Камни вечности

Гилберт пробыл неделю у своего брата, помогая ему разобраться с делами, которые навалились так неожиданно и неприятно. Иван отпустил его без возмущений или споров, что было подозрительно. В Россию он возвращался с надеждой, что здравомыслие одержало великую победу и было решено, что все его идеи могли просто уйти. Сказать «пока» и вся маниакальная фаза Ивана прошла бы с минимальными последствиями для окружающих. Русская лень должна была победить, и он вновь принялся бы за рефлексию на тему: «Как стать успешным, ничего не делая». Осуждать за это не стоит, многие хотели узнать секрет такой жизни. Правда, все его надежды рухнули, а кружок психически неуравновешенных явно стал больше. — Вы все сошли с ума, давайте это признаем, — вздохнул Гилберт, встречая удивительную картину в подвале дома, где он тоже живёт. — Признаете и пойдёте лечиться в какую-нибудь хорошую клинику, которая работает с мозгами, потому что больше вам никто не поможет. Гилберт надеялся до последнего, что Иван шутит. Это было глупо, и нужно было сразу принять этот факт, что у Ивана оставалась только вера. Генерал Мороз, который должен был отговорить его от этого безумства, только усилил страх и желание Ивана сделать всё по-своему. Иван, Альфред и Иштар сидели втроём в кругу и смотрели в книги, которые сам Гилберт никогда не видел. Не скажешь, что он вёл точный подсчёт магической литературы, которая скапливалась в их доме поразительными темпами. Где только всё это находили? Взломали последние запасы Артура? Тогда ему явно нужно было прятать это лучше. Они замерли, когда он появился на пороге, словно пойманные за воровством конфет дети. Гилберт бы не упустил возможность подколоть Альфреда и Ивана за страх перед наполовину умершей страной, но теперь такие шутки казались неуместными. Тут уже ситуация такова, что ничего не будет «уместным». Гилберту становилось страшно из-за всего этого. Он становился нервным и уже мало что мог держать в руках. Они не понимали, но он знал, что такое «смерть». Он чувствовал её прикосновения, и иногда это преследовало его в ночных кошмарах. Ему даже не хотелось думать о том, что кто-то мог ставить эксперименты над его телом. От этого к горлу подкатывал тошнотворный ком. Он уже успел привыкнуть ко всей магической чепухе, которой в последние дни становилось всё больше, но не к тому, что они собирались украсть тело. У Скотта было много дел, отчего запутать и отвлечь его от наложения заклинаний на родовой склеп было проще простого. Гилберт был уверен, что если бы что-то такое могло быть в этом чёртовом мире, то Артур бы точно об этом знал и оставил какие-то записи. — Привет, Гил, — махнул рукой Альфред, словно они встретились в магазине, а не в подвале с сатанистскими рисунками. — Что вы делаете?! — Гилберт не мог покинуть территорию Ивана по условиям договора, чтобы помешать его плану, не мог предупредить брата или Скотта о том, что замышляет «неунывающая троица», и от бессилия он сходил с ума. Он ненавидел свою беспомощность, которая была самым страшным кошмаром. Конечно, он мог писать записки и распихивать их по всему дому Людвига в надежде, что тот составит тайное послание, но был велик риск, что тогда последний здравомыслящий человек покинет этот сервер. — Говорим, — Иштар пожала плечами, растягивая красные губы в улыбке. — Разве это запрещено? — Индия всегда пугала Гилберта. По правде говоря, его нервировали все «не европейцы». Гилберт не хотел принимать то, что не мог понять, отчего лёгкий флёр национализма и расизма от него шёл, не прекращаясь. Он никогда особо этого не отрицал, потому что хоть кто-то в этом мире лживой толерантности должен не врать сам себе. Гилберт упорно стоял на мысли, что все страны по своей природе националисты, ведь вряд ли условная Венгрия захочет, чтобы люди в условной Болгарии жили лучше неё. — Охеренно говорите, но, насколько я понимаю, диалог это односторонний, ведь мёртвые говорить не могут. Это похоже на секту, — у Гилберта был психологический хоррор. Иван и Альфред походили на загипнотизированных. Он надеялся, что во время их сеансов Артур тупо говорил, что абонент недоступен, и сбрасывал вызов в Иной мир. Как у них вообще связь работает? — Вы собираетесь по ночам что-то читать, говорить о жизни и смерти. — Гил, я же не вмешиваю тебя в это, — заметил Иван, отрываясь от текста. — Я обещал, что тебя это не затронет, — Иван ещё предпринимал попытки убедить Гилберта в правильности его действий, но всё было отвергнуто. — Это не может меня не затрагивать! — Гилберту казалось, что он спорил со стеной. Ситуация в мире становилась всё хуже: страны третьего мира начинали подумывать о новом переделе мира, просто уничтожив тех, кто занимал позиции выше. Европа находилась в стадии лёгкой паранойи, а Балканы, как всегда, обещали взорваться от очередной драки из-за спорных территорий. Всё застыло в состоянии постоянного напряжения, грозящее разразиться последней мировой войной, после которой им уже не придётся думать о том, как вернуть Артура. Скорее, Артур будет ждать их на том свете со свечкой за упокой. — Гил, — вмешался Альфред, чьё нахождение здесь было за гранью понимания. Гилберт бы даже не удивился, если бы из шкафа вышел Франциск. Они ведь решили сходить с ума целыми семьями, спасибо, хоть Наталья предпочла спокойно сидеть на своих полях и не лезть в магическую хрень. — Тебе правда не стоит беспокоиться. Мы просто хотим исправить несправедливость! Артур не должен был умереть, нас всех обманули, и теперь нужно найти выход. — Артур должен был умереть, — Гилберт специально сделал акцент, пытаясь донести простую истину до своих недалеких друзей. Иван и Альфред синхронно вздрогнули, принимая эти слова слишком близко к сердцу. — Он заключил сделку и не выполнил условия. Сербия жив, и чтобы «восстановить справедливость», вы должны, по логике вещей, убить его, а не страдать здесь! — Мы не знаем условий сделки, — запротестовал Иван. — Действительно, пойди в магическую канцелярию, попроси копию, — ёрничал Гилберт. — Уверен, у них сохранился экземпляр, и они с радостью предоставят тебе для судебного разбирательства, не забудь только Вавилону письмо сразу отправить, а то он труп ходячий, ему время нужно. — Прекрати, — попросил Иван. — В этом нет ничего смешного, — отлично, теперь хотя