужен. Я ведь так и не узнал причину этого, но каждый из его любовников после Византии страдал и выгорал настолько, что до сих пор не мог восстановиться. Я говорил с ними, я видел боль в глазах Голландии, который провёл с ним менее месяца. Не хочу так же. Я поспешил вернуться к Лукасу, стараясь не споткнуться от скорости, чуть ли не переходя на бег. В голове пульсировала мысль, что никуда я уже не сбегу от этих чувств, но моя гордость заставляла держать голову прямо. Никогда не склонюсь. — О, ты уже тут, — Лукас поднял голову. — Как всё прошло? — он улыбнулся, довольный тем, что я ещё жив. Подобная поддержка всегда меня забавляла. — Он будет тебя слушать, во всяком случае, его манипуляции вроде сработали. Он, как ребёнок, пытался обратить на себя внимание непослушанием и ломанием игрушек, так что теперь у нас с ним занятия по выходным. — Печально, что его игрушки были живыми существами, — вздохнул Лукас. — Но я правда надеюсь, что он перестанет вырезать магическое население. Их и так с каждым годом всё меньше. Что теперь будем делать? — Занимайся с ним больше теорией, а я возьму контроль. Он не умеет это делать, выбросы магии происходят при малейшем изменении настроения, а сейчас я должен тебя покинуть. У меня есть дела. — Хорошо, если что-то будет, то я обязательно сообщу, — пообещал Лукас. Я же направился в сторону Балканского полуострова. Я достаточно давно тут не был, но теперь мне нужно было посетить склеп Византии. У стран действительно не было могил в древности, на полях сражений ты никак не найдешь пепел умирающего, но с развитием мира мы стали увековечивать наших братьев и сестёр, матерей и отцов. Её склеп я создал сам. Он походил на храм Дафни в Греции, которую она так любила. Тяжело не любить собственную мать, которую сжёг Рим за неверность. Я водрузил над склепом небольшой православный храм, не желая осквернять веру своего друга католичеством, которое сам позже отверг. Крестово-купольная церковь освещалась солнечными лучами, стоя в отдаленной роще, закрытой от чужих глаз. Вокруг плодоносили фруктовые деревья, которые одурманивали случайных гостей и заставляли забыть про это место. Место действительно красивое, с видом на мирное море. Она любила его так, как любил я. Мы оба находили красоту в глубоких синих водах, стараясь как можно быстрее, нет, не покорить их. Скорее подружиться. Никто не покорит море. Я остановился на входе, положив руку на крепкую колонну с дорическим ордером. Красный камень переливался в лучах, даруя мне какое-то умиротворение. Всё же я надеялся дать ей спокойствие в этих стенах. Пройдя ниже, игнорируя небольшой алтарь, я последовал прямо к гробу. Эта церковь когда-то укрывала беженцев в своих стенах, давая защиту всем нуждающимся, потому что её хозяйка всегда старалась быть милосерднее отца. Это тоже сближало нас сильнее, мы могли понимать друг друга с полуслова, хотя и были разными до мелочей. Жаркая, яркая Византия и серый, промозглый я с вечной постной миной, готовый испортить любое веселье. Внутри царила прохлада и тишина. Её украшали множество мозаик, которые я позаимствовал из различных строений. На северном своде расположилась Тайная Вечеря, правда, с замечаниями самой Софии. Она часто делала записи на страницах Библии, не слепо верила, а пыталась найти ответы и логичность, задавалась вопросом, а есть ли он. Её тело лежало под прозрачным куполом, заклинания позволяли сохранить его в приличном состоянии. Все те густые пряди, смугловатое спокойное лицо, малиновые губы, которые улыбались всегда, даже в самые темные времена. Я осторожно положил руку на её, рассматривая давно знакомые черты. — Здравствуй, — тихо поприветствовал её я, не надеясь на ответ. Сейчас должен говорить только я. — Я не знаю, зачем к тебе пришел, — выдохнул я. — Прости за то, что обманул. Я не мог убить твоего ребёнка. Это было бы бесчеловечно, понимаешь? Ты бы не получила заветную магию, моя мать так и не получила её, но обрекла бы его на муки, — я замер, не зная, что ещё сказать. Фактически я отлучил дитя от материнской груди, но спас его душу. — Порой я думаю, что мог бы спасти твою душу, но понимаю, что переменить твое мнение не мог, — начал шептать я, опускаясь около гроба. Пальто явно не скажет мне спасибо за вековую пыль на себе, но вещи давно перестали меня волновать. — Неужели ты так сильно меня ненавидишь, дорогая