Поэт и пошлость

— Нисколько не удивительно, — сказала Констанс, когда он между делом, скорее в шутку, чем всерьез, пожаловался ей, что одинок и одиночество уже несколько обременительно для его организма. На свою беду, он не мог просто подобрать на улице какого-нибудь парнишку из простых, заплатить и получить желаемое. Некоторые друзья, видя, что он заводит романы исключительно с молодыми людьми из хорошего общества и ни при каких обстоятельствах не опускает взора чуть ниже по социальной лестнице, обвиняли его в снобизме и классовых предрассудках, что, разумеется, было совершенной чушью. Напротив, Зигфрид уважал рабочий класс и именно поэтому отказывался использовать его представителей подобным образом. Это можно было если не оправдать, то извинить лишь в случае таких оторванных от жизни отшельников вроде Форстера*, которые не то что из дома боялись выйти, но даже в собственной квартире за пределами кабинета начинали чувствовать себя неуверенно. Для них единственной альтернативой товарно-денежным отношениям со всякими шоферами и грузчиками было бы полное воздержание, а Зигфрид, при всем своем максимализме, не мог требовать от человечества таких духовных подвигов. Сам он, однако, без особых затруднений завязывал отношения с равными себе. У него была не самая худшая внешность, высокий рост и отличная спортивная форма, литературная известность, а также, что немаловажно, Военный крест. Пусть Зигфрид больше не гордился им и никогда не носил его**, но он прекрасно понимал, что еще со времен Спарты юношей восхищает героическое военное прошлое их возлюбленных, и никуда от этого не деться, это своего рода инстинкт. Можно произносить какие угодно антивоенные проповеди, и с вами даже будут соглашаться, но потом в постели все равно станут с восхищением изучать ваши шрамы и выспрашивать историю каждого. — Тебе ведь, как обычно, нужно что-то особенное? — продолжала Констанс. — Чтобы имел блестящее образование, прогрессивные политические взгляды, был известным писателем, художником или хоть героем войны? Словом, чтобы был титан духа и при этом невозможный красавец, желательно, не старше двадцати пяти лет? Странно не то, что ты сейчас вешаешься от одиночества, а то, что раньше ты умудрялся кого-то себе находить, с твоими-то запросами. — На самом деле, — улыбнулся Зигфрид, — я сыт по горло титанами духа. Сейчас мне, наоборот, хочется простых радостей. Меня вполне устроит просто невозможный красавец не старше двадцати пяти лет. Остальные пункты факультативны. — И в чем тогда сложность? — удивилась Констанс. — Этого добра везде полно. — Ты же знаешь, я никогда не умел заводить знакомства, — Зигфрид неопределенно пожал плечом. Он и правда не знакомился ни с кем, имея в виду, что вот это будет его любовник. Все начиналось с случайной встречи и взаимной симпатии, которая могла превратиться в дружбу, или нечто большее, или вовсе угаснуть — спонтанный процесс, который он никогда не пытался регулировать или форсировать. — Ах, бедный мой, — Констанс запустила пальцы в его волосы и слегка растрепала. Мало кто мог позволить себе такую фамильярность по отношению к нему, но актеры — публика удивительно непринужденная в своих телесных проявлениях. Они могут и обнять, и поцеловать, и погладить по голове, и все это так мило и запросто, что вы даже в глубине души не возражаете. — Я тебя спасу. У меня уже есть на примете две-три кандидатуры, а если я хорошо подумаю, то подберу и двадцать-тридцать. Какие тебе нравятся? — Оставь, — поморщился Зигфрид. В душе он немного стеснялся — тщательно скрывая это смущение, порожденное предрассудками, — обсуждать свои похождения с мальчиками, какими бы свободомыслящими ни были собеседники. — Блондины или брюнеты? — настаивала Констанс, тормоша его. — Брюнеты, — нехотя признался Зигфрид. — Рост? — Неважно. — Зигфрид собирался быть лаконичным и ограничиться этим неопределенным ответом, но потом испугался, что Констанс от широты души подсунет ему какого-нибудь человека-гору, и решил внести необходимые пояснения: — Но здоровяки — это не мое. Даже если он высокий, то пусть будет стройным и, в общем, изящным. — Дорогой мой, у меня есть ровно то, что ты ищешь. Актер, невероятно талантливый мальчик, большая умница, начитан, всего двадцать лет, стройный как кипарис, прелестные глаза… Ах, сейчас я тебе