бы не только Гилберт воспринимает эту ситуацию не как розыгрыш. — Он не особь, отданная на опыты! Не робот и не подопытная крыса, прекратите издеваться так над его памятью, — закричал Гил, окончательно теряя всякое терпение. — Он не тело рандомного человека в вашей жизни. Он ваш брат, ваш друг, ваш любовный интерес, который когда-то также ходил по земле! Как вы можете так опорочить его честь и его смерть! — Гилберт повернулся в сторону Альфреда. — Артур умер, и это факт. Он умер, и, по словам Франциска, не хотел, чтобы кто-то винил себя в этом, Ал. Артур любил тебя и меньше всего он бы хотел, чтобы ты прибегал к таким методам заслужить прощение, которое ты и не должен заслуживать. Хотя бы очнись! Это пляска на костях! — Хватит, — Иван недовольно встал на ноги. — Гил, прекрати, прошу тебя. Это уже похоже на ребячество. Ты творил вещи и похуже, а я пытаюсь вернуть твоего брата к жизни. И уж точно не тебе нас судить. — Которую он не хочет, — вспыхнул Гилберт. — Ты всё твердишь, что пытаешься восстановить справедливость, но суть одна: Артур дал клятву Византии и заключил договор: жизнь Вука на жизнь Софии. Артур не сделал этого, оставив младенца себе. Вавилон, который отвечал за некромантию, остался без дара. — Вот именно, — неожиданно встряла Иштар, которая в этой драме совсем была не к месту. — Вавилон не получил жертву, а Византия не ожила. Услуга не была оказана, а плата не была внесена. Артур ничего не был должен ему. — Ну конечно, — фыркнул прусс. — Большинство магов и сам Артур — кучка идиотов перед великой тобой. Что они могут знать о магии, действительно! Они ведь никогда не теряли кого-то близкого, чтобы хотеть их воскресить. Нет, только ты одна всё знаешь. — Усмири свой национализм, — возмутилась девушка. —О, ещё заведи эту агрессивную мелодию о принятии всего и всех, — хмыкнул Гилберт. — Давайте ещё здесь эту хрень озвучивать. — Эй! — возмутился Альфред. — Толерантность и принятие — это не плохо. Просто вы старые деды, которым тяжело принимать новое, — возможно, в план Гилберта входила возможность поссорить Ивана и Альфреда на эту тему, но, видимо, желание принести пиздец всему миру было сильнее принципов. — Артур не специалист по смерти, так что он мог не знать всех тонкостей воскрешения, — попыталась объяснить Индия. — Артур УЖЕ воскрешал! — громко объявил Гилберт, нарушая многовековое молчание. Альфред и Иштар замерли, пытаясь переварить информацию, а Ивану хотелось пробить себе лицо ладонью. Вот и ходи с этим гением в разведку: он не только чужие, но и свои танки выдаст. Да, это явно было не лучшее время для сообщения такой информации. — Мы просто не знаем, кого он воскресил. И не знаем, заплатил ли он за эту сделку или нет. Дело тут даже не в Византии, а в том, что у Артура намного больше секретов, чем вы представляете! — продолжил Гилберт. Да, эффект это свой дало, жаль, не такой, на какой рассчитывал он. — Чего? — Альфред посмотрел на Ивана, пытаясь переварить информацию. — Откуда вы об этом узнали? — Нам сообщил Генерал Мороз, — промолвил Иван. — Артур воскресил кого-то, но мы не знаем кого, — да, а потом они узнают, что Артур на пару с Вавилон обозреваемый мир создал при наблюдении королевы Елизаветы Второй. — Альфред, — Иштар мягко посмотрела на парня. — Ты единственный, кто был тогда в комнате и можешь сказать, о чём говорили Вавилон и Англия. Скажи, упоминал ли Вавилон другой контракт? — Я не помню, — недовольно проговорил Ал, видимо, его уже успели замучить расспросами о том, что произошло. — Правда, если бы я мог что-то вспомнить! Последнее воспоминание — я встречаю Артура на пороге, а дальше темнота. Словно я в обморок упал, пока моё тело функционировало отдельно. А потом он уже лежал с раной у меня на руках, — на последних словах его голос дрогнул, и Гилберт даже пожалел малыша. Всё же Альфред был ещё мелким для таких потрясений, тепличным цветочком, который не застал суровое Средневековье, где не было речей про психику и гуманность. Глупо злиться на малыша, который просто не может смириться с потерей важного для себя человека. Не смотря на ужасный в некоторых аспектах характер Артура, он пытался быть хорошим воспитателем для своих приёмных детей. Во всяком случае, не Гилберту говорить об успешном воспитании молодого поколения: его младшенький устроил два пиздеца за один век. — Всё хорошо, — Индия взяла его за руку, пребывая в своём привычном возвышенном состоянии. Она всегда была себе на уме со своей религией и верой, и неплохо так пугала остальных. Гилберт даже понимал Яо, который предпочитал игнорировать любые контакты с ней или сводить их к минимуму. Индия просто пугала, хотя многие называли её очень харизматичной. Гилберт не боялся магов, он всегда скептически относился ко всему этому, тем более маги никогда не пользовались своими способностями в войнах, так что видимого преимущества они не получали. Но от одного взгляда Индии по коже бежали мурашки. — Гил, — Иван подошёл ближе, укладывая теперь вечно холодную ладонь на плечо. — Давай решим так: ты поживёшь у себя в Калининграде, — Гилберт бы обязательно возмутился и потребовал называть себя хотя бы Кёнигсбергом, но сейчас была не та ситуация. — Пока всё не закончится, и я не приду хоть к какому-то результату. Ведь всегда может не получиться, верно? — он говорил медленно, стараясь успокоить, и Гилберту хотелось бы ему верить. Гилберту просто хотелось вернуться в мир, где вся эта магическая хренотень не трогала его. Он хотел закрыть глаза и оказаться маленьким ребёнком, который радостно бегает и пугает славянские и финские племена, а не разбирается с магическим мракобесием. Ах, какое чудесное время было! — Ты меня выгоняешь, я прав? — вздохнул Гилберт, но в его словах не было прежней ярости или гнева. Он просто устал. Однако он не мог не признать, что такой вариант был выходом, как минимум, из их конфронтации. Да, это бы не решило вопрос претензий самого Гилберта, который даже представлять не хотел, что эти придурошные могли сделать с телом. — Нет, — Иван явно выглядел не лучше: он практически перестал спать и теперь всё своё время проводил за магическими практиками и книгами. Большинство стран находилось на грани сумасшествия. — Я просто не хочу портить отношения между нами. Гил, я обещаю, что, если у меня не выйдет, я перестану. Я