Не доставляй беде удовольствия

      Мне разрешают вернуться домой через день. Конечно, движения ещё должны быть ограничены, но я хотя бы смогу находиться в привычной обстановке. Дома всё переносится легче, поэтому даже радуюсь, что так скоро могу вернуться.       Из больницы меня забирают родители. Как и планировалось, они останутся на несколько дней, поэтому мне приходится немного подождать возле машины, пока папа разбирается с вещами, занимающими половину заднего сидения. Мне ещё нелегко стоять, но я стараюсь не показывать своего состояния, чтобы не заставлять родных волноваться.       Когда я сажусь и мы выезжаем, в машине начинается активное обсуждение произошедшего. В основном говорят родители, и меня вполне устраивает то, что они справляются без моих комментариев. Положив голову на стекло, я смотрю на пролетающий за окном город и пытаюсь не слушать бурных споров о том, какие все кругом сволочи и уроды. Их проще игнорировать, не вмешиваясь, а для меня сейчас лучше выбирать самый безболезненный путь.       Наконец оказавшись дома, я сразу занимаю место на диване в гостиной, чтобы отдохнуть после дороги. Несмотря на полноту сил, рана активно реагирует болью на напряжение, поэтому предпочитаю ходить с небольшими перерывами. Мама первым делом исследует кухню, чтобы узнать, чем мне приходится питаться, и придумать, что приготовить на обед. Я ожидаю услышать осуждающие комментарии о том, что ничего не ем, но они не звучат, к моему удивлению. Мысленно поблагодарив за это маму, я включаю телевизор, чтобы убить время.       Такое случается нечасто. Обычно, если находится свободный часок на просмотр, я долго и тщательно выбираю, какой фильм включу. Мне не нравится тратить свои ресурсы на телешоу или новости, к тому же, я стараюсь избегать негатива. Его хватает и на работе. Но сейчас у меня совершенно нет желания копаться в библиотеке Netflix или другого сервиса, искать и выбирать что-то достойное. Уверена, подходящих под моё настроение фильмов снято очень много, только мне сейчас они не нужны.       Я включаю телевизор, просто чтобы слышать какие-то звуки. После больницы у меня появляются опасения, что в тишине снова нахлынет грусть. Помимо этого я помню, что маме проще заниматься делами по дому, когда пространство наполняется шумом очередного ток-шоу или повторяющегося в сотый раз фильма. Можно не смотреть на экран внимательно, чтобы не отвлекаться от дел, но при этом иметь возможность переключить внимание в перерыве между разными действиями. Звуки создают ощущение нахождения в компании, поэтому, пожалуй, с ними действительно не так одиноко.       Моя мама — удивительная женщина. Она никогда не показывает, что ей плохо. В любой ситуации мама может найти что-то хорошее, и всю жизнь я стараюсь научиться у неё этому. Сделала ошибку в слове в домашнем задании? Можно исправить почти все буквы незаметно, главное — не переживать и подумать, как это реализовать. Подгорел пирог? Стоит обрезать корочку и подправить рецепт, чтобы в будущем создать свой, идеальный и беспроигрышный. Не сдала зачёт с первого раза? Для волнения нет причин, ведь всё ещё можно исправить, и в следующий раз подготовиться лучше. И так во всём. Любая ошибка или неприятная встреча воспринимается мамой как опыт. В будущем это будет полезно и пригодится, поэтому стоит ценить даже самые глупые и расстраивающие неудачи.       Умение найти позитив, что бы ни происходило, всегда восхищает меня в маме. Но кроме этого она также остаётся спокойной и терпеливой, независимо от ситуации. Мне кажется, что это особенно важное качество для воспитания детей. Пожалуй, это спокойствие сыграло большую роль в том, что меня почти не ругали. Если я делала что-то не так, мама лишь объясняла мне, почему это было неправильно, и как стоило избегать подобных ситуаций в дальнейшем. Те моменты, когда мы вместе занимались, всё ещё остаются одними из самых тёплых в моей памяти.       