покажу. Констанс принялась рыться в папках на письменном столе (дело происходило у нее дома, в кабинете, совмещенном с библиотекой, где они с Зигфридом любили пить чай, если были вдвоем) и наконец достала и продемонстрировала карточку. Зигфрид по-прежнему считал всю затею дурацкой, но, кинув из вежливости взгляд на фото, был вынужден признать, что попадание в самом деле практически стопроцентное. Мальчик был задумчивый, большеглазый, с узким лицом того типа, который принято называть “породистым”, с правильными, тонкими, точеными чертами. — Я приглашу вас обоих на чай, — пообещала Констанс. — Любопытно, что ты ему скажешь? “Милый, приоденься и не забудь почистить ногти. Ко мне придет очень важный и шикарный джентльмен из хорошего общества, и деньжата у него водятся…” — Нет, я скажу, что ожидаю дикого нелюдимого зануду, который настолько высокого мнения о себе, что не может даже сказать “спасибо”, когда ему хотят оказать услугу, — огрызнулась Констанс. — Но ведь ему ты дала характеристику, — заметил Зигфрид, нисколько не задетый. По большому счету, все сказанное Констанс было правдой, и он даже не считал, что это плохо. — Значит, и обо мне тоже что-то скажешь. — Ничего я ему не скажу! Просто: “Глен, душечка, мы с тобой так давно не болтали всласть. Почему бы тебе не зайти ко мне на чашку чая?” Он приходит, тут сидишь ты, я вас знакомлю, а дальше все в ваших руках. — Жаль, что ты живешь не на Кливленд-стрит***. Было бы уместно. — Ты болван. Именно так люди и знакомятся, когда ищут простых радостей. Поверь мне, я знаю о простых радостях все, а ты — ничего, поэтому изволь заткнуться и делать то, что тебе сказано. Констанс не стала тянуть и вечером того же дня позвонила Зигфриду и известила, что чаепитие состоится завтра. Зигфрид поупирался еще немного, но не всерьез. Это ведь ни к чему его не обязывало. Он приехал без четверти четыре. Юный Глен пока не пожаловал. — Ты подобрала запасного кандидата, чтобы у меня был выбор? — с подозрением осведомился Зигфрид, глядя на сервировочный столик, на котором дожидались четыре чайных прибора, а не три. — Дело в том, — со вздохом созналась Констанс, — что придет еще Айвор. Зигфрид схватился за голову. — Нет. Ради всего святого, нет. Я из-за него почти перестал выходить из дома. — Дорогой, прости, что я тебе не сказала сразу, но ведь ты бы иначе не пришел, правда же? Я знаю, как ты к нему относишься, хоть и ума не приложу, что он тебе сделал, но поверь, его присутствие сегодня совершенно необходимо. Иначе мне не удалось бы заманить сюда Глена. Он везде ходит только за Айвором. Если уж начистоту, я нахожу, милый, что Глена нужно спасать, и в этом у меня особая надежда на тебя. Я рассчитываю, что, познакомившись с тобой, он поймет, что на Айворе свет клином не сошелся. Зигфрид молча хмурился, не в силах поверить, что его действительно втягивают в такую пошлую любовную драму. — Я не вижу, — продолжала Констанс, — кто еще, кроме тебя, обладал бы достаточной силой характера, чтобы вытащить Глена из этого… этого… словом, из этой связи, в которой он просто гибнет. Я тебе уже говорила, что он очень талантлив, но он совершеннейший самоучка, и ему нужно учиться и много работать, по-настоящему пахать, до кровавого пота. Но он забросил все и живет одним Айвором. Если ты вправишь ему мозги, то спасешь для сцены, а может, и не только для сцены. Все ясно, со стороны Констанс это было не просто сводничество, а высокая миссия. Спасибо, но нет. Зигфрид, разумеется, никого спасать не собирался. Он решил, что выберет удобный момент, чтобы не быть слишком грубым, и уйдет. — А что Айвор? Он хотя бы догадывается о твоем грандиозном плане? — Я не обсуждала это с ним, — призналась Констанс, — но уверена, что он будет только признателен, потому что… А впрочем, ты сам все увидишь прямо сейчас. Это, кажется, кто-то из них, — она перебила саму себя, услышав за окном шум подъехавшего автомобиля. Это оказались оба сразу. Заняв наблюдательную позицию у окна, Зигфрид увидел, как из такси царственно выплыл Айвор Новелло. Шляпа с перьями, длиннейший шелковый шарф цвета павлиньего шлейфа, лавандовые перчатки, трость с рукоятью из чего-то блестящего, сияющего на солнце, похожего на хрусталь. Следующий за ним молодой человек, одетый без затей и с элегантной простотой, стало быть, являлся Гленом. Шляпа