не стану делать Артуру хуже. — Ты не можешь этого гарантировать. Никто не может. Дальнейший разговор казался ещё бессмысленнее, чем его начало. Он длился бесконечно, и с каждым днём становилось всё хуже и хуже. Они представляли собой корабль, идущий ко дну, где никто не пытается подать сигнал или найти шлюпки, чтобы остаться на плаву. — Когда-нибудь твоё упрямство сыграет с тобой злую шутку, — выдохнул Гилберт, поднимаясь с Иваном по ступеням наверх. — И я надеюсь, что Артур шибанёт тебя огненным шаром, чтобы у тебя мозги отогрелись. — Не знал, что он так может, — попытался пошутить Иван. — Он же сам говорил, что не владеет стихией. — Я по опыту Людвига говорю. Гилберт передёрнул плечами, вспоминая, как тяжело было находиться с братом в одном помещении: от него постоянно шли волны жара, из-за которых казалось, что ты сидел рядом с действующим вулканом. Одна из причин, почему многие страны опасались магии и даже пытались найти способы её убрать: магия правила над разумом, а не разум над магией. Если поддерживать теорию духов, то они выполняли свои обязанности: нет положительного, есть только стихия, которую нельзя подчинить. — Я не собираюсь уничтожить мир, — уверил Иван, поглядывая на амулет Артура. — Я просто хочу исправить ошибку. — Ты меня сейчас убеждаешь или самого себя? — по мнению Гилберта, Иван был кладезем противоречий и сомнений. — Нас обоих, — что ж, принятие — уже часть пути к исцелению. Может, Иван даже и понимал, что всё это бред и неправильно, но отступление бы обозначило его проигрыш, а никто из стран не признал бы это. Было в этом что-то печальное, даже трагичное, но так можно было описать жизнь любой страны. Гилберту бы хотелось очутиться в своём спокойствии, но огонь Германии ещё горел в нём, даже если сменил ярко-красный на бледный. Негодование и злость на обстоятельства только подогревали его стремление делать что-то. Гилберт хлопнул дверью, заставляя стекла в доме затрепыхать, но здесь давно было пора сделать ремонт. Просто замечательно! Он в религиозной клетке из психов, которые верят, что они умнее всех! Просто превосходно! Гилберт никогда ещё не был в такой жопе, хотя, казалось, за свою долгую жизнь успел повидать и побыть везде. Но у него была идея, а значит, не всё ещё было кончено. Многие бы посчитали совмещение «Гилберт» и «идея» началом какой-то новой проблемы, но в данный момент он пытался её предотвратить. Никто бы не стал проверять Гилберта, и он этим воспользовался. Брагинский бы искал свой основной источник головных болей у Австрии или в Германии, но точно не там, где он был. В столице Румынии нынче было очень дождливо, хотя стояла середина лета. Будь всё как обычно, они бы все уехали куда-то в месячный отпуск и наслаждались жизнью: страны часто зависали все вместе, если не были в состоянии войны. Место выбиралось всеобщим голосованием, хотя чаще всего под раздачу попадали тёплые регионы, которым, естественно, всё оплачивали без вопросов. По этому поводу у них была отдельная словесная перепалка, которая иногда заканчивалась киданием государственных бюджетов в лицо. Штефан не стал отстраивать себе в качестве неофициальной резиденции замок. Его дом находился в лесу, что стало отличительной чертой для магов: Гил не сомневался, что Лукас тоже в какой-нибудь чаще сидит. Почему они все так любили природу и одиночество? Неужели это какой-то неписанный закон? «Когда в вас просыпается маг, вы должны выбрать, какой ведьмой вы будете?» Гилберт бы стал лунной, потому что только лунная призма и хорошее пиво могли бы дать ему сейчас сил. — Привет, Штеф, — Гилберт робко поглядел на владельца, когда дверь наконец отворилась. Понять неспешность можно: никто не ожидает, что в час ночи будут гости. Ему повезло, что Румыния сегодня не спит. — Можно войти? Гилберт понимал, как скверно он выглядит. Растрепанный, в тёмном плаще, он совсем не походил на того Гилберта, каким он всегда являлся перед другими. Он точно не думал о том, как будет выглядеть: не та ситуация. — О, да, — Штефан сделал шаг в сторону, пропуская ночного гостя. — Я просто удивлён, что ты пришёл в такой час. Мне казалось, что ты не покидаешь территорию Ивана с тех пор, как всё произошло, — он стоял в клетчатой пижаме и ежился от холода. — Да и, если честно, я сейчас не в том состоянии, чтобы принимать гостей. Сам понимаешь, проблемы с магией. — Я пришёл поговорить об одной деликатной теме, — они прошли в гостиную, где уже горел камин. — И ты единственный, кто может мне помочь, — конечно, Лукас тоже был магом, однако скандинавы жили своей закрытой группкой, и влезать в их экосистему не хотелось. Видимо, Штефан собирался почитать перед сном, а тут вот такое сновидение появилось, что ни в одном кошмаре не придумать. Теперь он в полной мере мог прочувствовать этот ненормированный рабочий день мага. На столике у дивана стоял заварочный чайник и тарелка с разрисованным печеньем, на котором расположились пионы, ромашки и лаванда. Пахло миндалём и шоколадом, что было удивительно чувствовать в доме вампира. Штефан больше походил на хоббита с его любовью к спокойствию и вкусной еде: вытащить его на приключения было нереально, но если это происходило, то происходило с размахом. Балканцы вообще были весёлым народом: это тот самый класс, о котором говорят, как о самом лучшем, а затем ты видишь, как они едят учительницу. Иными словами, ребята специфичные. Гилберт не так часто общался с ними, хотя раньше они, несомненно, были близки. Не было общих интересов в современном мире, да и большинство прошлых веков ребята находились в руках Османской империи, которая дурела с годами всё сильнее. Родерих точно может это подтвердить. — Вот как, — у Румынии скоро глаз начнёт дёргаться от таких разговоров. Они уже поговорили с Артуром, и он даже не может понять, был ли этот разговор успешным. — Я не думал, что я тот человек, с которым ты обычно ведёшь такие разговоры. Так что, предположу, что дело не совсем стандартное. — Да, — Иван связал Гилберта клятвой, чтобы тот не смел никому говорить о том, что именно хотят сделать эти чёртовы «сектанты», но никто не запрещал Гилберту вести своё отдельное расследование и оставлять намёки. Он не оставит это просто так, не позволит хоть кому-то ещё подвергнуть себя опасности. — И какого плана этот разговор? — Штефан