Камни вечности

Феличиано сидел на пляже, подставив смуглое лицо под палящие лучи. Последние тёплые дни нужно было ловить, да и ему стоило отдохнуть. Последние месяцы выдались, мягко говоря, нервными. Он не ожидал, что этот год принесёт столько потрясений: как магических, так и вполне материальных. Наверное, ему стоило радоваться тому, что на его берегах не появились никакие мифические существа и он был далёк от дыры в небе. Здесь, на ярком солнце итальянского берега, все проблемы казались далёкими. Кисло-свежий аромат моря и лимонов щекотал нос. Романо и Антонио занимались тем, что пытались утопить друг друга в море, но отчего-то остальные называли это особым испано-итальянским флиртом. Если в процессе никто не умрёт, то этот метод подкатов стоит назвать успешным. У них были те самые страстные отношения, где движениями рук можно было рассказать всю их жизнь. Оттуда же брались эти глупые стереотипы об отношениях в Италии. — Не смей кидать меня в воду!! — верещал Романо, брыкаясь, но явно проигрывая своему парню в размерах и силе. Обе Италии оказались поразительно низкими для потомков Рима, который отличался своим великановым ростом. Если Феличиано относился к этому спокойно и с неким юморком, то у Романо жопа прилично горела от каждой неловкой шутки про гномов. Потому что этот гном начинал жаловаться. Романо считал несправедливым, что все близкие и законные потомки Рима, в число которых входили сугубо Италия и Испания, возможно, немного Греция в его понимании, оказались такими маленькими в истории. Испания задорно смеялся, таща своего бешеного к месту, где уже не было дна. Не кидать же его головой в землю. С ним уже так поступили в детстве. А Романо, пусть и отличался ужасным характером, всё-таки имел определённое обаяние и был также дорог Антонио. Отношения отношениями, но единственные синяки в них должны заканчиваться экспериментами в постели, и то Антонио бы никогда не доверил ничего из бдсм-арсенала Романо использовать в их союзе. Велик риск, что потом придётся ехать в травмпункт и объяснять, почему в его заднице какие-то инородные предметы. — И я не подумаю слушать тебя, — Антонио больше всех внуков Рима походил на своего деда: высокий, широкоплечий, с каштановыми волосами и ослепительной белой улыбкой. Где Рим в древности брал зубных мастеров, неизвестно, но обычно списывали на магию. В любом случае, если Феличиано был «дедушкиной принцессой», которому бы позволялось всё, даже разрисовать божественные храмы изображениями обнаженных персонажей из книг, то Антонио позволили бы всё. Феличиано счастливо улыбался, смотря на своих братьев. Формально, да, Антонио и Романо приходились друг другу родственниками, а точнее — двоюродными братьями, но это была маленькая особенность всех европейцев: найди тех, кто не в родстве. Ромул успел погулять много, оставив свои следы даже в Средней Азии от скуки, видимо. Поэтому у европейцев действовало правило: если родство не прямое, то любые отношения возможны. У скандинавов чёрт ногу сломит, пытаясь разобраться, кто кому когда и зачем. Но скандинавы были в родстве вообще со всеми значимыми государствами Европы и не только. Из-за активного взаимодействия со всеми, викинги успели даже в Северной Америке почудить, во всяком случае, так пытались объяснить внешность Мэттью и Альфреда, которые совсем не походили на Мексику. У них были чисто скандинавские внешние данные, и многие сошлись во мнении, что и они каким-то образом в родстве с бедным скандинавским полуостровом, а значит, и с Брагинским. Последний факт старались не упоминать, потому что эти двое точно бы побежали доказывать, что «это совершенно точно не так и вообще, что вы напридумывали, идиоты»!? Они расположились на диком, но приватном пляже, куда доступ был разрешён далеко не каждому. Пусть человек и не мог навредить стране (спросите как-нибудь Ивана про бомбу или Франциска про сто способов отравления), но не хотелось прерывать такие моменты внезапными фанатами и СМИ. Феличиано задрал голову, прищурив глаза, наблюдая за яркими солнечными лучами через листву лимонного дерева. День выдался замечательным, отчего думать не хотелось. Южные страны всегда отличались любовью к спокойствию, если только их никто не трогал. — Я тебя отравлю, зараза! — вопил Романо, барахтаясь в воде. Плавать он умел, правда, иногда любил прикинуться беспомощным. — КЛЯНУСЬ, ОТРАВЛЮ! ИЛИ ПОПРОШУ ШТЕФАНА ПОРЧУ НАВЕСТИ! А ОНА ТЕПЕРЬ БУДЕТ ДЕЙСТВОВАТЬ! — Ты уже несколько раз мне это