Задумавшись, я вскоре засыпаю, переполненная чувством благодарности к маме. Мне не важно, если пропущу обед, аппетита всё равно почти нет. Я понимаю, что нужно есть, чтобы восстанавливаться и набираться сил, но выходит с трудом. Однако много сплю, что не может не радовать, особенно если учесть, что врач предупреждал о вероятности проблем со сном. Если бы они начались, меня бы вряд ли выписали из больницы так рано, поэтому я счастлива, что могу выпадать из реального мира без проблем.       Просыпаюсь я уже к вечеру, когда слышу шум на кухне. Придя в себя, я прислушиваюсь и разочарованно вздыхаю.       — Ох, Иисус, ты не можешь не стоять у меня под ногами! Я же попросила принести мне тарелки, — мама отчитывает отца, повышая голос от раздражения. — Неужели так сложно хоть ненадолго отвлечься от своих игрушек и помочь?!       — А ты чего орёшь на меня? Самой взять трудно?! — конечно, папа отвечает в том же тоне, отчего у меня снова сжимается сердце.       Мои родители не ссорятся. Они решают все проблемы мирно, когда возникает острая ситуация. Но выплескивать эмоции им всё равно нужно, поэтому время от времени их разговоры превращаются в перекрикивания. Сначала меня это жутко напрягало, ведь не привыкла к ругани. Малейшая перепалка резала моё сердце словно ножом, я не представляла, куда себя деть от накатывающей тревоги.       Когда я рассказала о происходящем со мной маме, она объяснила, почему так происходит. Конечно, теперь я понимаю, что эти пререкания — лишь способ сбросить скопившийся негатив. Родители не обращают на это никакого внимания, принимая как должное, и спокойно обнимаются через пару минут после таких стычек. Но для меня это всё ещё странно. Я стараюсь убедить себя, что мне не нужно волноваться, только сердце продолжает замирать, когда до меня доносятся крики.       Мне не кажется нормальным такой способ борьбы с негативом. Лучше уж спорт или шутеры, если агрессия просится наружу. Наверное, это не проще, чем повышать голос, но зато безопаснее и спокойнее.       Медленно поднимаясь с дивана, избегая резких движений, я иду на кухню. К счастью, вся дорога требует лишь десяти шагов, и боль не успевает разыграться достаточно сильно, чтобы побеспокоить меня. Когда я выхожу из гостиной, родители уже мирно и дружно накрывают на стол к ужину, подтверждая мои предположения о том, что долго разлад не продлится.       — Ой, милая, ты уже проснулась, — мама направляет на меня испытующий взгляд, проверяя, не выгляжу ли я чересчур болезненно. Убедившись, что моё состояние вполне можно назвать удовлетворительным, она кивает самой себе и ставит передо мной тарелку. — Я как раз собиралась будить тебя к ужину.       Содержимое тарелки кажется мне устрашающим. Макароны с сыром, салат, а порция заметно больше той, к которой я привыкла. Аппетит и раньше был небольшим, теперь же от вида непривычной еды и вовсе пропал.       — А можно мне поменьше сделать, пожалуйста? — я слегка отталкиваю от себя тарелку, но встречаю только строгий взгляд матери.       — Как ты поправляться собираешься, если не будешь ничего нормально питаться? И так была худющая, теперь вообще как привидение, — она ставит на стол тарелки для них с папой и садится напротив меня.       — Точно-точно, — поддерживает её папа, располагаясь сбоку от стола, между нами. — Ешь побольше, пока не потерялась.       Я улыбаюсь, смиренно принимая безвыходность своего положения, и берусь за вилку. К моему удивлению, вскоре аппетит всё же приходит, и под конец трапезы в тарелке не остаётся ничего.       — Ну вот, другое дело. Так и вылечишься быстрее, — отмечает папа, как всегда жутко довольный своими словами. Я порываюсь начать прибирать, но он останавливает меня, напоминая об ограничении передвижений. — Сиди давай, тебе беречься надо.       — Давайте приберем тут и посмотрим какой-нибудь фильм? Давно не собирались вот так дома, чтобы никуда не ходить весь вечер, — мама начинает собирать со стола посуду, а мы с папой поддерживаем её идею.       Мне дают самое простое поручение, для выполнения которого необязательно двигаться, — выбор фильма. Медленно перемещаясь обратно к своему месту, я начинаю думать над поставленной задачей.       