Не доставляй беде удовольствия

      «Не против взять Джерри под свой контроль?»       Весь день вопрос шефа Гарсиа вертится в моей голове. И почему я согласился?       Джед ленивый, раздражающий и жестокий. Только дай ему повод, рад будет стрелять во всех подряд, а пока не дождётся такового, сидит без дела целыми днями. Интересно было бы узнать, как его до этих пор не вышвырнули из полиции.       Но, если подумать, кто сможет помочь ему больше, чем я? Во всём участке нет достаточно спокойных и свободных для этого задания детективов. А если и есть, среди них вряд ли найдётся тот, кого бы Джерри не злил одним своим существованием. В целом, такое положение дел напоминает мою ситуацию на прошлом месте, и это даже вызывает какое-то сочувствие, отчего кажется, что не таким уж необдуманным было моё скорое согласие.       Эмили уже не заменит никто, хоть мы и проработали вместе недолго, так что хотя бы повеселюсь немного, воспитывая Джерри, который, не подозревая о настигшей его участи, снова варит кофе. Второй раз за день, хотя на работу он явился полтора часа назад.       — Бездельничаешь, Джед? — игриво интересуюсь я, желая потянуть интригу. Новый напарник смотрит на меня в недоумении.       — Просто очень кофе захотелось, не могу без него работать никак.       — Готов поспорить, что можешь, если захочешь, — я выключаю нажатием кнопки ещё не закончившую работу кофеварку.       — Зандр, ты издеваешься? — он агрессивно нажимает кнопку снова, хмуро глядя на меня. Машинка начинает гудеть, будто ворча, что ей не дают спокойно закончить задание. — Пытаешься сказать, что я не хочу работать?       — А ты хочешь сказать, что я не прав?       — Хочу сказать, чтобы ты шёл куда подальше, но я при исполнении, — Джерри наливает себе кофе, продолжает сердито хмуриться, уязвленный моим замечанием.       — Кажется, немного совести у тебя всё же завалялось, — я с задумчивым видом смотрю мимо нового напарника. — Невесть что, но будем работать с тем, что есть.       — Не понимаю, к чему ты клонишь, — выражение лица его сменяется абсолютно невинным, брови приподнимаются для большей убедительности. — Если о том, что кофе так себе, то да, действительно жалко, что приходится работать с ним.       — Есть в этом офисе кое-что и похуже кофе, — захватив и себе чашку, я по пятам следую за Джерардом, когда он возвращается на место.       — Согласен, давненько пора сделать ремонт в комнате для допросов, и стулья скрипучие неплохо было бы заменить…       — Нет, приятель, ты не уловил мою мысль, — отрицательно качаю головой.       — Ты точно пытаешься мне что-то сказать, — Джерри шумно ставит чашку на стол и рывком садится на стул, чтобы показать, что мои игры не слишком ему нравятся. Понимает, о чём я, но не хочет признавать.       — Ну давай поиграем в детектива, если не понял, — пожимаю плечами с преувеличенным безразличием, чтобы позлить Джерри ещё немного. Раз уж мне придётся мучиться, работая с ним, и выполнять почти всё самому, пусть он хоть немного пострадает тоже.       — Да пошёл ты со своими детективами, Зандр, — он смеётся и поворачивается на стуле к своему столу, чтобы начать делать вид, что работает.       — Я думал, дольше продержишься, — с разочарованным вздохом отворачиваюсь к своему столу, где меня ждёт открытая папка с делом об убийстве Кристофера Мюллера.       Харрис. Второй подозреваемый. Соучастие. Молчание Смита.       Если бы не деятельный сосед Харриса, я бы снова оказался в тупике без возможности сдвинуться с места. Для розыска недостаточно моих предположений и косвенных данных, и остаётся только надеяться, что Люк вернётся в город в ближайшее время или возьмёт, наконец, трубку. Ведь он не может знать, что я о чём-то догадываюсь?       Только бы Смит звонил адвокату. Не кузену. Адвокату.       Пока все мои мысли заняты попытками успокоить дрожь под сердцем, кофе остывает, испаряется, сжимается. Отвлекаясь от мантр о том, что с Сандерсом всё получится, я смотрю на незаметно отпитый атмосферой кофе.       — Нужно что-то делать, — говорю сам себе перед тем, как потянуться к телефону, который в ту же секунду завибрировал, сигнализируя о входящем вызове.       