обещал! — смеялся Антонио, стоя по пояс. — Что до порчи, сам же ныть будешь, что я больше внимание уделяю унитазу, чем тебе! — порча на понос была частой угрозой. Да, Романо и впрямь был гномиком. Такой же низкий, агрессивный и пьющий. Его нельзя было оставить с Гилбертом, Иваном и Артуром, мир его праху, потому что все трое резко бы вышли из завязки. Феличиано же старался не пить, потому что его развозит от первого стакана, и ему потом стыдно за то, что он делает. От размышлений Италию отвлекла чья-то тень над ним. Не так много людей или стран знало это место: Феличиано хотел, чтобы это было отдельное тайное убежище для его близких. У многих оно было: у Артура — родовое поместье, у Скандинавов — какой-то далекий замок, чёрт пойми где, который теряли даже они, а потом бегали по своим странам, пытаясь вспомнить, где он именно. И каждый раз они забывали отметить на карте. — Привет, — кивнул Греция, садясь рядом. На нём длинная футболка и шорты, что странно, ведь по какой-то причине он редко носил одежду с короткими рукавами. Многие считали, что так он прятал шрамы, полученные от Османской империи. Феличиано мог их видеть: тонкие, розоватые полосы поднимались до самых плеч. Возможно, он стеснялся их, возможно, они напоминали ему печальные отрезки его жизни. Свои мысли Геракл никогда не рассказывал, продолжая быть одним из самых закрытых в плане своих переживаний. Геракл нередко гостил у них, хотя и недолюбливал берега Италии. Нет, у него не было претензий к Феличиано или Романо, он ненавидел своего отца, их деда. Геракл был одним из выживших детей Рима наряду с Египтом. Многие погибли ещё во время нападения германских племён, а эти двое вполне выжили, пусть и с отдельными психологическими проблемами. У стран очень заботливые родители, которые всегда были обеспокоены тем, чтобы их дети точно всё запомнили. У современной Греции было много неприятных моментов, связанных с его семьей. А ещё — он был единственным братом Византии, его старшей сестры. Геракл никогда не говорил о ней, но питал тёплые чувства. По его мнению, сестра забылась в своих попытках захватить больше власти в свои руки, забывая, как это отразилось на их матери. — Привет, — Феличиано вопросительно посмотрел на своего дядю. Вроде бы да, потому что они с Романо были детьми его сестры по отцу. Ох уж эти родственные связи между странами: чёрт ногу сломит. Им нужно будет как-нибудь выделить месяцев шесть, чтобы составить общее генеалогическое древо, чтобы уже разобраться, кто кому кто. — Что-то случилось? — обеспокоенно спросил Фели, открывая лимонад. Никакого алкоголя, особенно когда у его брата и его парня брачные игры в воде. Феличиано потом не хочет объяснять правительству Испании, почему их страна будет три часа воскресать из мёртвых. — Сны, — пожал плечами Геракл, морщась. — Не могу пока быть один у себя. Ещё и турок нервы треплет, — у этих любовь-ненависть чуть ли не до распада Византии. Геракл не простил ему гибель сестры, хотя и не знал, что её гибель была предрешена. По правде говоря, Геракл не интересовался личной жизнью сестры, отчего новость о её браке с Иваном вызвала бы у него инфаркт. Нет, у Геракла не было каких-либо предубеждений, он относился спокойно ко всему, казалось, он даже магический катаклизм пережил спокойно. То ли международные потрясения так закалили воплощение Греции, то ли у него очень хорошие антидепрессанты, потому что диагноз «хроническая депрессия» — это вам не шутка. — Понимаю, — тихо вздохнул Феличиано. У всех обострились кошмары, которые никак не прекращались. Многие поэтому и стали больше времени проводить вместе. У стран тоже есть посттравматическое расстройство, которое никогда не пройдёт из-за обилия приколов людей. У тех, на кого Людвиг нападал, это ПТСР ещё не закончилось, хотя прошло уже больше восьмидесяти лет. — Тебе он снился? — Геракл принял стакан с холодным лимонадом, но не стал пить сразу, смотря на парочку в воде. Антонио жутко походил на его отца, отчего иногда современной Греции было тяжело говорить с ним. — ЧТОБ ТЫ СДОХ!!! — послышалось со стороны моря. А затем весёлый и жизнерадостный смех Антонио. — Мой дед не дал мне никаких травм, — признался Феличиано. — Прости, я знаю, что ты его не слишком любишь, но для меня он был хорошим дедушкой. — Всё хорошо. Обычно так и происходит. Хреновые родители могут быть прекрасными бабушками и дедушками, — вздохнул Геракл, отпивая. — Мне он снился, точнее, то, что он сделал. Я думал зайти к Египту, но