Камни вечности

— Нет, — выдохнул Людвиг, устало прикрывая глаза. — Ещё раз, ты уверен, что Иван хочет воскресить нашего брата? Он привык ко многому. Казалось, воплощение Германии не удивит даже ударами ядерных ракет в три часа ночи, но его брат умело доказывал обратное. Гилберт пришёл рано утром с прекрасными новостями, от которых сердце было готово остановиться. Людвиг и так мало спал, находясь между двумя сторонами, каждая из которых требовала своё правосудие. Почему всё свалилось на Германию? Все посчитали его независимой стороной. Союзники Альфреда и близкие Артура отказывались верить в то, что он виновен. Союзники Ивана, наоборот, нашли в этом свою выгоду и проталкивали свои интересы на этом суде, пока сам Брагинский находился в своём мире, отказываясь логически мыслить. Они сидели в его кабинете в поздний час, оставленные слугами. Гилберт развалился в кресле напротив, мрачно попивая виски со льдом и рассматривая полупустым взглядом комнату. Хотя внешне он и старался выглядеть спокойно и расслабленно, Людвиг знал, что брат был в ужасе, если не больше. Тогда, во времена Второй Мировой, он был на грани смерти, прекрасно помнил ощущения и тот липкий страх, который окутывал с ног до головы. Он никогда не рассказывал, не делился своими мыслями. Он просто переживал это в одиночестве.  — Просто, — продолжил Людвиг. — Это звучит странно. И как минимум невозможно. — Ага, — в сотый раз начал он. — Ивану приснился их разговор в музее, и он решил, что это ему Артур сон наслал. Да и насчёт «невозможно». Ты прекрасно знаешь его. Ему стабильно похуй можно или нет. Он берёт и делает это. — Артур об этом знает? Что он попросил своё воскрешение?  — Уверен, ему на тот свет бесплатно газеты доставляют. Людвиг, скажи, я что, похож на мага? Ты у нас мастер огня. Вот ты мне и скажи, реально ли это. Я ни черта в вашей магии не понимаю. Единственное, что усвоил – с русалками не пить и не жаловаться домовому на мышей. Последний раз я нашёл их у себя под подушкой.  — Я не занимаюсь этим, - с нажимом проговорил мужчина, поднимаясь из кресла. Больная тема. Людвиг никогда не знал, что обладал чем-то подобным, но во время войны он впервые использовал свои силы. Одержимый гнётом правителя и слабостью собственного государства, он воспламенял одним взглядом. Иронично, что Брагинский был его противоположностью. Буквально битва огня и пламени, и оба с собственными планами и виденьем справедливости. Мог ли кто-то из них быть абсолютно прав? — Ты прекрасно знаешь, что это больная тема для меня, так что не будем продолжать.  — Что делать то будем? — Альфреда судить не будут. Нет смысла. Если мы это сделаем, то признаем магию, - выдохнул он. Допустить этого никто не мог. Ну как объяснить людям тогда, отчего у них нет Хогвартса или почему бывший не умирает от порчи? Люди и так жестоки сами по себе. Наполнены ядом и желанием быть лучше других, а когда не получается — начинают лить слёзы, что это все вокруг виноваты, а не они. Дать магию—подписать всем странам смертный приговор. Да и какой толк? Никто из них после не будет пытаться убить друг друга, а для общественности – это техногенная катастрофа. Хотя в комментариях хватало жестоких людей, которые радовались гибели целой культуры, смеялись и даже устраивали праздники. Удивительная способность – радоваться смерти других. Одна из тех вещей, которую страны никогда не поймут. — Скотт пока главный?  — Да, — кивнул Людвиг. — Он как-то сумеет договориться с Уэльсом, а Северная Ирландия вошла в состав самой Ирландии. Но проблем достаточно. С Англией погибли наши базы, музеи, архивы… Всё исчезло. И радиация. Чёрт бы её побрал. Она распространяется, не так быстро, но уже на берегах Франции есть. В Шотландии и Уэльсе введено военное положение. Скотт болеет, и я беспокоюсь, что его ударило слишком сильно. — Магическая радиация, — поправил Гилберт. — Мы не знаем, что делать с этой поеботой. — Никто не знает, — устало выдохнул Людвиг. — Можно подумать, это само пройдёт. Но ты и сам прекрасно знаешь, какой это удар для нас всех. Не только в плане родственных связей, но и в плане экономики и политики. Людвиг тяжело выдохнул, усаживаясь на стул за рабочим столом. В кабинете царила настоящая тишина, не прерываемая ничем. Гилберт внимательно рассматривал лицо своего младшего. Последние недели тяжело ему дались. Сразу после катастрофы Людвиг взял на себя срочные полномочия (естественно под давлением), получив немое согласие всех сторон и предпринял все необходимые меры для предотвращения заражения. Границы Великобритании были закрыты, там находилось огромное количество военных и медиков, ученых. Но это сильно ударило по нему. Лицо совсем побелело, под глазами образовались чёрные круги от постоянного недосыпа. Совсем похудел и едва ли успевал нормально поесть, постоянно сидя в кабинете и созваниваясь со всеми, обсуждая. Если бы не Феличиано, он бы совсем в мумию превратился. Он всегда находился рядом, поддерживая и одаривая теплом, изредка возвращаясь к себе для решения дел. — Нам просто нужно как-то принять эту ситуацию и решить, что делать дальше, - Гилберт никогда не задумывался о смерти. Да и к чему это было? Страны ведь теперь не умирают? Что ж, Англия в очередной раз разъебала все правила и ушла гордо в закат.  — Как дела у итальянского малыша? Давно не виделись.  — У него всё в порядке. Мы не стали сейчас обсуждать вопросы, связанные, ну, с нашей ситуацией, - уклончиво и невероятно краснея ответил Людвиг. – Сам понимаешь, время явно не подходит. — Понимаю. Так скажи мне, о мудрейший, мне что нужно делать? Позволить Ване дурака валять? Пусть делает всё, что угодно, - согласился Людвиг. – Только не лезет в судебное разбирательство, даже если он действительно как-то влюбился в Артура. С ума сойти просто. Никогда бы не смог такое даже предположить. — Да ладно, у них даже крупных конфликтов не было. Так, бросались войсками в зоны интересов, но прямых столкновений-то не было. — Но это никак не способствует развитию отношений, — заметил Людвиг. — Я, конечно, плохо в этом разбираюсь, но они не… — Это произошло за полгода, а может и того раньше. Может, у них тип флирта такой: чтоб ты сдох, придурок, но от моей руки, пожалуйста, — пожал плечами Гилберт. — Откуда я знаю? Я не стоял над их кроватью со свечкой. Да и какая теперь разница? Артур мёртв, Брагинский медленно слетает вместе с крышей и голос в голове. Альфред в депрессии и ничего не хочет делать, а только смотрит в одну точку. Франциск дерганный весь, а как хвалился, что радоваться его смерти будет. Тоже врун. Про Скотта молчу, тот в тень превратился и себя винит, что брата от магии не уберег. Все в трауре, Людвиг. — Если я сложу руки и надену черное, я не помогу сохранить порядок. Мне достаточно того, что двое болванов обвинили в этом друг друга. Ты ведь читал их переписку.  — Штефан показал. В целом ничего удивительного, но мы на краю катастрофы. Надеюсь, это просто первая реакция. Признаюсь, что я сам в первые дни хотел кое-кого придушить, но сдержался. — Кровь за кровь, — кивнул Людвиг. — Наше право требовать смерть за смерть брата, но мне радостно на душе, что мы отказались от этого правила. Во всяком случае номинально. Пусть это всё ещё и возможно. — Нынче всё по документам. — Просто последи за Иваном, — попросил Людвиг. — Чтобы он не наделал глупостей. И желательно сам их не сделай. Пиши, если что-нибудь случится. Гилберт кивнул, чувствуя себя совершенно измотанным. По ночам он сидел около Ивана, следил, чтобы тот дел не натворил. Но он только улыбался и с кем-то разговаривал. Дошло до того, что