В такой ситуации любой захочет выбрать что-то, что устроит всех. Я хорошо знаю вкусы родителей, но всё равно никогда не могу выбрать то, что угодит всем нам сразу, особенно отцу. Есть такие люди, которые найдут недостатки даже в том, что им нравится. Мой отец обязательно разглядит негатив, зациклится на нём и будет непрерывно акцентировать внимание. Как бы хорош ни был фильм, отец никогда этого не признает, сосредоточившись на недостатках.       Размышляя о выборе фильма, я начинаю готовиться к массе язвительных комментариев от отца. Наверное, стоит уже привыкнуть, ведь так было всегда, но я всё равно не могу спокойно наслаждаться просмотром, если кто-то в это время ругает тот же фильм. Настроившись, что результат будет одинаковым независимо от моего выбора, я решаю включить то, от чего хотя бы мы с мамой точно получим удовольствие. И совершенно не важно, что мы смотрели «Узника Азкабана»* уже много раз.       Этот фильм серии нравится мне больше всего. Меня всегда увлекала мысль о путешествиях во времени. Мысли о многочисленных вариантах развития одной и той же истории имеют для меня особую притягательность. Сюжеты, в которых все детали раскрываются только к концу, изменения, следующие за любым неверным шагом героя, события, складывающиеся, словно детали пазла, воедино, — всё это легко затягивает меня в состояние приятной, глубокой задумчивости.       У таких размышлений всегда один итог. Я понимаю и принимаю невозможность изменения прошлого, но даже в своих фантазиях, где всё становится реальным, я ничего не хочу исправлять. Любое моё действие, даже самое неловкое и неправильное, сыграло свою роль в том, кем я являюсь теперь. Невозможно узнать, как изменилась бы эта Эмили, не будь в её жизни хоть одной из многочисленных неудач. Поэтому я ни о чём не жалею. Никогда.       Не успевают закончиться приветственные титры фильма, родители оказываются в гостиной. Мама интересуется у меня, что нам предстоит смотреть, усаживаясь на диван рядом со мной, а папа, открывая бутылку пива, опускается на пол между нами. Мне приходится сделать над собой усилие, чтобы не высказать осуждения, и я стараюсь отвлечься на ответ маме.       — Как здорово! Мы так давно не смотрели ничего о волшебстве, — она с видимым удовольствием устремляет взгляд на экран, настраиваясь на предстоящий просмотр.       — Но мы же видели его уже несколько раз, — без возмущения отмечает папа, однако я всё равно улавливаю нотки недовольства в его интонации.       Пропустив мимо ушей не устроившее замечание, я стараюсь сосредоточиться на получении удовольствия от любимой истории о волшебстве. Через несколько минут мама вдруг отвлекает меня вопросом.       — Эмили, что это у тебя тут? Кажется, я раньше не видела этот браслет, — мама переводит внимание всех членов семьи на светящийся цветок на моём запястье.       В этот момент я понимаю, что начала поглаживать прозрачную полусферу смолы, задумавшись. Машинально продолжая движение даже после вопроса, я опускаю взгляд на руки. На мгновение мне кажется, будто я чувствую подушечкой пальца, оглаживающего контур цветка, невесомые прикосновения его лепестков.       — Браслет, можно сказать, новый, — я улыбаюсь одновременно маме и своим мыслям. Сосредоточенное лицо Алекса, застегивающего тонкую цепочку на моей руке, никак не хочет покидать мое сознание, оставаясь на поверхности памяти для самого быстрого доступа. — Это подарок.       — От кого же, интересно? Это случайно не тот хорошенький офицер, который в больнице болтался, когда мы заехали? — когда мама двигается ближе ко мне, я вижу в её глазах огонёк любопытства и чувствую, что должна удовлетворить ее жажду информации.       — Если ты имеешь ввиду детектива Хейза, то да, это от него.       — И в каких же ты отношениях с этим «детективом Хейзом», раз мы о нём ничего не слышали, а он уже дарит тебе украшения? — папа неожиданно вступает в обсуждение.       