он, скорее всего, сейчас у Марокко. Они пытаются наладить отношения. — И что тебе снилось? — Феличиано не хотелось лезть в душу и ковырять старые раны, но и оставлять Геракла наедине с его кошмарами было неправильно. Ведь его прошлое буквально выгоняло его из родного дома, где всё было пропитано духом его матери. Фели не знал Элладу, он даже её не помнил, но многие отзывались о ней как о прекрасной девушке, которая любила своих детей. Касаясь темы того, кто ей были Афины и Спарта, нельзя было сказать точно. В прошлом никто не оставлял записи о родстве стран, однако было принято считать, что города-государства — это дети стран. Принятие условное, опять же, им стоило бы ввести какое-то разделение, наверное. Потому что вот, обе Италии представляли собой хаотичные города-государства, которые пиздились каждый божий день. Но ведь это были не их дети. Сложно, очень сложно. — Мама, — в голосе Греции послышалась дрожь. — И её смерть. Каждую ночь, — боль, которую ему больше не с кем разделить. Его сестра прошла перед смертью через ад, повторив судьбу матери, пусть и по своей воле. — Прости, — вздохнул Феличиано, отворачиваясь. Разговоры о семье для всех были проблематичными. — Ты не должен извиняться, это его вина, не твоя. Ты был ещё маленьким, когда это произошло. Ты едва ли помнил нас, когда София взбунтовалась и ушла, — развал Римской Империи. Ромул пытался загладить свою вину перед дочерью, одаривая её властью и свободой, но после смерти Эллады София так и не смогла его простить. Она отомстила отцу, приведя его к гибели. Феличиано не знал, жалела ли она когда-нибудь, что оставила своих братьев и сестёр, пошедших за ним в могилу, и то, что отобрала у своих племянников детство. Феличиано и Романо никогда не думали о том, каково было бы жить под властью Рима. Были бы они одной большой семьей? — Ты никогда не рассказывал о том, как она умерла, — внезапно сказал он. — Ты никогда не спрашивал, — справедливое замечание. Фели просто не хотел лезть в душу, не хотел рушить светлый образ деда в своей голове. Уничтожить это — означало убить в себе что-то детское, наивное и мечтательное. Смотреть на мир, сорвав с головы мешок. — Знаю, но сейчас как-то всё поменялось, — как оказалось, чужие беды и правда могут сближать. Почему-то, чтобы понять, как они важны друг другу, пришлось дождаться смерти. — Знаешь, я практически не помню её лица, — признался Геракл, смотря на ярко-голубую воду. — Это так странно, но я был совсем маленьким, когда это произошло. София была старше, наверное, поэтому она сбежала из-под власти отца. А потом пыталась забрать и меня. Я помню, что у мамы были каштановые волосы и её ласковый голос, который рассказывал мне о мифах моей страны. Помню, как мы гуляли у моря, как она показывала Софии побеждённый Крит. Но каждый раз, когда я пытаюсь вспомнить её лицо, словно что-то мешает мне. Феличиано задумчиво посмотрел на воду, пытаясь вспомнить свою маму. У неё были каштановые вьющиеся волосы и хитрые глаза. Громкий голос и дух непокорности, она была дочерью Рима от союза с очередной сестрой Древней Германии. Она любила больше Романо, который пошёл взрывным характером в неё, а Феличиано проводил время либо с дедушкой, либо со своим отцом, который вскоре погиб в сражениях, как и мать. А у кого вообще родители дожили до того, как их дети вступили в самостоятельную жизнь? — Рим посчитал, что моя мама ему неверна и занимается колдовством, — внезапно признался Геракл. — Во всяком случае, такую версию мне позже рассказала сама София, когда мы ещё виделись. Казнил за магию? Когда у него под боком был целый Британский остров, на котором в свободное от правил время творилось чёрти что? Феличиано сомневался, что Меви ничего такого не делала, а ведь и среди германских племён магия была также сильна. Может, это и была причина, по которой Ромул так активно воевал с ними? И не из-за магии ли была убита мать Египта? Слишком много вопросов, на которые Феличиано и хотел знать ответы, и хотел забыть их побыстрее. Почему его дед так ненавидел магию? Может, он знал что-то, к чему она должна была привести? — Он сам так решил? — раздался громкий всплеск, а следом и визг Романо, которого опять окунули с головой. — Не знаю, у твоего деда был огромный гарем из множества покорённых народов. Даже сказать трудно, с кем он не спал. Может, кто-то позавидовал моей матери, ведь она считалась его официальной женой и одной из важных женщин в его жизни. Она оказала огромное влияние на его