бедный прусс сходил в церковь. Но, как оказалось, магам это тоже не сильно нравилось. Гилберт лениво остановился у входа на роскошную виллу, украшенную цветами и жаром Италии. В воздухе пахло специями, морем, летом и чем-то легким, подобно запаху самой свободы. Голова пульсировала от боли, и Гил морщился от яркого солнца, желая побыстрее оказаться в помещении. Достаточно выпил, нужно было знать меру. Белые стены отражали свет, били по глазам и врывались в голову ударами молота. Проходя мимо стройных кипарисов, он был готов проклясть всю природу южных стран. Не та температура, не та яркость. И эта любовь к белому в солнечный день, когда город превращается в одну большую камеру пыток. Плюс Испании, который всё красит яркой краской. Или же всё-таки это было отражением долгого пребывания на территории одного отмороженного, недопонятого гения. — Что ты делаешь, солнышко? — ласково поинтересовался Гилберт, проходя в дом Феличиано.  — Проверяю поставки, — равнодушно хмыкнул он. —Представляешь, мало того, что Романо где-то потерял партию оружия и пытается выяснить, кто из трех мафиозных кланов теперь управляет бизнесом, так ещё и Амстердам хочет кинуть меня с поставкой наркоты. Италия – удивительная страна. Гилберт убеждался в этом каждый день. Если Романо и не скрывал своих связей и незаконную торговлю, на которую всё закрывали глаза из-за её пользы, то Феличиано был актером, причём талантливым. Художник, кулинар и самое милое существо на всей планете, не понимающее правила поведения, в итоге вырисовывался в продуманного, но влюбленного в его брата поставщика наркотиков на европейский рынок. Людвигу это знать было необязательно. И за этим представлением было забавно наблюдать, особенно когда Фели пытался намекнуть ему на что-то большее или специально, как бы случайно, беря с собой что-то с сексуальным подтекстом, а его глупый брат не замечал намеков.  — Да ладно тебе, у всех сейчас проблемы, — отмахнул Гил, укладываясь на диван и беря в руки кусочек пиццы. — Мм, классика.  — И тебе приятного аппетита, Гил, — выдохнул Феличиано, усаживаясь рядом. Голубая толстовка с облачками и белый берет делали из него практически ангела. И белый порошок лишь сильнее дополнял облик. — Я стараюсь не думать о том, что произошло. Я так привык к Артуру, никогда не думал, что он исчезнет.  — А кто к нему не привык? Заноза в заднице, но все же свой. Иван кукухой поехал совсем. — Альфред не лучше. Жду, когда они создадут команду. — Поубивают. — Сомневаюсь, — со всей серьезностью произнес Феличиано. — Нам нужно по-хорошему закончить все наши столкновения и постараться действовать всем вместе. Вот к чему приводят наши ссоры. Я уже устал. Они замолчали. — Людвиг всё-таки сделал тебе предложение? — Феличиано поднял руку, на пальце было кольцо. Он несколько застенчиво улыбнулся, приглаживая каштановые волосы. — Да, за три дня до того, как это произошло, — по лицу было видно, как сильно он рад. – Мы хотели устроить большой праздник, но сейчас не до этого. Со смерти Артура прошёл уже месяц, но мне кажется, что ничего не меняется. Всё словно вместе с ним ушли. Ловино стал ещё больше опасаться за наши жизни, постоянно рядом со мной, хотя говорит, что в порядке. Но я-то вижу по глазам. Ты мне скажи, как ты? Он протянул руку, соприкасаясь с альбиносом пальцами. Милый Феличиано, как же Гилберт был привязан к этому маленькому источнику шума и неприятностей. Всегда теплый, солнечный, как погода на Адриатике. — Со мной всё в порядке, я умер бы, к сожалению, с меньшим пафосом, чем Артур. Увы, магии нет, — он попытался выдавить из себя улыбку, но вышло скверно. — Не переживай, лучик, всё будет хорошо. И не говори, что Артур умер. Точно не при Ване. — Он плох совсем? — Он уверен, что его можно вернуть, — Феличиано закусил