подошёл к своему месту, захлопывая книги с местными сказками. — Или ты хочешь очередную помощь с Австрией? Здесь я только могу повторить мнение остальных: мы не можем приворожить его. Любовь нельзя наколдовать, потому что не можем точно охарактеризовать это как какое-то явление. — Я спросить, — Гилберт взъерошил и без того беспорядочные волосы. — Точнее сказать, сначала сказать, а потом спросить. Это касается магии и Артура, — он невольно подумал, что ему нужно было лучше продумать свою речь, чтобы Штефан не подумал о его проблемах с головой. — Всё теперь касается магии и Артура, — печально улыбнулся парень. — Но я бы хотел узнать точную причину. — Это долгая история, и я не знаю, насколько она правдива, — Гилберт не исключал, что Генерал Мороз мог ошибаться или что-то перепутать. В конце концов, были примеры, когда страна умирала, но не до конца. Таким примером был вполне живой Гилберт, ну, или он надеялся, что он живой. — А всё честно я не могу рассказать из-за клятвы, данной Ивану. — Это всё более мне не нравится, — нахмурился Штефан. — Так вот, мы пошли к Генералу Морозу поговорить. Ты знаешь, кто это? — Конечно, — кивнул вампир. — Духи сложнее переживают изменения в Ином мире из-за близкого контакта с ним. Хоть я лично и не знаю его, но могу предполагать, что он мог вам сказать. — Так вот, он дал нам интересную зацепку. Она заключается в том, что Артур когда-то сумел кого-то воскресить, — в комнате повисла тишина. Шестерёнки постепенно, но с трудом начинали двигаться в голове с жутким скрипом. Штефану было тяжело, и легче не должно было стать. — Подожди, — ему нужно выпить. Теперь алкоголизм всех магов становился понятным. Только своё вино он ещё разбавляет кровью: такая местная леди Димитреску, только задница у Штефана не столь прекрасная, да и рост нужно подправить. — Ты хочешь сказать, что Артур, который никогда не нарушал правила и устои магической науки, взял и вернул кого-то к жизни? — Штефан помнил своего друга и не мог поверить, чтобы он такое сделал. Нет, фантазии и знаний у него было достаточно, чтобы поменять многое, но смерть — это то единственное, что нельзя менять. Она общая для всех. — И этот кто-то — один из нас, живущих. — Ну, ты подходишь под описание, — нахмурился Штефан. — Но насколько мне известно, Иван тебя не убивал, хотя было за что. — Спасибо за поддержку, я тоже безумно люблю вас, — буркнул Гилберт. — Но да, я был на грани, но не умер. А если я не умирал, значит, и воскресить меня было нельзя. Логическая цепочка замкнулась. — Ты никогда не рассказывал о том, что видел, — Штеф поднял голову, словно вспомнил что-то. — Я не подумай, что я хочу будоражить давнюю рану, но мне всегда было интересно, что там, после смерти. — Не знаю, что ты хочешь услышать от меня, — Гилберт потёр лоб. — Слушай, я сам не знаю, что я видел или видел ли. Я даже не осознавал это. Просто в один момент всё потемнело перед глазами, и всё. Представляю, как тогда охренел Брагинский, когда уже собирался понятным языком объяснить мне, что я не прав. — Жаль, это могло бы дать нам некоторые ответы, — Штефан поднялся с места. — Пойдём посмотрим, что можно сделать. Хотя я не обещаю, что мы хоть что-то узнаем. Большинство этих штук сломано, и их нужно чинить, а я вообще не знаю чем и как. Придётся экспериментировать. У Гилберта вопросов стало лишь больше. — А можно ли действительно воскресить? Ну, не удержать душу в теле, когда она только готова отойти, — Гилберт помнил такой термин, как «клиническая смерть». — Хм, никогда не слышал о таком, — признался Штефан, ведя Гилберта по извилистым лабиринтам своего замка. Атмосфера та еще: Гилберту начало казаться, что он в хорроре, и прямо за следующим поворотом на него нападет тень, чтобы затащить в ацеральный мир. — Артур никогда не говорил о воскрешении. Это понять можно: мы вряд ли бы отреагировали на это позитивно. Любое такое вмешательство ведет к печальным последствиям. Видишь ли, в мире есть баланс: кто-то живет, а кто-то умирает. — Но я не отрицаю возможности, что такое возможно, — продолжил он. — Я не удивлюсь, если Артуру что-то удалось такое провернуть. Он редко делился с нами своими размышлениями на эту тему. — Просто замечательно. — Ты надеялся, что я отвечу отрицательно? — усмехнулся Штефан, морща нос от паутины. — Прости, я давно здесь не убирался. Всё руки не доходят, ведь подземелья очень обширные, а сейчас и вовсе завалены остатками того, что мы сумели собрать. У Лукаса меньше возможностей, ведь скандинавы бегают друг к другу очень часто и есть риск, что кто-то случайно что-то активирует, и мы получим огромный «бум». — Я уже ни на что не надеюсь, — махнул рукой Гилберт. — Я просто хочу, чтобы все вернулись в адекватное состояние. — Сложно сказать, что такое адекватность в нашем мире. Подвалы Штефана действительно представляли собой лабиринт. Ступени вели то вверх, то вниз, повороты резко меняли свои направления в разные стороны. Штефан явно позаботился, чтобы посторонний не нашёл отсюда выход. Даже интересно, что он там прятал? Склад трупов? Подпольную лабораторию? — Это правда, что Вавилон был первым некромантом? Гилберт точно не собирался учить магическую историю, но за время обучения Ивана книжки почитать пришлось. А еще ему хотелось заглушить эхо шагов, отражающихся от каменных пустых стен. Это создавало неприятную атмосферу. Нет, правда, у этих магов где-то должен лежать громадный кодекс, в котором прописаны все особенности жилища: мрачный подвал, где только пленников хранить; лес; третий пункт Гилберт пока не выделил, но он точно напишет какую-нибудь научную работу. — Да, но я не скажу, что он был самым могущественным в плане магии, — согласился Штефан. — Видишь ли, принято считать, что самым могущественным из нас был Ашур. Он пришёл сюда из Иного Мира, осознавая себя, свои силы и то, зачем он прибыл. Полагаю, точную дату сказать мы не можем, ровно также, как не можем назвать ритуал, каким он был признан. Наши теории относительно духов природы тоже разнятся, но, учитывая, что никаких сообщений до трехсотых годов до нашей эры мы не находим, я смею полагать, что они пришли позже. Быть может, в этот период произошло эдакое «Сопряжение сфер», смешение части Иного с нашим, — Штефан открыл дверь, приглашая Гилберта пройти дальше. — И это смешение повлияло на