жизнь и культуру, — Феличиано внезапно захотел, чтобы этой неизвестной не была его бабушка. А кто она? — Ты никогда не спрашивал кто сказал такое? — Думаю, если бы София знала, она убила бы её самостоятельно, — хмыкнул Геракл. — Моя сестра пошла воинственностью в отца. Она всегда мечтала вернуть себе власть над Римом, чтобы доказать, что он лучше него. — Спасибо, вам всем так нужен был Рим, — тихо усмехнулся Феличиано. Всё их детство и юношество с братом походило на постоянный переезд от одного родственника к другому. Казалось, все, кто был хоть как-то связан с Римом, считали своей необходимостью сходить в поход на Италию, чтобы покорить её. Кто только не ходил, а главное — тяжёлое восстановление братьев после таких походов. Именно из-за этих походов Феличиано познакомился со Священной Римской империей и получил свою новую психотравму, хотя Романо называл это дуростью. Священная империя был специфичным, но по-своему очаровательным и обладал извращённым пониманием того, как нужно показывать свою любовь к другим. Наверное, поэтому у них с Гилбертом один стиль подкатов — война. Даже предварительное ухаживание похоже: сталкеринг объекта обожания. Феличиано улыбнулся про себя, вспоминая, как забавно выглядел Фридрих, когда тайно подсматривал за ним. Наверняка он думал, что делает это незаметно, а Италия подыгрывал ему в этом отношении. — О чём-то хорошем подумал? — спросил Геракл, замечая его улыбку. — О давнем друге, — честно признался парень. Он не мог назвать это чем-то другим. Фридрих был ему другом, он звал его с собой, правда, не уточнял в качестве кого. Они не перешли никаких границ. В этом он был честен перед Людвигом, хотя жгучая вина и схожесть оставалась с ним всегда. — У всех у нас есть «давний друг». Правда, он либо погибшая любовь, либо кровный враг, — грустно усмехнулся Геракл. У него после вынужденного союза с Турцией до сих пор делёжка имущества, всё разобраться не могут. А после того, как Собор Святой Софии превратился в мечеть, Геракл даже разговаривать с ним перестал. Собор строился во имя его сестры. — Знаешь, в отношении своего друга я не могу сказать точно, кто он мне. Думаю, он и сам не смог честно сказать. — Какие загадочные отношения, — посмеялся Геракл, отпивая из бутылки лимонад. — Знаешь, всё, что ни происходит, всё к лучшему. Понимаешь? Если думать так, жизнь начинает казаться легче. Во всяком случае, я работаю с психологом. Хорошо, что такую профессию придумали, правда, жаль, что для работы с нами им приходится ещё и историческое образование получать. Иначе не поймут суть наших проблем. — Мой психолог, наоборот, считает, что нужно разбирать без исторического контекста. Да и у меня основная проблема — ПТСР, как у многих. У тебя интереснее, — они оба рассмеялись. Геракл провёл рукой по лицу, явно расслабляясь. Они сидели и смотрели, как солнечные лучи тонут в отражении тёплого моря, пока где-то на краю двухметровой глубины Романо боролся за право оставаться доминатором в этих отношениях, а Антонио просто стоял, наблюдая, как маленький гном гневается. Вроде бы и все в одно время росли, но Феличиано знал, что эти двое никогда не задавались вопросами о прошлом. Они просто решили, что нужно жить настоящим и будущим, отпустив те обиды, что жили в них. Быть может, так было легче. Феличиано считал, что у них иные проблемы, нежели у Геракла, которые просто так отпустить было невозможно. — Ты точно уверен, что хочешь знать, что делал твой дед? — спустя некоторое время спросил Греция. — Я не знаю. До того как я узнал вас всех ближе, дедушка в моей голове был самым великим и добрым во всём мире. А теперь я даже не знаю. Наверное, да, — Феличиано от усталости лёг на песок, сдвинув солнцезащитные очки с головы на глаза. Жар нежно обнимал его тело, даря чувство защиты. Геракл же смотрел куда-то вдаль, в горизонт. Он казался таким тихим и спокойным, словно его ничего не беспокоило, но Феличиано знал, что его спокойствие — это просто смирение с тем, что он не может изменить. Знал, что, засыпая, он видел свои лучшие дни в детстве. — Я не могу точно сказать год, когда это случилось. Сам понимаешь, тогда воплощения не были особо интересны. Нас воспринимались как посланники богов. Я помню, что это был конец жаркого лета, когда с севера начинает идти холод и кочевники, заблудшие среди высоких трав. Нас с сестрой подняли на рассвете. София держала мою руку, когда нас вели куда-то. Помню её взволнованное детское личико и тёплую ладонь. Тогда от неё