скрывала лицо, но приталенное пальто подчеркивало прекрасную, легкую юношескую фигуру. Можно было бы и спасти его, но утопающий погибал в выгребной яме, и Зигфрид не был уверен, что сумеет преодолеть свою брезгливость. Вот они поднялись, позвонили в дверь и были встречены горничной, которая затем ввела их в гостиную. Сначала в дверь ворвалась волна удушающего аромата духов, в котором приторно-сладкие цветочные ноты сочетались с запахом зеленой травы, но не свежескошенной, а такой, которая долго лежит и уже начала загнивать. Затем появился Айвор, который хотел было поздороваться с Констанс, но вместо этого чуть ли не уткнулся носом ей в грудь: — Какая потрясающая брошь! Это Lalique? — Я рада, что тебе понравилась моя брошь, милый, но неужели она настолько интереснее меня самой, что ты не хочешь на меня даже взглянуть? — Да чего я у тебя не видел, скажи на милость? — ответил Айвор с абсолютным пренебрежением, но тут же засмеялся, сжал Констанс в объятиях и принялся беспорядочно покрывать поцелуями, как это делают любовники в кино, повторяя: — Дорогая, дорогая, дорогая! — а она, подыгрывая, откинулась назад в его объятиях. Глен наблюдал за ними с отчаянием, почти с ненавистью, будто принял всерьез эту игру и подозревал, что Айвор способен воспылать страстью к леди, годящейся ему в матери. Констанс это заметила и спросила с беспокойством: — Что такое, малыш? — Ничего, — с несчастным видом ответил Глен. Голос у него был приятный и мягкий. — Добрый день, мадам Колльер. — Рада тебя видеть, дорогуша, — Констанс расцеловала его в обе щеки. Зигфриду и Айвору тоже полагалось поздороваться, но они проделали это в более сдержанной манере. Раньше Айвор пытался при встречах фамильярничать и ломаться, но каждый раз получал надлежащий отлуп и в конце концов усвоил: здесь ему не рады и даже во имя вежливости не будут делать вид, будто рады. Сейчас он кивнул Зигфриду издалека коротко, почти боязливо и сразу же заинтересовался убранством гостиной. Констанс представила Зигфриду Глена. Мальчик был в самом деле очень красивый, и это была настоящая, одухотворенная, трагическая красота, но даже если бы Зигфрид всерьез рассчитывал на что-то с ним, то оставил бы всякие надежды в эту самую минуту. Слова Констанс: “Это Зигфрид Сассун, поэт”, — не вызвали у юноши даже притворного вежливого интереса. Впрочем, Зигфрид не был уязвлен, прекрасно понимая, что если бы на его месте оказался сам Шекспир, поднявшийся из могилы, чтобы пожать руку юного Глена, это не произвело бы большего впечатления. Глен пробормотал бы: “Большая честь познакомиться с вами, мистер Шекспир”, — и продолжал зачарованно следить глазами за Айвором, ибо было очевидно, что кроме Айвора для него никого не существует, а Констанс и Зигфрид — не более чем тени, едва различимые по углам. Да, это был очень тяжелый случай, но помочь здесь мог не Зигфрид, а разве что команда толковых, прогрессивных, вооруженных всеми новейшими идеями психиатров. За чаем Констанс, как могла, старалась сделать Глена основной темой разговора и расспрашивала его о том, где он играл и где собирается играть, но ей в конечном итоге приходилось самой отвечать на собственные вопросы, потому что Глен был едва в силах произносить слова. Айвор полулежал в шезлонге и курил одну за другой сигареты с запахом гвоздики, ягод и еще чего-то парфюмерного, к которым его юный раб благоговейно подносил зажженные спички. Одна его рука томно свесилась с шезлонга, и Глен, сидевший рядом на низком пуфике, все время норовил ее сцапать. Мозги у несчастного, как видно, совсем спеклись от страсти, и он едва ли отдавал себе отчет в том, как выглядит со стороны такое поведение и что не стоит настолько увлекаться нежностями даже в самой понимающей компании. Айвор несколько раз с раздражением отнимал руку, но Глен настойчиво ловил ее снова, и в конце концов Айвор смирился и позволил держать себя за руку, и тогда Глен полностью погрузился в радости обладания маленькой, но несомненно принадлежавшей ему частичкой божества. Ничего не скажешь, это была красивая ухоженная рука, которой наверняка приятно касаться. Пахнущая духами у запястья, тонкая, узкая, с длинными пальцами. “Пальцы музыканта” — сказал бы кто-то, и это была бы мало того, что жуткая банальность, так еще и неправда. Зигфрид любил музыку, с детства