тётушка? — спросил я, поглаживая холодный резной камень. Да, по нашей странной родословной она была мне тётей, ведь мой отец были внебрачным сыном Рима от очередного варварского племени. Это странно, но так есть. Рим много смешивался с иными племенами. Даже Людвига и Родериха трудно назвать родными братьями, но мы упрощаем для себя. Какая разница, как в вас перемешалась кровь, если она общая? — За то, что я сделал? Меньше всего я бы хотел этого. Прости за то, что полюбил твоего суженого. Я не знаю, в чём его магия и почему меня так несёт от него. Ты прекрасна в своей мудрости, но сейчас ты не можешь дать мне совета, как теперь я не могу дать тебе. — Возможно, — прошелестел голос рядом, заставляя меня вздрогнуть. Я в панике стал осматриваться, стараясь найти источник звука. Из-за колонны вышла призрачная тень, бледной рукой касаясь фрески с изображением распятия Христа. — Ты, — выдохнул я, с неверием рассматривая мёртвую подругу. София с нежностью посмотрела на меня, улыбаясь совсем печально. Я замер на месте, рассматривая её знакомое лицо. — Я скучала по тебе, Арториус, — пропела она. — Ты всё так же юн и прекрасен, как и когда ты был ребёнком, мой дорогой. Годы действительно не имеют над тобой силы, — она без тени злости приблизилась ко мне, касаясь пальцами моего лица, проходясь по нему, словно не верила, что может вновь ощущать. Они были холодными, но такими же бархатистыми, пахнувшие оливковым маслом и цитрусами. Она смотрела на меня, как смотрит строгая мать. — Ты тоже не изменилась, — не было в ней ничего русского, даже выйдя замуж, она оставалась дочерью Рима: гордой, своенравной. Не было ничего от мужа, только перстень на руке напоминал о новой роли. — Ты жива? — И да, и нет, мой мальчик. Прости за то, что врежу тебе. Иногда меня будто выворачивает. Призванный не по делу уничтожает сам себя, а он, думаю, и сам не хочет вредить тебе. Ревность порой жестокая штука, — София отступила на шаг назад, осматривая свою могилу. — Но мне приятна твоя забота обо мне. — Это Альфред, да? — спросил я, прекрасно зная ответ. — Он случайно призвал тебя, пытаясь найти лекарство от своего безумия? – ладно, это была одна из моих теорий. Меня пугало поведение Альфреда и я всегда знал о его огромном интересе к магии. Почему же тогда не обучил? Я подумал, что так ему будет легче. — Твой названный сын не виноват, только отчасти. Иван очень сильный маг, который не осознавал свою магию. Дар, что мать ему передала, неразумно тратит. Не вини дитя своё, нету его греха в том, что не уследил ты. Но и плату с тебя я потребовать обязана. — Я никогда бы не стал винить его за это, — разве можно винить за желание знать больше? Нет, Альфи в этом виноват не был. — Мне так жаль. — Я умру, да? — этот вопрос пришёл сам собой, и даже страха не было. Лучше уйти так, в целом теле, без предварительных мук, чем гнить заживо, как Вавилон. Ему ведь даже тишины не дали, игрались с некромантией. Нет ничего отвратительнее этого искусства. — Все мы смертны. Все мы уйдём рано или поздно, — пропела она, касаясь моей щеки. — Дыши, радуйся, мой дорогой, ведь жизнь так коротка. Уж я-то знаю, — я было хотел что-то сказать, но она прервала меня. — Живи, Артур, ибо я не заберу твою душу, но есть те, кто желают. Опасайся неумелых, ибо они уверенны, что знают лучше всех. Она исчезла так же, как и пришла, оставляя меня в одиночестве. Мой дорогой друг, которого я предал, полюбив его часть. Мне хотелось молить её о прощении за то, что сделал, но знал, она давно меня простила. Быть может, в ту секунду, когда я увидел Ивана в первый раз. Простила задолго до моего осознания. Этой ночью мне не спалось. Снились крепкие руки, оглаживающие моё тело. Снились тонкие обветренные губы на моей шее, губах, ладонях. Шепот страстный и жаркий, заставляющий по коже бегать мурашки. Губы скользили ниже, заставляя меня дышать оскорбительно глубоко, рвано. Казалось, я горел весь, сжимая глаза. Ладони крепко схватили мои запястья, заводя их за голову, не давая к себе прикоснуться. Я слабо светился, как делал каждый раз, пребывая в высшей степени возбуждения. Язык скользнул вниз, по животу, обвёл пупок и опустился к члену. Я задохнулся всхлипом, ощущая, как умелый рот скользит по органу так, будто прекрасно знал, что мне нравится. — Ты потрясающий, — прошелестел голос над моим ухом, продолжая двигать