пахло оливой и морем, потом она полюбила гранаты. Италия, к сожалению, совсем не помнил Софию и даже не особо её знал. Он только изредка слышал про то, как императоры Византии желали вернуть его. — София сказала, что нас ждут во внутреннем дворе. Там было моё самое любимое место, где мы собирались с мамой. Она после моего рождения осталась с нами, пока отец ушёл блуждать по другим. Рим считал, что ему принадлежал весь мир. В этом был некий смысл, правда, я рад, что это было неправдой. — И что вас ждало там? — Феличиано повернулся к нему. Мягкие песчинки запутались в его кудрях. — Отец. Он стоял, хмуро смотря на нас. София закрывала меня как могла. Он сказал, что наша мама совершила преступление против него, дословно я уже не помню. Я даже не помню, что именно он говорил, в чём точно обвинял. Нас просто повели на площадь за домом, где была роща олив. Мама стояла, смотря на нас с тоской. Я помню, что она сказала, — его голос дрогнул. — Именно это дало мне понимание, в чём была её вина перед ним. «Я была верна вам, мой господин. Я отдала вам свой народ, свою культуру, своё тело. Приговор к смерти вынесен вами, но он оскорбляет мою честь». Рим посчитал, что Эллада изменила ему с кем-то, хотя с кем? Все жёны Рима всегда были в одиночестве, а в те времена связь с людьми считалась преступной. Он тогда только ответил, что не приговаривал её к смерти, а лишь к наказанию. Не знаю, почему он поверил простым словам, ведь никогда более он такого не делал. Все остальные его жёны погибли либо в родах, либо в процессе развития мира. Почему он так возненавидел мою мать? — Она ведь умерла, да? В тот день, — проговорил Феличиано, силясь вспомнить, как погибли его родители. — Он заставил её лечь в храме бога Зевса. Мы стояли в окружении слуг и правителей. Он посчитал, что мы должны видеть, к чему приводит предательство. Так сказала мне София. Что это был урок для нас, в первую очередь. Он нанёс ей три удара мечом. Я помню, как её тога окрасилась в красный. Мама так любила белый и голубые цвета, — бормотал Геракл. — Он убил её, решив, что она была ему неверна? Это была причина? — Феличиано показалось это странным. — Эллада была его единственной женой. Во всяком случае, на тот момент. Полагаю, он мог бы ещё жениться на матери Египта, но точно я не могу знать. Но это неправда. Мама бы никогда не предала его, подставляя нас, ведь нас также могла ждать смерть, если бы он решил, что мы не его дети! — только вот кому Геракл пытался это доказать? Ромула уже не было в живых, но как страстно его сын желал доказать неправоту его обвинений. Не отомстить, не забрать всё, как желала София, а просто услышать слова извинения и признания неправоты. Это бы не вернуло маму, но принесло бы хоть какое-то спокойствие в блуждающую душу. Геракл думал обратиться к магам, чтобы те устроили какой-нибудь сеанс, чтобы поговорить с мёртвыми, он даже знал, что ему в этом не откажут, но не было сил. Трусость, в которой он винил себя каждый день. Вновь увидеть живого отца означало бы снова стать маленьким мальчиком, который заблудился в собственном молчании. — Иногда я думаю, могли ли мы с сестрой что-то сделать, чтобы исправить приговор. Могли ли мы как-то доказать неправоту обвинений. Раз за разом, каждую ночь я проживаю этот день, — Геракл водил пальцами по песку, вырисовывая какие-то узоры, которые было трудно понять. — Знаю, дети не должны решать проблемы взрослых, но что делать, если дети страдают от этого не меньше? Феличиано молчал. А что он мог сказать? «Я не помню никого из детства, кроме брата и дедушки»? «Не помню отца или мать»? Он даже не помнил всех детей Рима, которые точно приходили к нему. Не помнил маленькую Византию или Грецию, не помнил родителей Гилберта, Людвига, Антонио, Франциска, а также доброй половины европейцев и не только. Почему он этого не помнил? Почему они не помнили? Ведь остальные страны могли с самого рождения описать каждый свой день. Большинство точно. — Ты не мог этого сделать, против Рима мало кто сумел восстать, — попытался поддержать Италия. — Моя сестра смогла, — криво усмехнулся Геракл. — Правы были древние. Только страна может убить страну. Моя сестра убила Рим, пусть и не прямо. Она отомстила по тем правилам, которым жили германцы: кровь за кровь. Я думаю, ей не стало легче после этого. Ей пришлось с этим жить всё время. Феличиано задумался о том, смог ли бы он так отомстить своим родным? Если бы дедушка Рим решил так же поступить с его матерью или