был окружен музыкантами — настоящими музыкантами, не такими, как Айвор, и мог засвидетельствовать: пальцы у них вовсе не красивые, часто даже страшные, массивные, толстые, какие-то сучковатые, потому что музыканты их постоянно нагружают, как атлеты нагружают мускулы. У Айвора были пальцы бездельника и прожигателя жизни — тонкие, лилейные, унизанные кольцами, с удлиненными и заостренными полированными ногтями. Ногти, кстати, были, несмотря на все косметические ухищрения, отчетливо желтые, но если смолить столько, сколько Айвор, то не только ногти — весь пожелтеешь от никотина. Глена желтизна ногтей не отвращала. Он сгибал и разгибал пальцы, переплетал их со своими, снимал кольца и менял их местами, образуя новые сочетания и подолгу любуясь ими. Смотреть на это было противно и неловко. Даже сам Айвор чувствовал себя немного не в своей тарелке, и Зигфрид довольно быстро понял, что имела в виду Констанс, когда сказала, что Айвор будет только признателен, если его избавить от Глена. По глубокой усталости в его глазах и неуловимо раздраженному тону, которым он обращался к несчастному Глену, было очевидно, что его-то чувства давно отгорели, если они когда-нибудь вообще выходили за пределы мимолетного интереса. Он пока еще сносил Гленово внимание — не из гуманизма, разумеется, и не из чувства ответственности перед совращенным юношей (Зигфрид не сомневался, что это Айвор завлек Глена, у которого, скорее всего, это вообще был первый опыт такого рода — по крайней мере, во взрослой жизни, в школе-то чего только не бывает). Просто такие типы всегда выбирают путь наименьшего сопротивления. Подлинной чуткости и какого-либо эмоционального интеллекта у Айвора было не больше, чем у соснового полена, но даже он наверняка понимал, что Глен находится на грани и если его довести, то выйдет громкая и неприятная история, которая заставит волноваться, вступать в тягостные объяснения и может, боже упаси, на какое-то время помешать Айвору спокойно думать о брошах Lalique и о лавандовых перчатках. Этого он хотел избежать по мере возможности, но если Глен его допечет, то даже такое ленивое и беспечное существо, как Айвор, способно собраться и принять меры. Интересно все же, как угораздило Глена так сильно влюбиться в это ничтожество? У Зигфрида иногда спрашивали, что ему сделал Айвор, чтобы заслужить такую стойкую неприязнь. Правда состояла в том, что Айвор просто был воплощением абсолютной, непроходимой, дремучей пошлости и нищеты духа. И ладно бы, он существовал где-то в другом кругу, тогда Зигфрид вовсе не думал бы о нем, мало ли их таких ломается на подмостках, сочиняет и распевает песенки для патефонных пластинок и фотографируется для однообразных открыток, которые потом выставляют в газетных киосках или вкладывают в сигаретные пачки. Ради бога, и такие нужны в этом мире. Наверное. Но Айвору каким-то чудом удалось пролезть в круги, в которых вращался Зигфрид, и многие люди, которых Зигфрид любил и уважал, ценили Айвора непонятно, за что, но исключительно высоко. Эдди Марш обожал его и считал гением, а когда Зигфрид интересовался, почему же этот гений до сих пор не породил ничего, кроме нескольких дюжин глупейших песенок, отвечал: “Ему ведь надо как-то зарабатывать на жизнь”. Констанс тоже носилась с Айвором, и, видно, даже печальная история Глена не открыла ей глаза и не заставила увидеть, с кем она имеет дело. Из-за многочисленных общих друзей Айвор постоянно оказывался там же, где и Зигфрид, и раздражал гораздо сильнее, чем если бы просто оставался лично не знакомым ему автором “Пускай в домах горит очаг”****, хотя за одну эту песню, по правде, его стоило бы расстрелять. Война способствовала созданию множества низкопробных произведений в самых разных жанрах, но Айвор сочинил поистине самое гнусное из них, самое блевотное, самое пустое и бессмысленное, одновременно официозно-патриотическое и фальшиво-сентиментальное и потому, разумеется, самое популярное, звучавшее из каждого гребаного патефона в каждой гребаной траншее, — и, таким образом, начал отравлять жизнь Зигфрида еще на фронте. Но что, что, ради Бога, находят в нем Констанс, Эдди, да и этот Глен? Он ведь был умным, чутким, восприимчивым мальчиком, по своему развитию стоявшим неизмеримо выше Айвора. Сама его способность самозабвенно любить, пусть даже недостойный