Камни вечности

Вы задумывались когда-нибудь о своей природе? Почему вы есть именно вы? Почему вы дышите, открываете глаза по утрам, ведь порой совсем вставать не хочется? Почему каждый человек — это именно тот человек, с тем набором качеств, характером и пониманием мира? Если вы — страна, эти вопросы становятся сложнее. Я лежал на земле, рассматривая глубокое зеленое пространство перед своими глазами. Такое, что протяни руку — и коснешься звезды, но в итоге, даже встав на табуретку, я бы не дотянулся. Оно было таким красивым, что мне не хватило бы жизни описать. Я усмехнулся. Честно говоря, у меня и жизни-то уже не был. Существовала только часть моей души, самая исковерканная. Даже не хотелось смотреть на себя, но и лежать дальше было глупо, хотя я никуда уже не торопился. — Красиво тут, — послышался голос, но я проигнорировал его. Я их всех игнорировал. Если бы у мертвого могла быть депрессия, то она явно была у меня. Не знаю, сколько я лежу на одном месте, забив на всё. Противно их видеть, противно слышать голоса. Я попытался вздохнуть, но вспомнил, что мне это не нужно. — Не молчи, — снова звучит голос. Я продолжаю лежать. Не нужны вы мне все. Хочу тишины. Я зажимаю уши руками. Не хочу. Некто уходит, оставляя меня наедине. Свернувшись клубочком, я стараюсь исчезнуть, раствориться в теплом мареве пространства. Приятная белая дымка кружила над головой, будто сам мир стремился успокоить меня, убаюкать. Я чувствовал, как слипаются глаза. Глупости, мертвые не спят, но сон одолел меня. Я проснулся. Ничего не изменилось, только цвета космоса стали фиолетовыми. Поднял ладонь над своей головой, пытаясь водить пальцами, словно туманности разойдутся на небе, обнажив его истинный вид. — Всё лежишь, — зазвучал новый голос. Они приходили, может, даже кто-то из знакомых, но я их не различал. Все смешались в один пресный, глушащий, противный. Все противны. Это было несправедливо. Несправедливо, что простые растворялись, соединялись с безграничным ничем. Их больше не тревожили мысли, воспоминания, переживания. Они становились звездной пылью, сияющей на небосводе. Я был вынужден продолжать жить, если так можно было выразиться, не имея возможности забыть. Я вжался в то, что звал землей, проводил пальцами по мягкой траве черного цвета, похожей на шерсть. Я улыбнулся, дрожа от внутреннего холода, сжирающего меня изнутри. — Лежу, — бессвязно шепчу я. — Лежу. Потому что это всё, на что хватает сил. Лежать и смотреть, не познавать вновь запахи. Это так противно — быть и не быть одновременно. Можно ли так? Не знаю. Я потер глаза, хотелось ощутить тошноту, боль, хоть что-то. Рука коснулась раны на груди. Не хочу, чтобы она пропала. Только она напоминает мне о жизни, хотя это и доставляет боль. Сон и пробуждение. Раз за разом. Пытался в начале еще считать часы, но сбивался. Тут нет ориентиров, нет солнца, которое бы всходило каждый день с востока. Честно говоря, тут и востока нет. Пробуждение и сон. Однообразно, и мне казалось, что я схожу с ума. Всё глубже и глубже, в нору милого белого кролика. Я нырнул, будучи Алисой, и всё падаю вниз. И буду падать вечность. Но рядом не было Безумного Шляпника. Или им был я. Я прикусил губу, надеясь почувствовать вкус крови или отдаленный призрак боли. Ничего. Глупо надеяться на другое. — Зачем себя мучаешь? — пусть уйдут голоса. Пусть убегут, оставят меня. Сон и пробуждение. Может, уснуть навсегда? Слиться с вечностью и не переживать? Я пытаюсь, но каждый раз меня что-то будит. Оно не хочет, чтобы я спрятался. Сильнее кутаюсь в какое-то одеяло. Предметы часто появлялись просто так. Иногда с пространства падали книги. Всё утерянное. — Не могу, — недооценил себя. Посчитал, что смогу, что готов. Ошибся. Снова просыпаюсь и уже ощущаю странную ломоту в теле. Болит каждый участок организма. Меня крутит. Суставы гудят от усталости, будто бы меня ломают. Провожу по коже и ощущаю странный жар. Почему? Меня бьёт холод сильнее. Болят глаза, уши. Кутаюсь сильнее, надеясь, что с «неба» упадет новое одеяло. Мое гнездо посреди бескрайнего ничего. Оно будет таким, пока я не решусь сделать шаг вперед. Горло чешется, словно я хочу пить. Хватаю воздух, которого здесь