последующее поколение. Единственный вопрос — почему всё это не влияет на людей? Артур как-то высказывал мысль, что взаимодействия эти настолько тонкие, что ощутить их можем только мы в силу собственной природы. — Не знаю, я ничего не чувствовал, — Гилберт зябко повёл плечами, осматривая просторный подвал с высоким потолком. Не самое чудное место, в котором ему пришлось побывать, но он точно войдёт в топ. Неизвестно, будет ли BBC покупать у него этот топ. Из освещения здесь были только бледно-зелёные свечи, которыe отказывались гореть как нормальные и они точно уже были зажжены, когда они пришли. Гилберт видел только два здравых варианта: либо у Штефа очень заботливые призраки, и они занимаются освещением, когда нужно произвести впечатление на гостя; или же свечи просто никогда не затухают и их не нужно менять. Идея «пафосных призраков», которые ещё и звуки органа могут включать, понравилась ему больше. — Здесь очень мило, — выдавил из себя прусс, стараясь игнорировать кровавый фонтанчик и гроб в самом углу. Вот уж кто точно подготовился к своей смерти. — А гроб тебе зачем? — Я же вампир, — тактично напомнил Штеф, толкая его к дивану. — Не подумай, что я не гостеприимен, но предпочту, чтобы ты туда не залезал. Я только постельное поменял. — Так, — Гилберт сел на диван, пытаясь сохранить рассудок. — Во-первых, я думал, вампиры, спящие в гробах, — это просто стереотип. И во-вторых, кто-то пытался залезть в гроб? — Альфред, но не думаю, что тебя это удивляет. Сиди смирно, пока я ищу артефакт. Так вот, почему ты не почувствовал, что что-то изменилось. Франки силой особой не обладали, а про магию и говорить нечего. — Ты говорил про то, что мы «боги», — напомнил Гилберт, ежась от холода подвала. — Ну, условно говоря. Это произошло, наверное, ещё когда люди были первобытными племенами. Полагаю, наши первопроходцы и стали причиной их быстрой эволюцией, — Штефан ходил от шкафа к шкафу, забыв, куда всё положил. После смерти Артура ему пришлось распихивать остатки вместе с Лукасом, забыв про такую простую вещь, как сортировка. — Но это всё теории. Не знаю, говорил ли Артур когда-нибудь с древними на эту тему. Он редко вообще делился об этом. — Ага, — Гилберт уже ничего не хотел понимать. — И как ты планируешь узнать, воскрешал ли кого-то Артур? — Ну, у нас не так много возможностей, но сузить круг мы сможем, — Штефан подул на странный круглый шар из какого-то неизвестного Гилу металла. — Эта штука при помощи кровной связи может рассказать нам о каждом, кто есть в этой «связи». Если Артур воскресил кого-то из рода Германии, то мы это узнаем. Потом придётся бегать по остальным родам и постепенно убирать из списка. — Ну, когда-то нам должно повезти, — печально выдал Гилберт, удобнее устроившись на старом фиолетовом диване. — И что я должен делать? Порезать руку и дать шару кровь? — Не так жестоко, — от слова «кровь» Штеф вздрогнул. Бедняжка, на войне ему было совсем хреново, когда вокруг просто моря крови, а у тебя рвёт предохранители. Румыния не был жестоким, просто слегка себе на уме и с еще маленьким контролем, который было легко прорвать. Людвиг сумел собрать самую ёбнутую команду на всём свете: вампир-наркоман; сам Людвиг со своими «дракарис» и взрывами; Кику, мечтающий о магии; и две Италии, которые просто по фану и старой дружбе залетели в эту тусовку. — Всё проще, — успокоил Штефан, пододвигая маленький столик ближе к ногам Пруссии. — Отчасти это похоже на гадание на шаре в шатре на карнавалах, но это самый безопасный способ. Шансы, что в тебя что-то вселится, ничтожно малы. — Вселиться? — Гилберта каждое предложение не радовало. Ему казалось, что он в страшной истории, которая всё не хотела заканчиваться. Штефан сдул пыль, вытаскивая из-под другого стола огромный чемодан потрепанного вида. Вся сонливость парня исчезла в миг, и теперь он явно был заинтересован в проведении ритуала самостоятельно. Приятно всегда иметь какой-то опыт, но у Пруссии позитива не прибавилось. Он уже поучаствовал в одном ритуале, после которого еле в себя пришёл, и его тошнило ещё два дня. А тогда ритуал проводили даже не на нём, и проводил более опытный маг. Перспективы того, что может с ним произойти, совсем не радовали. Усевшись на вязаный ковер, который наверняка сделала Молдова, он раскрыл его, обнажая скрытые инструменты. Если говорить о том, почему Молдова от скуки начала заниматься массовым производством и самостоятельно поднимать свою экономику, то ответ будет прост: в стране скучно. Каждая страна находила себе занятие по душе, которое отвлекало бы от дневной рутины. Родерих музицировал, Феличиано рисовал, Артур практиковал совмещение алкоголизма и магии — в общем, все были заняты любимым делом. Штефан же не сумел отыскать себя в мирских мелочах, отчего решил, что будет очень забавно попробовать изучить более приземлённые «виды магии». С тех пор у него набралась целая коллекция карт таро, различных астрономических и нумерологических карт. Иногда они даже бывали полезны. Но это не могло объяснить те инструменты, что хранились в его чемоданчике. Гилберт, увидев их, невольно подумал, что вторым его хобби были пытки. — Ну, такое может быть, но пока только в теории. Единственную одержимость я видел только с Альфредом, и то он лично встречался с Вавилоном. Если ты за последние года не устраивал милые беседы с мёртвыми, то тебе бояться нечего. — Сама теория, что в меня может кто-то вселиться, мне не нравится, — Гила жутко бесила неизвестность. — Почему Артур сразу не понял, что мелкий одержим демоном? Я думал, это легко увидеть. — И как ты представляешь одержимость? — с любопытством спросил Штефан, оборачиваясь к нему. — Пена изо рта, слова на латыни, и объект начинает ползать по стенам и потолку, выворачивая голову в стороны? — поймав взгляд, он рассмеялся. — Серьёзно, Гил, половина того, что вы представляете в виде «одержимости», не соответствует реальности. Вы бы не увидели одержимого, стоя он в двух шагах от вас, и дело тут не в глупости, а в неопытности и отсутствии каких-либо знаний. — Прости, в курсе Древней Германии такого не было. Меня учили бить врага палкой, а не вести с ним светские беседы. — Одержимость выражается осторожно и незаметно. Вот представь: ты сущность, которая получила в своё распоряжение тело. Как только «тело» поймёт, что внутри него что-то ужасное, оно захочет себя вылечить. Возникает вопрос: будешь ли ты специально рассказывать ему о своём присутствии? — То есть, одержимость — это когда в тебе сидят разумные глисты, я понял, — фыркнул Гилберт, а румын согнулся в приступе смеха. — Что? — Ты только что назвал Вавилон разумным глистом, — не унимался вампир, едва держась, чтобы не упасть на ковёр. — Я просто расшифровал твои слова для себя, — Гилберт вот не видел ничего смешного. — С ума сойти, ты сравнил один из самых сложных процессов симбиоза между магом и демонической сущностью с паразитозом. — Паразитоз тоже опасное заболевание, которое многие недооценивают. Знаешь, сколько людей гибнет из-за каких-нибудь лямблий или описторхий? У меня целые полки эта гадость в средние века выкашивала, пока эти болваны не начали руки мыть. — Мы закончили с медицинской страничкой? Можем приступить к более одухотворённым материям? — Ответь на один вопрос: ты собираешься на мне использовать что-то из этого? — он красноречиво указал на целый набор ножей, крючков и прочих металлических принадлежностей, о существовании которых даже не догадывался. — Если это так, то я начинаю понимать, почему многие опасались вашей карательной медицины. — Нет, ну, я надеюсь, что нет, — они сейчас походили на детей, которым катастрофически был необходим взрослый. Ситуация у Пруссии была ещё печальнее, ведь эксперимент проводили на нём. — Это на тот случай, если что-то пойдёт не так и тебя придётся вытаскивать насильно. Продолжая наше увлекательное сравнение из медицины, я сделаю материи «кесарево сечение», чтобы достать тебя. — В целом, мне не так была нужна эта информация. Я уже прошёл свой печальный путь рождения, пережить это во второй раз я не хотел бы. — Не бойся, — отмахнулся Штефан, пытаясь его успокоить. Гилберту было интересно, действительно ли его друг так уверен, или же он сам пытался убедить себя, что всё будет хорошо. Хотелось верить, что да. — Ничего страшного не произойдет. Максимум — головная боль и тошнота. Ну, и, возможно, слом прежних представлений и убеждений, а также разочарование в реальности. — С каждым словом всё оптимистичнее и оптимистичнее, — хмуро заметил Гилберт, однако протянул руку, когда его об этом попросили. — Я начинаю понимать, почему ты не любишь храмы. — Я вампир, Гил. У меня аллергия на серебро. Какие к чёрту храмы? — удивился Штефан. — Ну, если только скандинавские. Они их из дерева строят. У Гилберта был ещё выбор отказаться от этой идеи, и просто дать Ивану возможность наделать ещё больших ошибок: он любил это и воспринимал как персональное хобби, в которое, против воли, вовлекались другие. Он мог уйти к Людвигу и попробовать игрой в «Крокодила» рассказать обо всём, что происходило в доме в лесу. Но выбора не было. Уйти отсюда для него означало проявление трусости. — Что я должен увидеть? — ему были нужны точные инструкции, потому что второй раз он точно не станет повторять этот опыт. Гилберт не трус, просто он иногда мыслит трезво и рационально. Ещё один дорогой урок его отца: никогда не забывать о последствиях. Правда, последним он пренебрегал, будучи в азарте от своих подвигов, но в таком случае голова работает иначе. — Что угодно, — Штефан сел напротив. — Прошлое, будущее, настоящее. По идее, ты должен увидеть цепь событий: кого воскресил Артур и что из-за этого будет. Но я не могу знать, к чему она приведёт и от чего пойдёт. Может, это и вовсе будет картинка. Я буду следить за всем через шар, так что тебе даже не придётся всё мне рассказывать, — технологии и хороший интернет дошли даже до мира магии. Скоро и порчу по вай-фаю будут проводить. — А «что-то» должно быть? — Каждое действие имеет противодействие, — мягко ответил румын. — Можешь после нашего сеанса зайти в бар и напиться до беспамятства, — пока что последнее было самым приятным во всем происходящем. Иван точно не станет его отчитывать за хаотичную попойку. Есть вероятность, что они даже поговорят по душам после того, как в их телах будет больше литра лучшего алкоголя. — Хоть чем-то радуешь меня. — А теперь положи руку на шар и закрой глаза. Гилберт послушно закрыл глаза, укладывая руку на шар. Металл обжёг холодом. По ощущениям что-то среднее между железом и мрамором. Весь мир сузился до этого шарика, и пропали даже звуки, пока не начались заклинания. Рядом раздались бормотания вампира на непонятном языке. Гил мысленно представил ситуацию, в которой он находился: он сидит в два часа ночи в подвале с вампиром и пытается связаться с потусторонним миром. Людвиг бы охренел и не выохренел обратно, а отец и Священная Римская Империя таких бы звиздюлей дали, что летел бы он дальше холодных славянских берегов. Да, его отец был бы в состоянии между гневом и ахуем одновременно, но с другой стороны — отец Ивана жил так всю жизнь. Но вот тьма перед ним расступилась, и теперь он видел совсем другую картину. Огромная комната из мрамора и бархата, готовая встретить страну в её последнем пути. Гилберт помнил это место, хотя предпочёл бы забыть навсегда. Некоторые воспоминания продолжали оставаться незаживающей раной, и здесь уже нельзя помочь: психотерапия приносила мало пользы странам. Ни один психолог, психиатр или психотерапевт не были готовы к тому, что могли им рассказать те, кто видели вечность и зарождение государств. Проблемы, может быть, и оставались схожими с людскими, но очень важно учитывать контекст: простить брату отобранную шоколадку можно, а вот с территорией — вопрос. У стран всегда оставались обиды и конфликты, которые могли затихнуть на мировой арене, но остаться глубоко в душе. Скотт с трудом принял власть брата, отойдя от принципа старшего, который всегда был на Британских островах, да и везде. Франциск всегда будет держать тихую обиду на Людвига. Многие события даже вечно милых скандинавов такой случай не обошёл. Гилберт предпочёл закрыть все свои проблемы путем воли и самоконтроля. Отец всегда говорил, что они не должны показывать слабость, ведь тогда они станут уязвимыми. Так воспитывали все «старые» страны. Наверное, они действительно завидовали Альфреду и другим молодым державам, которые могли выражать себя так, как они хотели, в то время как остальные были лишены такой роскоши. Священная Римская Империя лежал в гробу: такой же юный, каким