Я не привыкла, что он интересуется моей личной жизнью. А пренебрежение в голосе отца, когда он повторяет мои слова, слегка поддразнивая, и вовсе вызывает раздражение, избавляя меня от желания отвечать, которое и без того было небольшим. Неопределенность в общении с Алексом не даёт мне точно сказать даже самой себе, что между нами может быть. Поэтому обсуждать связь с напарником мне не хочется.       — В каких нужно, — я произношу это с такой ребяческой вредностью, что меня саму слегка коробит, но неловкий момент прерывает мама.       — Это одуванчик? — она берёт мою руку в свои и подносит ближе к своему лицу, рассматривая цветок. — Совсем как живой.       — Да. Очень яркий, — я улыбаюсь и снова окунаюсь в волшебный мир фильма.       Расслабляясь, поначалу я даже почти не замечаю навязчивых приколов отца, которые слышу в десятый раз. Он считает свои замечания очень остроумными, поэтому с наслаждением повторяет их при каждом просмотре, пытаясь приправить нагромождением нелепых вопросов. Мой отец неглупый мужчина, но в такие моменты ведёт себя как ребёнок, пытаясь равнять историю о магии с реальностью. Его упорное нежелание понять суть волшебного мира под конец фильма всё же заставляет меня разозлиться.       Раздражение, накопившееся за два часа, переливается через край, обжигая меня, заставляя сжать кулаки и разорвать воздух комнаты тяжёлым вздохом, когда отец выдаёт очередной неуместный вопрос во время волнующей сцены. Мои переживания за Гарри и Гермиону, спасающих Сириуса, смешиваются со злостью на дурацкие приколы, и обида встаёт в горле комом.       — Пап, может хватит уже? — не выдержав, я раздражённо бросаю слова в комнату, совершенно не думая, что будет с ними после.       — Да что тебе не нравится? — отец смотрит на меня, будто действительно не понимая причин возмущения. — Весело же сидим.       — Неужели нельзя хоть недолго посмотреть фильм молча? — пожалуй, слишком резко и грубо спрашиваю я.       К концу фразы мой голос уже дрожит. Совершенно позабытые проблемы с гормонами вдруг дают о себе знать. Сильные эмоции, заставившие меня напрячься, не должны бы пробуждать желание разреветься, но я вдруг чувствую, как намокают глаза и тяжелеют от влаги ресницы. Окружающий мир мутнеет, различимыми остаются только силуэты объектов вокруг меня, но даже так я вижу осуждение в лице отца.       — Опять началось, — он вздыхает и продолжает с пренебрежением. — Может хватить слёзы давить?       — Если бы я могла это контролировать, наверное, я бы так и сделала, — отношение отца к моему состоянию окончательно подрывает выдержку, мой голос срывается на крик.       Теперь я больше не смогу ничего ответить, челюсть начинает дрожать, голос никак не удаётся выравнять, а ком в горле начинает давить так сильно, что кажется, будто его уже и со стороны можно увидеть. Все мысли покидают сознание, и я хочу лишь одного — поскорее уйти подальше, чтобы не дать отцу хотя бы возможность окончательно меня вывести.       В подсознании я понимаю, что моё состояние не оправдано и неправильно, но удержать эмоции кажется невозможным.       Сорвавшись с места, я совершенно забываю о травме и почти бегом покидаю дом, сквозь пелену истерики слышу, как мама начинает отчитывать отца. Он не может понять, что со мной происходит, не хочет принять тот факт, что он неправ и делает хуже, и единственный выход для меня — изолироваться.       Выбегая на улицу, я нечаянно хлопаю дверью. Совершенно забыв обо всех упражнениях, я задерживаю дыхание, пытаясь сдержать накатывающий приступ рыданий, делая этим только хуже. Слишком долго терпеть отсутствие кислорода не выходит, и с новым вздохом слёзы накатывают новой волной.       На улице я замедляюсь, чтобы не сбивать дыхание ещё сильнее, но продолжаю идти по площадке перед домом, почти не видя того, что происходит вокруг. Когда рядом со мной вдруг резко тормозит моя собственная машина, я сначала обращаю внимание на звук, и лишь после, повернув голову, замечаю авто. Силы в этот момент внезапно покидают меня, и я падаю на землю, прислоняясь спиной к переднему бамперу. Закрыв лицо руками, я наконец даю волю чувствам. Тишину разрывает отвратительный звук, не то стон, не то крик, последний взрыв дрожащего голоса перед его исчезновением.       