Сосед!       — Добрый день, детектив, — слышу в трубке.       — Здравствуйте, мистер Уайт. Надеюсь, новости у Вас тоже добрые? — нетерпеливо отвечаю я.       — Весьма. Уж не знаю, ночью он вернулся или чего-то, сам дома или как, но машина Люка стоит под окнами. Вы просили сообщить, если что увижу или как-то, вот я звоню.       С трудом проигнорировав его косноязычие, всё же улавливаю главную мысль — пора действовать.       — Спасибо за содействие. Полиция ценит Ваш вклад.       Времени и сил выслушивать все дальнейшие изъяснения «или что-то» Уайта нет, и приходится выкручиваться, чтобы вежливо закончить звонок как можно скорее. Несмотря на все мои старания, он тянет ещё почти минуту жизни, в течение которой у меня глаза периодически закатываются от нетерпения. Заметивший это Джерард ехидно улыбается и скрещивает руки на груди. Чем же ему заниматься, как не глядеть на меня, неужели работать? От его попыток уличить кого-то ещё хотя бы в том, что он не слишком вежлив со свидетелем, меня накрывает очередным приступом сильной тяги зрачков кверху. С ним и правда будет не просто.       — Не говори ничего, настроение испортишь.       В ответ на моё угрожающее покачивание указательным пальцем в его сторону, Джерри только поднимает руки, мол, сдаётся, крутит ладонями и разворачивается на кресле к своему столу.       Исполненный надежды на успех, я спешу к дому Харриса, как, кажется, уже давно никуда не спешил. Мои гонки за Смитом по полю пока что не в счёт — ещё не полностью удалось побороть желание забыть тот день вовсе.       Я стараюсь придерживаться мнения, что все воспоминания ценны. Даже самые травмирующие, болезненные или постыдные. Они дают нам опыт, шанс исправиться и не допускать зла, пусть и малого, в будущем. Если кто-то сделал больно, нужно помнить, каким был человек, чтобы не подпускать к себе таких в дальнейшем. Если обидел кого-то, нужно помнить о том, как было совестно тебе за его печаль, чтобы не позволить себе повторить это.       Но всегда наступает момент, когда хочется послать свои правила и принципы. Сдаться, бросить всё и признаться себе, что не можешь больше делать так, как решил однажды. Не хочешь. Не в силах себя заставлять.       Только вот экстремум — ещё не точка перегиба. Самые тяжелые мысли, если принять их и признать слабость, могут только укрепить и поддержать старые правила и принципы, и после своего минимума ты снова поднимешься. Они не смогут тебя сломить и заставить двигаться в ином направлении, если не решишь сделать это сам.       Когда-то я уже пытался забывать и забываться. В беспорядочных связях и табачном дыме, в алкоголе и дурных компаниях, в конфликтах и ненависти. Но куда действеннее оказалось просто принять всё, что произошло, и научиться с этим сосуществовать.       Мне не хватало мамы, но рано или поздно я обязан был прийти к тому, что должен учиться жить без её помощи. Стоило не зацикливаться на её уходе, а подумать о тех, кто пришёл вместо и был готов подпилить шипы травмы на моём сердце, которыми я так старательно всех отпугивал. Открыть дорогу чему-то более светлому и, если не просить о помощи, то хотя бы позволить меня спасти.       Теперь, умудрённый былым опытом, я очень стараюсь встречать повреждающие сердце события с распростёртыми объятиями. Как бы ни хотелось представить, что всей этой истории с ранением не было, чтобы можно было вести себя как раньше, я всё же должен быть благодарен судьбе, что пришлось это пережить.       Даже о себе нельзя знать всего сразу, пока однажды адреналин не ударит в голову. Понять других ещё сложнее, если вдруг не произойдёт что-то опасное, но не критически страшное, что заставит волноваться, но покажет скрытые мысли другого человека. Достаточно будет одного движения, одного произнесённого в полусне слова, выданного неосознанно. И лишь нужно быть внимательным, чтобы уловить эту призрачную просьбу о помощи.       Конечно, к делу эти мысли относятся слабо, но за время их жизни от рождения до последнего мига я успел добраться до дома Харриса.