он его запомнил. Гилберт ясно видел его лицо, когда приблизился к тёмному алтарю. Он смотрел в лицо старшего брата, не в силах поверить, что видит его снова. Светлые волосы, длинное лицо с острыми скулами — пожалуй, только Людвиг унаследовал такие черты. Сам Гилберт пошел непонятно в кого, а Родерих — в кого-то из славян. К генетике никто не обращался, просто было негласное правило, что нельзя строить «семью» с братьями и сёстрами, у которых вообще одни родители. Фактически, Гилберт мог одаривать Родериха вниманием, ведь период их рождения был слишком длинным и от разных матерей. А вот уже Иван не мог жениться с Натальей или Ольгой, ведь и отец, и мать у них общие. Сложная система, которую страны понимали интуитивно. Стоя вновь у его тела, Гилберт не знал, что должен чувствовать. Ему было грустно, больно, обидно — всё сразу и ничего вовсе. Поверить в это было невозможно, но́ большую тревогу в нём разжигал тот факт, что он вообще это видел. Между Артуром и его братом не было особой любви и привязанности, так почему он здесь? Почему сцена не сместилась куда-то, где были более близкие сердцу страны? Хотя разве кто-то мог сказать, кто действительно был дорог Артуру? Гилберт сразу отмёл варианты, где смерть угрожала бы Уэльсу или Шотландии, ведь о своих близких он заботился, и никто из них не собирался умирать. Дверь за спиной Гилберта тихо скрипнула, и вошёл Артур. Он и забыл, что Англия сильно выглядел уставшим в этот период: бледный, с тёмными кругами под глазами, даже измученный. Он сам будто побывал в каком-то лагере, и речь тут шла не про детские развлечения. Сейчас усталость и потрясения не так явно можно рассмотреть на лице, покрытом тонной штукатурки, которую в виде косметики накладывали во время официальных заявлений или выступлений: война, голод, новые гениальные идеи Альфреда — страна всегда должна выглядеть бодрой. Тогда это было не так страшно и важно. Артур только пережил войну за независимость и стал продолжать активно взаимодействовать с другими. После отделения североамериканской колоннии, Артур впал в некую прострацию, и сейчас бы это назвали депрессией. Понять можно, ведь это был первый серьезный удар по будущей Великой империи. Начало девятнадцатого века для всех было непростым: Франциск измотан революцией и наполеоновскими планами, Иван пережил эпоху дворцовых переворотов и начинает свои робкие попытки в европейскую демократию. Все были заняты своими проблемами, даже Гилберт, у которого на востоке проблем хватало, чтобы бегать и следить за старшим братом. Артур сделал пару шагов вперёд, останавливаясь у тела. На нём был черный плащ, закрывающий всё тело и голову, так что становилось ясно: он не хотел, чтобы его видели. Будь Гил материальным, он бы почувствовал горячее дыхание и жар кожи. Артур поднял руки, но те дрожали. Он был напуган и ослаблен одновременно. — Прости, — тихо выдавил он, укладывая руки на лоб. — Не думал, что когда-нибудь увижу тебя таким. Ты казался нерушимым, вечным, великим. Сколько ты прятался у Гилбера в попытках удержать свою падающую империю, Фридрих? Мне не за что тебя судить, иногда я даже завидовал твоей силе. У меня её никогда не было, — Артур отвёл глаза в сторону. Признание слабости, пусть и перед мёртвым, давалось ему тяжело. — Но я не могу оставить это так. — Я могу тебя понять, — ласково проговорил другой голос, и Гилберт стал оборачиваться, пытаясь найти незнакомого собеседника. — Нам всегда больно терять дорогих нам людей. И я, конечно, могу дать тебе совет, — был ли это Вавилон? Гилберт не мог точно сказать, он не общался с мертвецами! Но голос явно принадлежал кому-то, кто уже умер, ведь среди всех стран, что Гил знал за свою долгую жизнь, он не мог вспомнить, кому он мог принадлежать. — Но воскрешение невозможно, — едва шевеля потрескавшимися губами произнес он. — Если бы всё было так просто, я бы сумел тогда вернуть Византию. — Мой сын мятежен, — проговорил голос снисходительно. — Магия берёт плату, а он не мог. Не забывай о клятве данной, но и не держи её при себе. Пока мир не захочет сгореть, он не станет зажигать костры. — И всё же? — они будто вели давно забытый разговор, и Гилберт ощущал себя здесь лишним. — И всё же можно, — согласился некто, и совсем рядом раздались шаги. Шаги! Гилберт в панике стал оборачиваться, ведь если собеседник ходил, то у него должно было быть тело. Почему он его не видит? — Я не могу просто поднять его, — Артур сжал мертвецкую ладонь. — Я не хочу так его мучить. Это всегда боль и борьба за жизнь: если он проиграет, у него не будет ничего. Лучшим будет просто исчезновение, ведь он ещё может оказаться закрытым в мёртвом собственном теле. Вечно быть в гниющей, умирающей оболочке, — он поморщился. — Не мучай, — мягко успокоил его голос. — Ты сам знаешь, а я помогу тебе скрыть следы твоей небольшой «шалости». «Небольшой шалости»? Вот так голос и Артур называли воскрешение? Что же тогда для них что-то серьёзное? — Да. — Тогда ты знаешь, что нужно делать, — ласково проговорил "человек". — Ты дашь ему новую жизнь. Не это ли самый простой способ? — слова загадочного существа заставили Артура задуматься. Он бессмысленно водил пальцами по руке погибшего, вырисовывая какие-то узоры на синеватой коже. — Да, — согласился Артур, присаживаясь рядом. Он крепко сжал омертвевшие ладони в своих, а глаза его начинали сиять золотистым светом. Гилберт уже видел эту магию, когда он лечил Ивана, но не думал, что волшебные эффекты везде были одинаковыми. Разве в такой ситуации не должно быть что-то особое? Тело всё стало бледнеть, словно растворялось в пространстве, но Гилберт точно помнил похороны и явно это было не папье-маше, наспех собранное, чтобы скрыть факт магии. Да и зачем Артуру это скрывать? Хотя, Гилберт знал ответ: тогда все потребовали бы у Артура гарантии сохранения. Да, это бы точно уничтожило весь азарт, с которым они проводили весь двадцатый век. — Письмена могут гореть, — раздался призрачный голос у самого уха. Гилберт схватил руку Штефана, который и сам был в не меньшем ужасе. Ну, Гил надеялся, что схватил он руку друга, а не монструозного существа из больного воображения Лавкрафта, которому Артур, видимо, организовывал бесплатные экскурсии по Иному Миру. Что ж, теперь нужно быть осторожным к морям и океанам, ведь никогда не