бабушкой? Что бы делал он тогда? Феличиано вдруг почувствовал, что благодарен времени. Ему не предстоит такой выбор. Он никогда не узнает, что такое… — Я не знаю. Даже не подозреваю, как можно это пережить и решить, что это единственный выход. Может быть, я слишком нерешительный. — Да, я заметил, — усмехнулся Геракл. — Учитывая, что вы близнецы, думаю, вы унаследовали характеры разных родителей. — Даже интересно, кто чей. Знаешь, а ведь у германцев также. Я не могу точно сказать, кто больше похож на ребёнка именно Древней Германии. — Наверное, Гилберт. Он нервный, упрямый, воинственный, — ответил Греция. — Почему-то я помню Древнюю Германию таким. Феличиано пожал плечами. Почему-то в его сознании Фридрих был тем идеалом, который бы хотел видеть в отце Гилберта, идеального наследника: воинственный, но понимающий цену и риски. Гилберт слишком вспыльчив. А вот и Гилберт. Феличиано заметил его, когда его фигура вышла на жёлтый, блестящий песок. Не тайный пляж, а общедоступная магистраль между мирами. Скоро он перестанет быть секретным местом, и здесь начнут проходить заседания Евросоюза. Зато что-то на нём будет приятное. Можно будет поплавать. Феличиано невольно нахмурился, замечая, как напряжён его друг. Да и его одежда в такой жаркий день кажется слегка неуместной. Гилберт редко переживал о чём-то, что не касалось его семьи. Пруссия просто считал, что ничто другое его не должно волновать. Семья — важнее всего. Этому он учил и маленького Людвига. Феличиано иногда даже смущался от того, что его парень был настолько младше него. — Какой-то он странный, — отстранённо заметил Геракл. — Он всегда такой? — Гилберт и Геракл редко встречались в обычной жизни в прошлые годы, когда Пруссия имела вес. Он больше был знаком с Родерихом и Иваном, которые то и дело воевали с Османской Империей за право на Балканы. На Балканах свой ужас, но Греция терпел их: племянники всё же, ещё бы всех их отцов знать. — Нет, то есть да, — поправил себя Фели. — Но обычно он не такой дёрганый. Гилберт шёл по песку в чёрной толстовке, спрятав голову капюшоном, и в джинсах. Не самая удобная одежда для тёплой погоды Италии. Нет, Гил не слишком любил солнце, но не до такой степени, чтобы прятаться. Когда он был последний раз в гостях, всё было спокойно. — Он выглядит как наркоман в ломке, — тихо сказал Геракл, подмечая дёрганые движения. Алкогольная и наркотическая зависимость — страшная вещь даже для стран. Особенно в прошлом, когда никакой психологической помощи нельзя было получить. Очень мало воплощений могло спокойно перенести вид крови и понимание того, в каких войнах они участвуют. Война — это серьёзное испытание для психики не только людей. Многие топили свою боль от порабощения в опиуме или вине, другие стирали вину из своей памяти, пытаясь забыть содеянное. — Нет, — Феличиано потряс головой. — Сомневаюсь, что он что-то употребляет. Ему даже думать не хотелось, что Гилберт по какой-то причине мог начать что-то употреблять. Одно дело — Фели был вынужден торговать чем-то из-за специфики своего народа. Итальянская мафия уже стала каким-то символом страны и печальным персонажем в дарк романах, где основное действие — изучение камасутры на практике. Но другое — добровольно давать эту дрянь близким людям. — Прости, не хотел обидеть, — извинился Геракл. — Просто вдруг на нём всё это плохо отразилось. Пожалуй, я вас оставлю. Послежу, чтобы твоего брата не убили, — Геракл поднялся с песка, направляясь ближе к кромке воды у забора, где двое орущих в воде оставили свои вещи. Феличиано же поднялся, отряхнул футболку и шорты от песка, поднимаясь с места. Гилберт явно был не в себе. И это пугало его не меньше, чем разговоры о прошлом. Прошлое нельзя изменить, а вот будущее возможно, и Северной Италии не хотелось стать равнодушной причиной, по которой его друг сойдёт с ума. Думать о том, что Гилберт сломался, не хотелось. Фели не видел его после поражения в войне, когда он был у Ивана. Неизвестно, как с парнем занимались, но Гилберт не выглядел удручённым и вполне сносно отзывался о методах русской дипломатии. Если поражение в войне не привело его к такому, то что могло довести сильного воина до такого состояния? Феличиано стоял, чувствуя голыми ногами жар песка, но отчего-то ему было холодно. Ему хотелось увести Гила в дом и дать ему прийти в себя, но парень вел себя слишком пугающе. Феличиано ругал самого себя за трусость. Как он может бояться собственного друга? Это же даже смешно. — Гилберт? — Феличиано