нет, ртом. Разве можно дышать, когда не дышишь? Я лежу, не двигаясь, трусь щекой о мягкую поверхность, пытаясь впитать то тихое спокойствие. Не выходит. В этот раз меня будит другое. Теплая мозолистая рука гладит меня по волосам, словно я маленький ребенок. Не хочу открывать глаза. Если открою, то всё исчезнет. Это только мои фантазии. Оно питается ими, заставляет меня подчиниться. Я уже слышал веселый голос Альфреда, зовущий поиграть в бейсбол. Слышал противный, но не менее дорогой говор Франциска, который нянчился с маленьким Силендом. Чувствовал запах виски и шерстяного пледа. Мороз и мёд. Мороз. И, открыв глаза, я судорожно старался найти его след, но больше его не было. Становилось пусто. Если ничего до этого было можно назвать чем-то. — Я не знаю, что ты не спишь, малыш, — только не его голос. Не его прозвище «малыш», в котором нет ничего пошлого, а только глубокая нежность. Я сильнее закусываю губу, сжимая глаза со всей силы. — Уйди, — молю я. — Пока я окончательно не разбился на куски. Уйди вместе с морозом и медом, — молю я. Не могу вновь ощущать. Не хочу. Только не они, только не их используй. Это жестоко. — Глупый, — засмеялся голос. — Я здесь живу, куда мне идти. Я медленно приоткрыл глаза, как проверяет ребенок, в комнате ли родитель. Осторожно, боясь спугнуть очередное видение. — Видишь, я не исчез, не рассыпался пылью. Я молчу. Боюсь проснуться вновь и не обнаружить рядом никого, как было вчера или год назад. Он сидит передо мной, как всегда сидел среди могил. Время не было над ним властно. Я сжимаю его ладонь до боли, словно его могут отнять. Но терпкий мороз держит мой разум ещё сильнее, и эти две части разрывают меня. — Тише, — он утягивает меня на свои колени и начинает баюкать, как младенца. Я не знал, сколько это длилось по времени. Все пребывание смазалось в один долгий день. — Тише, малыш, — шептал он. — Скоро пройдет. Обещаю тебе. Я никогда тебя не обманывал. Сон и пробуждение. Но руки не исчезают. Все так же бережно держат меня. Мне думается, я схожу с ума. Пространство надо мной стало более четким. Я мог разглядеть новые планеты, звезды, они медленно уходили за видимый горизонт, под твердую поверхность, а внизу — огромное ничто. — Как ты? — я приоткрываю глаза, пытаясь встать. Боль отступила, оставив после себя лишь липкий страх, что она вернётся. — Не знаю, — я сглатываю вязкую слюну. Она горькая, с привкусом металла. — Ты долго спал, — улыбается Рагнар. Но как-то печально. — Тут есть время? — я верчу головой, будто сейчас вокруг меня появятся календарь и часы, сообщив мне точную дату. — Не знаю. Время, пространство… Тут всё так размыто. — Умирать не так больно. — Мне так жаль, — я знаю, что он считает себя виноватым. Он когда-то показал мне черные свечи. Но разве есть разница, кто? Я бы сам нашёл их, да и я продолжал быть связанным с Византией. — Что мне делать? — я нуждался в помощи. Я не сильный, я не могу все сделать сам. Я цеплялся за единственное лекарство от безумия, которое мне было доступно. Ответа мне не суждено было услышать. Резкая боль пронзила мой живот сотнями игл. Я скрючился и вдруг оказался на холодной земле. Ему не нравилось, что я боролся, не нравилось, что отказывался покориться. Я поднял голову, видя перед собой только стекла. Черные, отражающие звёзды. И в каждом сидел я. Окровавленный. Испуганно провёл руками по лицу, пытаясь найти влагу, но на пальцах была чистота. Стекла смотрели на меня, изводили и пытались изувечить моё понимание. Стереть неудачный пример из общего реестра. Я дрожал, раздирая кулаки в кровь, чтобы не заговорить, не закричать. Моё лицо медленно отслаивалось. Ломти кожи, обугленные ядерным ударом, падали к моим ногам. Отражения дружелюбно махали руками, разлагаясь в пепле. Их руки уродовались, выпадали волосы, они сами вырывали их, кидая лохмы в мою сторону. Воздух, доселе пустой, наполнился смрадом, убивающим наповал. Гниль пропитывала всё насквозь. Под ладонями появилось что-то мерзкое, липкое, отвратное. Мне не хотелось опускать взгляд. Не хотелось понимать, в чём я находился. Оно хотело этого, хотело уничтожить меня. Отражения мерзко захихикали, поднимаясь и начиная вальсировать. Они мерзко хихикали, вынуждая