рукой. — Я люблю тебя. Я судорожно вздохнул, открывая глаза. Одежда прилипла к вспотевшему телу, как и волосы. Я откинул от себя одеяла, рывком подходя к окну. Свежий ночной воздух привёл меня в чувства, помогая осознать. В бокал полился янтарь коньяка, который я тут же опустошил одним глотком. Мне не нужно было больше врать себе, оставалось надеяться, что эти сны мне слал не Иван. Сложнее было согласиться, что я бы желал ощутить это в реальности. Мне хотелось ощутить это наяву, украсить его тело поцелуями. Я бы позволил себе такую слабость, если бы не моя гордость, моя честь и мои страхи. Ранним утром я стоял у двери в дом Вука. Его дом выглядел весьма неухоженным, но я списывал подобное на родственные гены и природную лень Ивана, которую тот передал в наследство сыну. Тихо скрипнула дверь, но никто не ответил. Я чувствовал, что владелец где-то рядом, но не слышал жизни в доме. Пройдя внутрь, я заметил ещё больше схожестей в быту. Везде царил полумрак, пыль и разные непонятные вещи, которые, по словам Ивана, оставляли на всякий случай. Будто бы кому-нибудь пригодится сломанная микроволновка. Вук лежал на столе, уронив голову на руки. Рядом стояла бутылка с алкоголем. Я рассматривал его: темные каштановые волосы, смугловатая кожа матери, в меру худой и накаченный. Не такой огромный и массивный, как отец, но довольно спортивный. Я щелкнул пальцами, магией прибираясь на кухне. Вук поднял голову, с непониманием оглядываясь. Похмелье я убирал тоже мастерски. Сам баловался по молодости, а теперь уже старость — здоровье не позволяет. — Ты? — его расфокусированный от сна взор нашёл меня, удивляясь. Я редко заходил к нему, только по нужде. Не хотел лишний раз видеться, хоть и корил себя. Всё же взял ответственность, Вук ни в чём не был виноват. Я фактически лишил его семьи, пусть и сделал это ради его безопасности. Я спокойно отодвинул стул, усаживаясь на подушку с какой-то вышивкой. — Доброе утро. Прости, что побеспокоил, но нам нужно поговорить, — я плотно сцепил пальцы, осознавая, что сейчас потеряю один из козырей в борьбе против России, но считал нужным. — О чём? — он криво усмехнулся, пронзая меня взглядом полным ненависти и обиды. Я ужасный опекун. — Чтобы я стал против Ивана? НИ ХЕРА, — по слогам проговорил он, наливая себе в чашку алкоголь. Пожалуй, он больше похож на отца. Обоих иногда хочется придушить. — Нет, о твоём прошлом, — Вук замер, не донеся стакан до рта. — О твоей матери и твоём отце. Не знаю, будешь ли ты рад или нет этому, но всё же мне пора открыть тебе все карты. — Вроде бы пил я, — усмехнулся он. — С чего бы тебе приходить ко мне с такими необычными разговорами? Я что-то пропустил. — Нет, просто я подумал, что скрывать от тебя смысла больше нет, — обоих, блять, заставлю убраться в доме. Почему все славяне немного не любят уборку? Это бунт? Против чего? — И почему я должен буду тебе поверить? — я видел смятение в его глазах. Он считал себя лишним, нелюбимым сыном, которого не любили остальные. Сыном от мстительного раба, который взял мать силой. Это была не моя легенда, но так было проще. Для кого? Не знаю. В таких условиях не было времени придумать легенду лучше. — Потому что я поклянусь, — я достал кулон из кармана, положив между нами. Их мы использовали только с обоюдного согласия. Он не позволял нам соврать. Вук поставил стакан, кивая. — Я знал Софию давно, — начал я. — Твоя мать помогала мне понять, кто я такой, но в то же время она была одержима магией. Хотела иметь защиту от мужчин, которых недолюбливала из-за смерти её матери, — а потом она вышла замуж за Ивана, что логичным поступком я бы не назвал. — Я видел всех её детей, некоторых даже учил лекарству или, как Штефана, природной магии. Но потом случились Османы, и она приняла важное решение: выйти замуж. Страна может избежать гибели, если подчиниться другой, — мой голос звучал непривычно тихо. Казалось, весь мир замер, слушая меня. Солнце спряталось за серые свинцовые тучи, которые не обещали ничего хорошего. — Она вышла замуж. За Россию, — Вук поднял на меня тяжелый, но в то же время неверящий взгляд. Не смотри на меня так. Я сам был немного в шоке, когда узнал об этом. Не знаю, действительно ли она любила его или сделала это из нужды. Я не стал бы спрашивать, но думаю, что теплые чувства она точно испытывала. Иван был для неё не чужим человеком с