попытался улыбнуться, всматриваясь в бледное уставшее лицо друга, словно пытался там что-то найти. — Привет! — Я… я, — Гилберт массировал виски, словно страдал от мигрени. Он нервно посматривал на Антонио и Романо в воде, которых никто не волновал, и они были в своем маленьком мирке. Они даже не замечали, что у них уже Греция под боком сидит, а у Пруссии как будто ломка. — Гилберт! — Фели нежно схватил парня за руки, пытаясь поймать его блуждающий взгляд. — Посмотри на меня, пожалуйста! Гилберт вздрогнул, словно сам напугался испуганного тона. Его холодные ладони сжали горячие и пахнувшие солью ладони Италии. Руки Гилберта всегда были холодными после того, как его государство рухнуло. — Ты что-то употребил?! — Феличианосхватил его за руки, пытаясь найти следы от инъекций. — Клянусь, Гил, если я что-то найду, я сообщу Людвигу и Ивану, и ты уедешь в специальное учреждение, — Феличиано одёрнул себя, понимая, что агрессией он ничего не добьётся. Это только отпугнёт. Он выдохнул, пытаясь привести свои чувства в норму. Яркому и громкому парню тяжело держать себя в руках и вести себя спокойно. Природная эмоциональность плохо влияла на умение быть серьёзным. Но как не реагировать, когда Гилберт выглядит так? При близком рассмотрении можно было заметить чёрные круги под глазами и потрескавшиеся губы. — Давай поговорим, ты ведь для этого пришёл? Ты ведь понимаешь, что я волнуюсь, — Феличиано не смог бы вынести, если бы из немцев хоть кто-то ещё погиб. Он жил с виной перед Фридрихом долгие годы, и она не становилась меньше. Он думал, что если бы пошёл с ним тогда, то всё было бы хорошо. Он бы остался жив. Пусть Романо и пытался образумить брата, пытаясь объяснить ему, что он ничем бы не помог в тех войнах, в которых участвовал этот своенравный упёртый дурак. — Послушай, я просто хочу знать, что у тебя всё в порядке, — Феличиано старался говорить тихо, но чтобы до Гилберта дошло. — Ты ведь понимаешь, почему мы с Людвигом и Родерихом так беспокоимся за тебя? Всё произошедшее могло плохо сказаться на твоём психическом здоровье, и ты мог попытаться найти другие способы уйти от реальности. Но это не выход, Гил. Мы ведь всегда рядом. — Я не… — Гилберт нервно потряс головой. — Я ничего не употреблял. Это… другое. Феличиано вздрогнул от его голоса. В нём сквозил страх, отчаяние. Это было всё так пугающе в лице Гилберта, который всегда создавал вид уверенного в себе человека, которого ничто не может напугать. — Что? Это от магии? Тебе плохо?! — едва шевеля губами проговорил парень. Ясно, что после произошедшего и Людвиг, и Феличиано, и Родерих, даже Радка считали, что с их братом может произойти кое-что. А точнее, германская семья боялась, что Гилберт также умрёт. У него ведь уже не было территории, не было народа. Они полагали, что так должно произойти, поэтому хотели попросить Ивана последить за ним, но у России была своя магическая вечеринка. — Нет, то есть да, но нет, — Гилберт вздохнул, поднимая голову к небу. — Я, — как сказать? Как разбить малышу Феличиано сердце? — Слушай, Фели, — Гилберт провёл рукой по лицу. — Ich habe Mist gebaut. Я сильно проебался, прости меня, — он извинялся за всё. За то, что когда-то не спас Фридриха и не пришёл ему на помощь, обидевшись на брата. За то, что решил, что он мёртв и не пришёл на похороны. За то, что сейчас не мог сказать и слова. — Что? — нахмурился Феличиано. — В чём ты облажался? — он понимал немецкий очень даже неплохо, учитывая любовь его союзников поговорить по-немецки. Сложнее пришлось Кику, который учил этот язык с начала. Воплощения Италии выучили этот язык всего за один век, когда поняли, что ходить на их территорию германцы будут часто. — В том, что, — Гилберт только собирался это сделать, но ведь лучше всегда предупредить, да? — Слушай, обещай, что всё то, что я тебе скажу, останется между нами! — он схватил Феличиано за плечи. Италия впервые ощутил такой страх перед своим другом: Гилберт никогда так себя не вёл, уж точно не по отношению к нему. Нервный, даже напуганный. — Во всяком случае, пока, — он не представлял реакцию остальных, не представлял, что будет тогда. Не представлял, что будет чувствовать остальная семья. Он сам не понимал, что ощущал именно он: злость и гнев на Артура, который решил так поступить, нарушив законы, и решившего ничего не говорить. Он знал, он видел, он понимал, когда каждый раз приезжал к нему и видел маленького Людвига. Знал и молчал. Зачем? — Что случилось? — Феличиано