***

      Люк расписывается в бумагах, не глядя в текст, и сразу же протягивает их обратно. Он вызывающе смотрит мне в глаза, чтобы показать, что не боится. С помощью напускной уверенности в себе пытается получить хоть каплю контроля над ситуацией, заиметь власть, доказать мне что-то. Но мою спокойную силу не одолеть, особенно в комнате для допросов, где преимущество очевидно.       — Выходит, с правами подозреваемый ознакомлен. Тогда обсудим подробнее Ваше отношение к делу.       — А разве там есть, что обсуждать?       — Имело ли место с Вашей стороны соучастие в краже имущества у потерпевшего Эндрю Сандерса, вашего старого знакомого, будь то подстрекательство, пособничество или организация?       — Да, как я и ответил Вам в своём доме пару часов назад, когда меня задержали.       Как сильно порой отличаются допросы. Харрис ведёт себя строго противоположно нервному и паникующему Смиту, так что меня даже начинает волновать его отстранённость. Если в прошлый раз я был раздражён в ответ на бесконечную дрожь и беспокойство исполнителя, то теперь чувствую себя спокойно со смирным соучастником.       — Будьте добры, расскажите, как всё происходило, — я постукиваю ручкой по бумаге, но больше от скуки, чем от волнения. Когда не нужно выпытывать информацию, смысл допроса теряется, и из серпантина гонки с бесконечными рисками всё превращается в банальную тропу до магазина под окном.       — Адам попросил помочь ему, когда вышел. Ни на какую работу его не брали после тюрьмы, а у меня был на примете Энди с его сбережениями и хранящейся дома ювелиркой, — подозреваемый и сам говорит со мной скучающим тоном, не излучая адреналиновых волн. — План составить было несложно, потому что я знал всё расписание и адреса. И если бы никто не прерывал Адама, он бы спокойно ушёл, не переволновался, вернул мне ключ, а дальше уж с меня спроса нет. Вроде как, план был безопасным, только кто же знал, что этот близнец существует... — Харрис пожимает плечами.       — Допустим, — хочется зевать от того, как монотонно идёт работа без сопротивления. — А почему Вы так легко и открыто мне обо всём рассказываете?       — Буду честен до конца, детектив, — он откидывается на спинку стула, потирает запястья в наручниках. — Я до последнего надеялся, что меня это не коснётся. Думал, вот если не заметят — будет отлично. Но также я пообещал себе, что, если вы с детективом Рид на меня всё же выйдете, то сделаю чистосердечное признание.       Я слежу за взглядом Харриса. Он опускает глаза, но не скрывая ложь, а размышляя о произошедшем и своих принципах.       — Это ограбление не должно было физически навредить ни одному человеку или живому существу, что уж говорить о причинении смерти, — продолжает подозреваемый, хмурясь в задумчивости. — Непредвиденно всё зашло слишком далеко, и моя вина в этом неоспорима. Поэтому я обязан принять ответственность за случившееся.       — Весьма впечатляюще, — без притворства отвечаю я. — Но остаётся главный вопрос. То, что сильнее прочего интересно и неясно. Зачем всё это нужно именно Вам? Денег Вы не получите, браслет тоже собирались продать, но только Эндрю считает Вас своим близким другом. Какой резон организовывать против него преступление?       — Зачем мне это? — Харрис усмехается. — Я думал, хотя бы Вы мне скажете.       — Что? — не могу сдержать недоумения.       — Сглупил я очень сильно, — Люк возвращается в реальность и продолжает свой рассказ, оставив мою растерянность без отклика, но всё же рассеивая её рядом последующих ответов на более ранние вопросы. — Эмоции взяли верх, так сказать. Человек я по жизни мстительный, сколько ни пытался бороться с этим, лучшее, что смог сделать — принять в себе такую черту. Раз уж жизнь оставила мазок на портрете моего создания, нужно ценить его.       — За что Вы хотели отомстить другу?       — О, я как раз к этому подбираюсь, — молодой человек кладёт руки на стол, не имея возможности принять достаточно закрытую позу из-за наручников. Теперь разговор доставляет ему дискомфорт. — Тот браслет был важен не как дорогое украшение. Это символ. Думаю, вы понимаете, каково это.       