губу, постукивая пальцем. — Может, он прав? — И ты туда, — выдохнул Гилберт, поднимаясь с места. — Слушай, я любил Артура, как своего брата, пусть и чуть меньше, чем Людвига и Родериха, но любил. И мне не хотелось бы, чтобы всё так закончилось. Но он умер и обрёл свой покой в магическом мире, который так любил. Может быть, он там действительно счастлив. Откуда вы знаете, что там с ним? — Прости, я не хотел, — Феличиано встал за ним. — Просто хочется, чтобы всё было как было. Это же не такое ужасное желание? — Конечно, нет. Спасибо, что присматриваешь за моим братом. — Пф, — усмехнулся Феличиано. — Я уже представляю наш медовый месяц. Он будет просто спать всё это время, и это не самое плохое. И даже готов оплатить, только чтобы он отдохнул. Он отошёл на шаг, и как-то тревожно посмотрел на Гилберта, пытаясь подобрать слова. Карие глаза бегали от одного объекта комнаты к другому, стараясь понять или собраться с мыслями. Эта тревожность невольно передавалась и Гилберту, который и без того пребывал в постоянном напряжении, отчего его психическое здоровье заметно пострадало. — Что-то случилось? — он старался, чтобы голос звучал ровно, без надрывных ноток, но не получалось. Гилберту бы злиться на себя за чрезмерную эмоциональность, но сил уже ни на что не хватало. Даже поддерживать прежний облик. — Похороны Артура, — начал издалека парень. — Тело же,… — начал было Гилберт, а затем выдохнул. — Оно не пострадало? — Нет, оно сейчас в США, — Феличиано старался говорить медленно, спокойно, пытаясь заразить этим парня. – Всё уже подготовлено. Повезло, что родовой склеп на территории Скотта. Артур получит достойные проводы. — Я,… - Гилберт уже понимал, что от него требовалось, и от этого в груди возник тяжелый ком. – Ты хочешь, чтобы я сказал Ивану? — Людвиг не хочет никого звать туда. Имею в виду, ни Альфреда, ни Ивана. Я считаю иначе. Они должны примириться. Если то, что ты сказал, правда – они должны примириться, хотя бы перед его телом. — Может, ты прав, — с сомнением проговорил Гилберт, наблюдая, как люди в черных костюмах уносят всё «незаконное». — Когда-нибудь Людвиг тебя спалит, помни мои слова. — Ничего, Ловино всегда готов взять эту длинную лекцию на себя, - довольно проговорил парень. — Как у вас с Родерихом дела? — Я не могу долго у него быть, сам понимаешь, но не знаю, - печально вздохнул Гилберт. — Иногда мне кажется, что мне удалось пробить эти крепостные стены, а иногда на голову льётся горячее масло, причём это даже не сравнение. Повезло, что оно тогда ещё не сильно горячим было, и сливочным куском в лицо прилетело. — С твоим характером я даже не удивлён, - вздохнул Феличиано, барабаня пальцами по подлокотнику. — Иногда стоит проявить фантазию, Гилберт. Не хочешь пару уроков у Франциска взять? — Пф, при всём уважении — моя тактика крепости намного действеннее его тактики алкоголя, а затем судебного разбирательства! Ну с теми, кому не понравилось. Я бы предпочёл, чтобы Родерих был в здравом уме, когда склонится перед о мной, - усмехнулся прусс, закидывая нога на ногу. — Годы идут, а твоя самооценка всё выше и выше. Когда-нибудь пробьёт небесную твердь, - засмеялся Феличиано. — Я устаю, знаешь ли? — вздохнул Гилберт, потягиваясь в кресле. — Я сам едва ли сносно сношу всё произошедшее, а теперь ещё должен успокаивать Ивана. Он друг, хороший, пусть и со своими тараканами в голове, но он совсем срехнулся. Людвиг не спит ночами и похож на привидение. Скотт всё время дома, над маленьким Силендом, которого тоже накрыло. Знаешь? У него половина лица обгорела, как у богини Хель в мифах. Франциск пьёт и пьёт, себя винит в том, что случилось. От Альфреда не отходит, а тот совсем в депрессии. Не ест, не пьёт. Лежит и в одну точку смотрит. Ему до пизды всё, — Феличиано молчал, позволяя ему