С головой поглощенная приступом, я перестаю слышать и видеть что-либо вокруг себя, пока голос Алекса, вернувшего машину от дома Смита, не вырывает меня из бессознательного состояния.       — Чёрт возьми, Эмили, зачем под колеса бросаться?! — напарник вылетает из машины в панике, но, встречаясь взглядом с моими наполненными слезами глазами, берёт себя в руки. — Снова ты за своё? — Алекс улыбается мне с пониманием и садится рядом, вздыхая.       Но его вздох почему-то не действует на меня отталкивающе и не злит. От Алекса не исходит ни грамма негатива, он словно имеет дело с такими ситуациями, как у меня, каждый день. Хотя, пожалуй, из-за того, что он со мной связался, так и есть.       — Ну что такое? — Алекс задаёт вопрос как-то лениво, обыденно, будто не происходит совершенно ничего, и его настроение начинает передаваться мне, успокаивая. — Дома что случилось?       Я стараюсь дышать ровнее, чтобы скорее вернуться в нормальное состояние, поэтому в ответ на вопрос напарника только киваю.       — Почти уверен, что это снова преувеличенная реакция. Знаешь, ты иногда слишком негативно на всё смотришь, — Алекс понимает, что говорить я не в силах, поэтому продолжает сам, сохраняя свой абсолютно отстранённый настрой. — Успел заметить за время работы. Иногда ты даже можешь знать, что всё хорошо, но всё равно расстроиться.       В обычное время я могла бы и не понять слов Алекса, даже обидеться за критику, но сейчас только соглашаюсь с ним. Кажется, будто он просто выражает словами бьющиеся в моей голове мысли, и мне приходится признать свою вину.       — Попробуй подумать обо всём хорошем, связанном с тем, что тебя расстроило. Ты увидишь, что не всё так плохо, — приобняв меня за плечо, Алекс замолкает и даёт мне возможность сосредоточиться на мыслях.       В последнее время я и правда замечаю, что придираюсь к отцу. Анализируя ситуацию детальнее, вижу, что он хороший человек, и родителем для меня всегда был замечательным. Они с мамой всё сделали для того, чтобы я ни в чём никогда не нуждалась. Углубляясь в размышления, понимаю, что папа никогда не делал ничего особенного, чтобы вызвать моё раздражение, но почему-то с годами меня начало коробить от многих его действий.       Сейчас у меня есть задание, поэтому я отбрасывает мысли о раздражении. Это удаётся мне не без труда, но всё же я справляюсь. По щекам стекают последние слезинки, и я сосредоточенно начинаю думать о том, какой папа хороший.       Сначала это оказывается непросто, ведь бурные эмоции ещё не полностью освободили меня и продолжали кипеть где-то внутри. Некоторое время мне приходится силой удерживать их в рамках, чтобы дать позитиву хоть небольшую возможность выбраться на поверхность. Когда показывается первый луч света, мои усилия становятся ненужными, и воспоминания рекой наполняют мысли, возвращая меня в детство.       Первое воспоминание приходит неожиданно. Я была маленькая, лет пять, этот период жизни в целом помню смутно, в основном по рассказам родителей и старших родственников, хотя многие из моих знакомых уверяют, что неплохо запомнили себя в таком же возрасте. Но одно важное воспоминание у меня есть, спрятанное в глубине сознания: папа, заплетающий мне косы по выходным. Я помню, что у него не всегда получалось, иногда он слишком сильно тянул пряди или вовсе вырывал несколько волос чересчур активным движением расчески. В такие минуты я начинала ворчать и обижалась на него, по-детски надувала губы, а папа хлопал меня по плечу, извинялся и начинал новую попытку. Чем сильнее он старался, тем лучше получалось, а я всё больше ценила эти моменты и первая бежала заплетаться.       