меня наблюдать за своим искажённым телом. Ноты складывались во что-то знакомое. Музыка каких-то балов. Я задумался лишь на секунду и тут же проиграл. И эта музыка проникла в меня. Я закрыл уши. Нет, прошу, я вынесу любые крики, любые вопли, только не это. «Я улыбнулся, держа в руках элегантный фужер с игристым вином, наблюдая, как нежится знать в свете хрустальных люстр. Так мало нынче проводилось балов, но двадцатый век обещал принести с собой много интересного, так что я позволял себе небольшой отдых. Вдалеке мелькнула юная Анастасия, ведомая под руку с молодым герцогом, удаляясь в вальсе дальше от меня. Прелестная особа, может даже предложить выгодный брак. Нынче мало красивых вещей, имеющих смысл, а мой король может обеспечить ей безопасную жизнь. Мы с Иваном стояли рядом, но не спешили завести разговор, каждый из нас думал о своём, сокровенном. Я хотел отдыха, долгого и затяжного. Привести дела в владениях в нормальное течение, решить вопросы с гостями из-за океана. — Ты когда-нибудь думал, как мы умираем? — неожиданно спросил меня Иван, а я слегка поперхнулся очередным глотком. Я был готов выслушать от него что угодно, кроме подобного. С чего бы ему спрашивать? Сам видел. — Наши владения умирают, наш народ погибает или становится зависимым от другого, — неуверенно повторил очевидное я. — К чему ты задал такой вопрос? — Просто, — он вздохнул, словно пытаясь понять, как я отреагирую на это. — Всегда хотелось понять, почему у нас есть это правило. Не убивай своих. Разве это не решило бы массу проблем? Меньше было бы войн, меньше кровопролитий. — Мы не люди, — поправил его я. — Нам нет нужды уподобляться зверям и убивать друг друга. Мы прекрасно знаем, что в войнах виноваты короли, а им просто не хватает ума этого понять. — Почему тогда им нельзя объяснить? — Потому что тогда сломается сама суть политики. Мы есть, пока есть государство. Государство есть, пока есть тот, кто правит, — мне вдруг стало так неуютно, но Иван вежливо подал руку, приглашая на танец. Я не смел отказать гостю в просьбе, оттого, отставив бокал, изящно направился следом в центр бального зала. Рука Ивана медленно спустилась на мою талию, властно прижимая к себе. Он упрямо всегда укладывал её таким образом, будто я дама. Вторая также резко, но старательно бережно берёт вторую, и мы начинаем движение. Пары вокруг нас летят подобным образом, пересмеиваясь и обсуждая недавние сплетни. Мы же шли глаза в глаза, пытаясь проникнуть за выстроенные стены. — У тебя странные глаза, — я усмехаюсь. У него дурная манера — выпаливать разные вещи невпопад. — Я же ужасный колдун, забыл? — Нет, они красивые, — как бы между прочим заметил Иван и до конца танца сохранял торжественное молчание. Я же откровенно терялся». Это был день, когда он впервые понял, что я ему интересен. И эта музыка звучала в наш последний вальс империй. Так забавно, да. Все вещи, которые имели к нам отношение, были разрушительны. Мы не могли быть вместе, уничтожая всё при взаимодействии, но при этом были одержимы идеей владычества друг над другом, но не в том понимании, которое вкладывали в это слово остальные. Мы были разными, но в то же время шли по одинаковым дорогам с некими региональными особенностями. И в этом была своя красота. Мне хотелось бы, чтоб сейчас он был рядом со мной. Не важно, какой ужас происходил в реальности, но мы всегда были рядом, всегда союзники, если вопрос стоял о чём-то масштабном. Я всегда ставил на него и был прав. Иван всегда хотел выделится передо мной. Но пожелать видеть его здесь, значит пожелать ему смерть, а этого я никогда не хотел. Я поднял глаза, наполненные злобой и ненавистью на существ. Те прильнули к стеклу, безумно всматриваясь в моё лицо. Я не позволю больше играть мною, как любило играть оно. Если Иной мир хочет правителя, хочет палача, я принесу ему смерть. Навсегда разрублю сети, в которые попали мы все, и магия будет свободно. Медленно я встал на ноги, и мне показалось, будто бы я возвысился над ними всеми. Я не уродливая копия. В моей руке появился гибкий белый лук с причудливыми узорами и рунами. Я готов вновь стать воином, чтобы завоевать и этот мир. Один раз получилось. Получится и сейчас.