самого детства. — Спустя некоторое время она вызвала меня в Константинополь, уже родив дитя. Малыш был крохотным, с белыми волосами и её серыми умными глазами. Она умоляла забрать его жизнь в обмен на магию. Но я не смог. После её ужасной смерти я отдал ребёнка Молдове, изменив его внешность и сокрыв магию, так как понимал, что осквернённая душа могла забрать его из мести, — я замолчал, рассматривая свои пальцы, давая обдумать ему. Вук встал из-за стола, отходя к столешнице, наливая в стакан воду. Не то, что они зовут самогон, и уже радостно. — Этот ребёнок — я? — его голос звучал необычно сипло. Что ж, в логических цепочках он явно лучше чем отец. Я поднял взгляд, замечая, как трясутся его руки. — Ты сын Софии и Ивана, — мои слова возымели эффект. Вук с силой ударил стаканом в стену, закрывая лицо руками. Я не смел двинуться с места. — Господи боже, — он бормотал. Только бога в это не приплетайте. Он не виноват, что два нестабильных индивида решили сочетаться узами брака. — Мой отец! Но почему ты не сказал это позже?! — Кому? — спросил я. — Ты был ребёнком, а Иван… Мы не были близки, мы не были друзьями, и тем более я не считал это нужным, — начал я. — У меня были проблемы в государстве, я не мог взвалить на себя ещё ребёнка, — Вук в неверии стал осматривать себя в разбитом зеркале. — Ты можешь мне вернуть мою внешность? — я пожал плечами. — Попробую как-нибудь. — А ему! Ему ты сказал? — я нахмурился, вновь опустив голову, как виноватый. — Англия! — Я не буду пока ему говорить, и тебя прошу. Видишь ли, твою мать кто-то призвал, и она активно мешает твоему отцу заниматься магией, а он и без этого творит всякую хуйню, — хмыкнул я, прекрасно помня все отчеты Лукаса. — Я не хочу, чтобы она активизировалась из-за вашей с ней близости. Подожди, пока я не разберусь с твоей матушкой. Я напишу тебе, как можно, — Вук смотрел на меня так, будто я Санта-Клаус на Рождество. Он порывисто обнял меня, но ничего не сказал. Видимо, у них манера такая, лапать меня. Я не стал говорить, что напишу скорей всего перед своей смертью. Я чувствовал её, знал, но относился как к доброму другу. Все же Иной мир — мой добрый дом, роднее реального. Мне оставалось лишь исполнить своё желание. Мертвым сожалеть не о чём.

***

Я сидел и смотрел в окно. Внутри было поразительно спокойно после нескольких месяцев хаоса. Артур пришёл, и всё вдруг стало таким понятным и простым. Глупо, наверное. Я же как-то спокойно существовал без него? Ну, не считая постоянной слежки за моей фигурой. Просто, когда Артур неожиданно оборвал все связи, меня как холодной водой окатило. Он ведь фактически бросил меня хотя до этого утверждал, что его прямая обязанность — это сам я. Теперь я отчасти мог понять разочарование Альфреда. Думаю, мы всё же с ним похожи, просто оба не хотим это признавать. Мне снился Артур с той ночи каждый день. Снилось как он сидит на моей кухне и пьёт чай из чашки с медведем, которую мне когда-то подарила Наталья на моё очередное «Дари, что хочешь». Большую такую ошибку я не совершал. Он сидел, залитый солнечным светом, и я мог видеть, как искрились его золотистые волосы. Они у него не яркие, немного выцветшие, но на ощупь, наверное, очень приятные. Он улыбался так человечно, что по моей коже пробегали мураши. Мне не хотелось двигаться, чтобы не сбить этот иллюзорный мираж. В этом сне не было ничего пошлого, ничего не правильного. Лишь тихая обычная жизнь, которую подсознательно жаждали мы все. Которую жаждал я. Я вдруг тогда осознал, что фактически никогда его не касался, не считая нескольких раз, вызванных магией. Артур никогда не позволял к себе прикасаться. Никогда и никому. Если был физический контакт, то он всегда был в перчатках независимо от погоды. Он никогда не оголялся, я не видел, чтобы он прогуливался в майке. Он выстроил вокруг себя стены, покорить которые никто не был в силах. Эти камни пропитаны магией и железом. Ни одни кочевники не смогут его свалить. Теперь подобная охрана своего тела казалась мне ещё подозрительнее. Я не заметил на нём татуировок или уродливых шрамов, которых можно было стесняться. Тогда зачем скрывать? Да, Артур пару раз упоминал, что у него особая чувствительность к солнечному свету, но чтобы настолько? При этом он никогда не пользовался солнцезащитным кремом или чем-то похожим. Почему тогда он прячет себя от этого мира?