За этим воспоминанием вслед проносится ещё многое из детства: катание на папиной шее, огромные леденцы, которые я очень просила, и которые в итоге всё равно оставались недоеденными, совместное пение в машине, когда играли любимые песни. Я вспоминаю о многочисленных задачках, которые мы вместе решали до полуночи, хотя папе нужно было рано вставать, о приливах нежности, в которых папа тянулся ко мне обниматься и начинал нахваливать, о шоколадном мороженом в жару, которое я даже не успевала попросить, о завтраках и ужинах, о долгих поездках и тёплом какао.       Все эти милые мелочи помогают мне разогнать злость и печаль, расслабиться и восстановить дыхание. Мой папа — человек, на которого всегда можно положиться, который защитит от любой внешней угрозы и будет биться с проблемами вместе со мной до победного конца. Папа никогда не бросит и не отвернется, и пусть он порой бывает невыносим со своим упорством, пусть у него глупые приколы, он делает всё, чтобы быть для меня лучшим.       Вытирая глаза рукавами водолазки, я всё ещё чувствую, как крепко сжимаются на моём плече пальцы Алекса. На секунду я думаю, что это выдаёт его волнение, но эту мысль заставляет потесниться, заполняя весь разум целиком, нарастающая боль внизу живота.       Погрузившись в себя, я совсем не замечаю, что рана активно требует внимания к себе. Только полностью успокоившись я наконец чувствую, как боль охватывает живот. Мгновенно пожалев о своём коротком забеге, я скручиваюсь на земле возле машины, подтягивая колени к груди изо всех сил, но от этого боль не только не покидает меня, но и усиливается. Стон удержать не получается, и он всё же вырывается из моей груди, но становится больше похожим на жалобный скулеж. Место ранения будто заново режут без наркоза тупым ножом, время от времени проворачивая ручку. Я пытаюсь разогнуться, выпрямиться, чтобы хоть немного ослабить ощущения, но только упираюсь спиной в бампер, и выходит лишь вытянуть ноги.       — Эмили, у тебя кровь, — Алекс замечает растущее алое пятно на моей одежде первым. — Мы едем в больницу.       Не успеваю я толком осмотреть себя, Алекс подхватывает меня на руки. Потеряв равновесие на секунду, я резко цепляюсь пальцами за его плечи. От быстрого движения новая волна боли, уже не такая сильная, как раньше, но всё ещё ощутимая, проносится по моему телу, заставляя заскулить снова.       — Ещё одно движение, и мне придётся выписать штраф. Дальше по протоколу за неподчинение, — Алекс начинает дурачиться, чтобы отвлечь меня, и будто даже не замечает, как сильно мои руки сжимают его плечи, сминая форму заодно. Напарник подносит меня к машине и, извернувшись, каким-то чудом открывает дверь, удерживая меня на руках, чтобы после аккуратно уложить на заднее сидение. — Я главный специалист в технике «не ходи дважды, когда нужно унести что-то». Надеюсь, ты оценишь, мне пришлось тренироваться на еде годами.       Мне сложно в это поверить, но я смеюсь, забыв о боли, когда наблюдаю за по-детски гордым лицом дурачащегося Алекса.       — Очень впечатляет, мистер главный специалист, — я выдавливаю слова, стараясь изобразить, будто боль постепенно меня покидает, чтобы звучать убедительнее. — Можешь предупредить родителей, что мы уедем? Не хочу, чтобы они потеряли меня.       — Конечно, только никуда не уходи.       — И передай, пожалуйста, что я их люблю, — добавляю я тихо, пока напарник ещё у машины.       — Обязательно, — Алекс понимающе улыбается, словно эта моя просьба раскрыла для него ситуацию от начала до конца со всеми деталями. Не задерживаясь, мужчина подмигивает и покидает меня. — Не забывай про неподчинение, — последние слова Алекс бросает в мою сторону, уже убегая в дом, с намёком на то, что я не должна двигаться.       Большого желания сбежать у меня не возникает, и я принимаю приказ, оставаясь наблюдать за напарником. Ему хватает пары шагов, чтобы оказаться внутри, и мне обидно, что такая короткая дистанция вывела меня из строя.       Но, как ни странно, ожидая возвращения Алекса, я думаю совершенно о другом. Я вдруг понимаю, что любая ситуация переносится легче и веселее, если рядом оказывается мой напарник. С ним проще. Спокойнее.Лучше.