знаешь, когда древний бог захочет экранизировать одну специфичную категорию на порнографических сайтах. Оу, надеемся, Кику с его любовью к необычному не окажется там в главной роли, учитывая близость к самому пустому океану на их бедной планете. Это нисколько не вселяло уверенности в том, что это хорошо закончится. — Гилберт! — в лицо ударила холодная вода, и прусс чуть не свалился на пол. Быстро моргая и стирая влагу, он потрясённо посмотрел на Штефана, в руках которого была пустая чашка. — Не смотри так, ты не просыпался. Я решил использовать более… э… шокирующие методы. — Странное у тебя понятие «шокирующего метода», — прохрипел Гилберт, опираясь на диван, чтобы встать. — Предпочитаешь удар током? — Ты всё видел? — Гилберту срочно была нужна расшифровка, пока он не надумал себе ничего такого, что раздумать было бы невозможно. Непонятно, да, но не он такой, жизнь такая. — Видел, но не слышал. Извини, колонки к шару не прилагались, поэтому некие прояснения от тебя мне понадобятся, — Гил сейчас сомневался в своих способностях вести разговор и говорить в целом, но, видимо, придётся. Краткий пересказ дался с трудом, с перерывами на горячий чай, потому что трясло его как в лихорадке. — Там был кто-то ещё, — Гилберт позорно посмотрел на свои трясущиеся руки, пытаясь схватить что-то, чтобы спрятать страх. — Я слышал его шаги, голос, но не видел тела. Складывалось ощущение, что у меня картинка была с задержкой. — Быть может, это дух, имеющий больше связи с этим миром, — попытался приободрить его Штефан, протягивая плед. — Или же человек или страна, которого Артур не пожелал запомнить. А может, и другой маг, у которого есть программа защиты свидетелей. — Запомнить? Я что, проник в его воспоминания? — Отчасти, — румын уронил голову на ладони. — Я не знаю, как тебе это объяснить, чтобы ты понял. Это очень сложно, правда. — Тогда не объясняй, — махнул он рукой. — То существо сказало, что Вавилон — его сын. Это может дать тебе подсказку для выяснения его личности? — Мм, — Штефан тяжело вздохнул. — Наверное, мы говорим про Ашура; вроде бы Вавилон был его ребёнком от его дочери, рождённой от Западных семитов. Кстати, от Восточных пошло царство Иерусалимское и многие другие. Так что в некотором роде Вавилон и Израиль — дальние родственники. — Можно без генетической лекции? — попросил Гилберт. — Он прошептал мне что-то, когда я выходил из транса. Что-то типа: «Письмена могут гореть». Что это значит? — Да что угодно, — махнул рукой вампир. — Многие сжигали магические трактаты или прятали их. Мы не сможем точно выяснить, что от тебя хотели. Но сам факт, что ты что-то смог услышать, уже меня удивляет. — Да, да, я способный мальчик. Что имел в виду Ашур, говоря об ином способе? Артур ведь отказался воскрешать моего брата по старому методу, который использует Индия, или я не прав? Штефан явно был смущен и растерян. Он поджал губы, смотря… — Это означает перерождение. — Перерождение? Типа был человек, стал камнем или как? — Гилберт то ли не хотел верить в то, на что намекал Штефан, то ли действительно не мог понять. — Гил, это когда страна умерла и переродилась. Если ты видел тело Священной Римской империи, то дальше додумай сам. Последний пункт для его уставшего разума был сложным, но Гилберт постарался. Придя в себя в рекордные сроки благодаря каким-то отварам, вкус которых он совсем не чувствовал, Гил стал судорожно ходить по комнате, игнорируя тот факт, что Штефан привалился спиной к стене и пил кровь из пакетика. Вампир в пижаме пил кровь из пакета с надписью «Grădinarul Lunii». На полках магазина такую марку отыскать будет нельзя, ведь бедное нервное правительство Румынии очень быстро пришло к тому, что у других могут возникнуть вопросы, почему страна бегает по лесу в поисках животных. Ну или людей, но вроде сам Штеф таким не баловался. Вот до чего доводит Османская империя. — Подожди, ты хочешь сказать, что Артур воскресил Священную Римскую Империю? — после этой новости на итальянских берегах начался хаос. Да, Гилберт уже мысленно представлял реакцию своих милых близнецов, которые явно бурно отреагируют на такую новость. — Но неужели мы бы это не заметили? Он не так чтобы маленький, — лицо Штефана стало печальным. — Мы и заметили. Мы говорили с ним, дружили с ним, и он остаётся нашей семьёй, — румын явно додумался раньше. — Гил, подумай. Светлые волосы, голубые глаза, долг и правила, строгая дисциплина, манера прятать свои чувства за стеной приказов. Людвиг родился в середине девятнадцатого века, и никто не мог сказать, откуда. В начале девятнадцатого века умерло воплощение Священной империи. Любопытство Артура в отношении маленькой Германии, его желание защитить его. Магические способности Людвига, взявшиеся из ниоткуда. — Людвиг — это переродившаяся версия Священной Римской Империи, — выдохнул Гилберт, сжимая ладони в кулак. И что ему делать с этой новостью? Злиться на Артура? За что? Он сделал то, на что у самого прусса не хватило сил и подарил ему возможность почувствовать себя старшим братом. — Да, — сам Штефан выглядел не лучше. — Наверное, мы могли и сами догадаться. Я хоть и не слишком был знаком с ним, но Людвиг походит на него как две капли воды. Конечно, говорить сейчас, что это предсказуемо или легко понять, просто. — Блять, — Гилберт закрыл лицо руками, пытаясь уместить все свои эмоции внутри себя. Его Людвиг — это Фридрих, погибший на его же руках. Это, сука, какая-то жестокая ирония. — Почему он не сказал сразу? — У всего есть ограничения. А может, он действительно хотел дать ему новый шанс на жизнь без старых ошибок или привязанностей, — Штефану было легко говорить, ведь не он выслушивал от Феличиано все переживания по поводу разницы в их возрасте, по поводу его боли после смерти Фридриха и вины, что полюбил другого. Да, для многих смерть прошла незаметно, но Италию это чуть не уничтожило морально. — Ты будешь рассказывать? — Я не знаю. Сказать Ивану — дать им ещё большую надежду, но в то же время, разве это будет не лучший исход? Зная, что они должны делать, они меньше накосячат. А Фели? А Родерих? А Романо? Франциск, Антонио, Лаура — они что? [1] Формально события происходят в 2021/2022 году, когда королева жива. Королевская семья здесь уцелела и находится в Шотландии, потому что о них позаботился сам Артур.