выговориться. — Я ведь тоже не железный! Не могу игнорировать свои чувства, но все думают, что я просто высокомерный. Нет, я хочу, чтобы мне тоже дали время на траур. И самое важное: смерть теперь стала для нас чем-то реальным, понимаешь? И каждый день мы будем просыпаться с мыслью, что мы можем быть следующим. — Смерть всегда с нами, — печально начал Варгасс, поглаживая пушистого кота, который запрыгнул тому на колени. — Я помню, как умерла моя мама. Хотя многие думали, что я не запомнил. Она была главой лангобардов, красивая такая, с длинными чёрными волосами. Любила рубины и серебро. Может, даже колдовством занималась. Помню, мама Франциска про это говорила. Гилберт молчал, с интересом слушая друга. Мало они говорили о своих воспоминаниях, о прошлом, в котором они были одни.Мама часто пела мне. Она любила нас с братом и родителей Антонио. Думаю, ему до сих пор странно, что Ловино старше его. Последний вечно его подкалывает за это, — рассмеялся парень. — Хотя, могу сказать, что так у них относительно хорошо. Антонио его просто обожает. Попроси моего брата отдать всю землю под его очередные гениальные идеи - вся Испания заросла бы помидорами. — Я никогда не спрашивал, — мягко начал Гилберт. — Но почему мой отец убил твою мать? Мне казалось, он любил всех своих жён. — Она хотела убить его, - с каким-то равнодушием произнёс он. — Понимаешь, я могу её понять. Ей хотелось быть чем-то большим, а наш отец любил много и кратко. Может, и ревность сыграла. Во всяком случае, она убила себя сама. Более милосердно, чем дед поступил с Элладой. — У них всех были странные отношения, — нахмурился Гилберт. — Не могу даже точно сказать, были ли они похожи на человеческие. — Мы тоже не люди, но это не мешает нам быть ими, — улыбнулся Феличиано. — Мы с Людвигом сами выбрали дорогу, и мне радостно, что наши правители находятся в мире. — Вам повезло. — Конечно, в жизни многое зависит от везения. Тебе ли не знать? Я тоже устал, хочу на море и лежать на песке в тёмных очках, — выдохнул парень. — Может, когда это всё закончится, я заберу Людвига и отключу все телефоны. Чтобы вы не звонили. — Я отправлю голубиную почту! — Я сделаю из них запеканку, — парировал собеседник. — Ты меня знаешь, я смогу. Гилберт кивнул, припоминая, как однажды во время осады Рима германскими войсками.… Сам прусс надеялся, что Священная Римская империя делала это с каким-то смыслом, учитывая большую любовь к самому Фели и едва ли не свадьбу планировал. Ему тогда дела до планов старшего брата не было, выживал среди славян как мог. Там было не так плохо, особенно во времена, когда Европа вовсю веселилась в огне, у него были только залётные славяне с дубинками, которые до шестнадцатого века ничем особо и не угрожали. — Как ты думаешь, если бы Священная Римская был бы жив… — но его прервал Феличиано, резко поднявшись с места. — Не надо, прошу. Ты знаешь, что для меня это больная тема. Я постоянно осуждаю себя за то, что в каждом движении Людвига вижу его. В каждом слове или улыбке. Я ощущаю себя мерзко, будто пытаюсь заменить его, но это не так! Я люблю его, правда, - он говорил с горящим отчаянием, с каким утопающий цепляется за свою жизнь. Гилберт пожалел, что сейчас под рукой не было бокала с алкоголем. — Ты не был виноват в его смерти, — попытался приободрить он. — Но я мог! Понимаешь, мог! Он ведь… я ведь так и не попрощался с ним! —выдохнул Феличиано, заламывая руки. — Мы не успели ничего сказать друг другу, а теперь Людвиг стоит передо мной памятником того, что я не сделал. Я слабый, я плохой воин. Мне бы кисть в руки, а не оружие. Да и разве это плохо? Как оказалось, да. Мало кто из нас сумел защитить тех, кого любим. И дело тут не в оружии и его умении. Главное в том, что мы никогда в действительности не управляем людьми.