И снова я почему-то должен их всех понимать.       — Он заказал его для девушки, это правда. Но только малая часть правды, — Люк шумно сглатывает и сильно сжимает челюсти, собираясь с духом для дальнейшего рассказа, и моя скука отступает. — Энди хотел извиниться. Он быстро добился её внимания, но также быстро потерял интерес. Переспал с ней и не позвонил, на её вызовы не отвечал, и дальше в том же роде. Это всегда проходит по одной схеме.       — А какое отношение к этому имеете Вы, даже если другой человек поступил неправильно?       — Дело в том, что она волновала меня задолго до знакомства с ним. Раз мы с Энди дружили и были близки, он знал о моём влечении достаточно и вполне понимал, что я сильно переживал, не способный заговорить с ней. И это его не остановило, извечная драма друзей. Ведь часто так бывает, что тебе нравится та, которой больше по душе твой друг, — Харрис вздыхает. — Впрочем, так мы подошли к концу истории. Если бы я не был мстительным, о чём, кажется, уже упомянул, может, всё бы было хорошо с братом Эндрю. Предвосхищая Ваш вопрос, да, детектив, я сильно себя виню. Поэтому готов понести даже строгое наказание.       Этот вопрос я задавать не собирался, но всё же приятно услышать ответ.       Допрос впервые за долгое время закончился для меня на приятной ноте. Несмотря на то, что Харрис оказался виноват, его спокойствие и принятие радовали, а искренний рассказ о мотивах и чувствах впервые заставил меня захотеть понять. Они всегда говорят, что я должен их понимать, но раньше не было даже желания, а теперь… Что-то в этом деле заставляет стать чуточку сентиментальнее, с этим спорить нет смысла.       На выходе из комнаты для допроса меня уже поджидает Джерард с довольной улыбочкой.       — Выходит, в одной лодочке теперь плаваем, Зандр? — он безобидно толкает меня в бок локтём.       — Получается так, Джед, — сухо отвечаю, уставившись в бумаги. Если я работаю, то всё внимание в работе, и поползновения напарника отвлечь меня от дел не увенчиваются успехом.       — Утром ты повеселее был. Что там, буйный попался? Или про маму что плохое сказал?       — Попался нормальный, маму не трогай, и я всё ещё весёлый, просто занят делом, — не поднимая глаз на мужчину, говорю я по пути к рабочему месту.       — Занят делом? Глянь, какой недотрога, — дразнится Джерард, усаживаясь за соседний с моим стол.       — Представь себе, — из вежливости и ради забавы откладываю на стол папку и поворачиваюсь к напарнику. — А ты, хочешь сказать, ничем не занят?       — А я свои дела сделал, ты на меня не наезжай, — мужчина довольно хлопает ладонью по закрытой папке на столешнице, освещенной с монитора цветами пикселей картинки с каким-то человекоподобным существом зебриного окраса в лётной куртке.       — Действительно, чего это я… Сделал дело — можно и на фурри посмотреть…       — Так, не трожь-ка Августа, — Джерард отрывает руку от стола, чтобы пригрозить мне пальцем, и я улавливаю момент, чтобы стащить с его стола тонкую папку с делом. — Зандр, ты чего творишь? А ну не дури.       — Да ладно тебе, час прошёл с обеда, ещё успеешь отдохнуть, когда семь раз будешь варить кофе.       Пока все возмущения сбрасываются в беззвучный режим, я невозмутимо направляюсь с добытой папкой к кабинету шефа. Когда я возвращаюсь оттуда с новой, напарник пилит меня взглядом, от усердия плотно сжимая губы.       — Не дуйся. Август переживёт твоё недолгое отсутствие, — издевательски похлопываю его по плечу, предоставляя новую, почти пустую папочку, его вниманию.       — Ты нравишься мне всё меньше, Зандр, — мужчина качает головой и подносит к губам чашку свежесваренного кофе.       Учитывая, что моё отсутствие длилось не дольше, чем обычный отход Джерри к кофеварке, можно предположить, что он поторопился на этот раз. А если заметить, что и на моём столе ждёт горячий напиток…       — Знаешь, а ты, напротив, перестаешь раздражать, Джед.