мягко положил руки на его плечи, стараясь привести друга в сознание. Гилберт, казалось, обезумел. — Ты выглядишь так, будто мертвеца увидел! — Гилберт несчастливо усмехнулся, ведь его друг даже не понимал, как близок он к правде. Первые несколько часов Пруссия думал, что спокойно принял эту информацию. Правду о том, кто такой его младший брат. — Да, случилось, — выдохнул он, пытаясь найти слова. — Только не сейчас, а давно. Но узнал я об этом сейчас, — Феличиано с непониманием смотрел на него. Гилберт считал себя жестоким человеком, но, смотря в его глаза, понимал, что нихрена не может. Ему тяжело сказать, тяжело озвучить то, что было только в его голове. Казалось, пока это только в его мыслях — это нереально, но обманывать себя дальше не мог. — Гил, ты сейчас правда меня пугаешь, — проговорил Феличиано. — Давай мы пойдём ко мне, выпьем что-нибудь. Тебе станет легче, и мы обсудим… — Нет, слушай, ты ведь знаешь, что Генерал Мороз — дух? — он решил зайти издалека, надеясь, что и в нём появится потерянная смелость. — Ну да, — кивнул парень, пытаясь понять, куда именно ведёт Гилберт. — Знаю, конечно, хотя сам не видел. Мы с ним не воевали, прямо уж точно. Я никогда туда не ходил, чтобы видеть в действии его магию, — чему он был безмерно рад. Холод севера ему сильно не нравился. Как там могли спокойно жить другие? Явно не от большой любви к страданиям. — Мы сходили к нему. С Иваном, — Гилберт прикусил губу. — Он сказал, что Артур кого-то воскрешал в прошлом. Эти слова возымели эффект. Глаза Фели расширились от ужаса. Такая новость не могла не шокировать, особенно после их разговора с Гераклом. — Ты уверен? Но кого? — в его голове мелькали разные мысли. Но ни одна не могла описать степень того ужаса, что испытывал Гилберт. — Неужели Артур воскресил тебя? — с неверием проговорил Феличиано, приходя к логичному выводу, учитывая, что после войны состояние Гилберта передавалось лишь на словах Ивана. Это было бы логично и понятно, почему Артур и Иван скрывали. Для них это был бы удар по репутации. — Не меня, а Людвига, — выдохнул он, чувствуя, как истерика подступает к горлу. Теперь имя брата звучало чужеродно на языке. Феличиано отпрянул от него, хмурясь. — Что ты говоришь? — он удивлённо посмотрел. — Мы же видели Людвига, он был живым всё время, — на его глазах появились слёзы. — Фели, послушай, — Гилберт резко схватил его за плечи. — Людвиг – это не Людвиг, а Фридрих. Удар. Феличиано кажется, что его уронили с неба на землю, забыв дать крылья. Весь воздух вылетает из лёгких, оставляя пустоту и тупую боль в области сердца. Ему кажется, что он оглох, в ушах стоит гул, который не проходит. Гул, от которого хочется содрать с себя кожу и убежать куда-нибудь, только не слышать жестокие слова. — Зачем ты это говоришь?! — Феличиано смотрел на друга как на предателя. — Как ты можешь вообще такое говорить, зная, что вижу я! — его голос громок. Даже Романо и Антонио перестали кричать и дурачиться, замирая в воде. Геракл также обернулся, хмурясь и пытаясь понять, нужно ли вмешаться. — Я не вру, Артур воскресил Фридриха таким образом! Он переродил его! — голос Гилберта звенел. — Сам подумай, мы всегда задавались вопросом, как у Древней Германии появился Людвиг! — Нет, — Феличиано отстранился, закрывая уши руками. По щекам бежали слёзы, раздирая смуглую кожу. — Нет, нет, нет, — он бормотал это, отворачиваясь. Романо выбежал из воды, подбегая к брату и обнимая его за плечи, пытаясь понять, что происходит. Греция и Испания переглянулись, не зная, что им нужно делать. Феличиано упал на песок, захлёбываясь от эмоций и боли внутри. Романо сел рядом, дрожа всем телом и пытаясь успокоить его, получить объяснения. Весь пляж замер в жуткой статике, похожей на похороны. Гилберт вздрогнул от такого сравнения. Ему тоже хотелось подбежать к другу и успокоить его, приободрить, но он не сдвинулся с места, съедаемый такой же тоской и болью. Одно дело знать, что любимый человек ушёл в мир иной. Но другое: знать, что он всегда был рядом, но тебе об этом никто не сказал. Гилберт раздирался внутри от ненависти и благодарности к Артуру. Он хотел сказать «спасибо» за сохранённую жизнь, за возможность почувствовать себя родителем, когда рядом с ним бегал маленький Людвиг. Он хотел его убить за ложь и за то, что не дал Фридриху навсегда покой, который тот заслужил. За слёзы Феличиано, которые он пролил над пустым гробом, обвиняя его убийц. За многое. Но прежде всего, Гилберт ненавидел себя.