объект, свидетельствовала о прекрасной душе. Он играл — пока еще небольшие роли, но все же — в пьесах Чехова, Стриндберга, Ибсена. Актер без солидного внутреннего багажа не справился бы с таким репертуаром. И вот — пожалуйста. Что произошло? Что так ослепило его и контузило? Неужели одна только красота? Неприязнь не мешала Зигфриду признавать, что Айвор фантастически красив. Поистине чудовищная несправедливость состояла в том, что вся эта жуткая мишура, вся эта гниль и плесень лепились на такую изысканную форму. На Зигфрида, впрочем, ослепительная наружность Айвора не действовала, красота без внутреннего наполнения была не способна взволновать его, но, возможно, легко рассуждать так в тридцать восемь лет, а будь ему двадцать, как Глену?.. Айвор не лишен поверхностного шарма, эта его утомленная ласковость, порочный взгляд непроницаемо темных глаз из-под полуопущенных ресниц, нарочито застенчивые улыбки, надо думать, действуют на кого-то. Зигфрид не особенно интересовался, но даже до него долетали слухи о том, что Айвор опять разбил чье-то сердце. Настоящим роковым сердцеедом он не казался, скорее — просто патологическим потаскуном, но вот же Глен — подлинная жертва, истекающая кровью. — Это правда, что ты скоро будешь играть Левборга*****, Глен? — Констанс упорно пытала своего гостя. — Не знаю… — пробормотал Глен. — Как это “не знаю”?! Это же такой шанс, дорогой! Ты должен драться за него зубами и когтями! — Но это в Оксфорде… — Ну и что? Оксфорд — не такое уж плохое место для того, чтобы начать. “Но в Оксфорде нет Айвора, неужели непонятно?” — устало подумал Зигфрид, поднялся из-за стола и пересел за фортепиано. Играл он по-любительски и без претензий, но ему хотелось как-то отгородиться от этих троих. Он и так уже отдал всей ситуации слишком много своего внимания. Айвор то, Айвор се. Если бы дело происходило в кабинете Констанс, Зигфрид взял бы с полки книгу, но в этот раз она устроила чаепитие как положено — в гостиной, и ему оставалось только фортепиано. Ха-ха, не тут-то было. Зигфрид едва успел взять несколько аккордов наобум, как со спины его накрыла волна сладко-травянистого парфюма и сигаретного дыма. “О нет, — подумал Зигфрид, — сгинь”. Но Айвор уже непринужденно облокотился об инструмент. Вдобавок ко всем прочим своим замечательным качествам, он был несносно общителен, и у него никак не укладывалось в голове, что кто-то действительно может не быть счастлив в его обществе. В нем было что-то от испорченного ребенка, который лезет ко взрослым, даже если знает, что мешает. Похоже, Зигфрид преждевременно порадовался, что Айвор сделал выводы по итогам своих предыдущих попыток пообщаться, когда его безжалостно и грубо отшивали, и будет теперь держаться подальше. Он терпел, сколько мог, но все же не выдержал и полез. Странно было другое. С немалым удивлением Зигфрид обнаружил, что выход Айвора не вызывает в нем привычного и ожидаемого прилива отвращения. Забавно все-таки, как меняется наша собственная оптика, если рядом на кого-то смотрят влюбленными глазами. Несомненно, это только благодаря Глену, в ореоле его обожания Айвор почти не раздражал, даже, скорее, интриговал. Вместо того, чтобы без церемоний послать его погулять, как это у них происходило обычно, Зигфрид просто ждал, что будет дальше. — Вы неправильно ставите руку, — сообщил Айвор. — Н-да? А как надо? — отозвался Зигфрид. Кажется, это была самая любезная фраза, которую он сказал Айвору за все время их знакомства. — Надо скруглить кисть, — Айвор наклонился, его гладкая, матовая от пудры щека, почти коснулась щеки Зигфрида, и тот сначала решил, что Айвор сейчас возьмет его руку и покажет, но нет, он просто опустил свою пятерню рядом на клавиши — не плоско, как это делал Зигфрид, а с чуть согнутыми пальцами. — Вот так. Зигфрид честно попробовал и пожаловался: — Но это неудобно. — Просто непривычно. В действительности, это самое естественное положение. Ваша рука не устает, запястье нагружается меньше, пальцы подвижнее. Когда я только учился играть — я был совсем маленьким, — моя мама — это она меня учила — говорила: “Не проваливай кисти. Представь, что ты держишь в обеих ручках шарики”. — Шарики, значит, полагается держать… — многозначительно протянул Зигфрид, не удержавшись. — Вы заставляете меня краснеть… — вздохнул Айвор, рисуя пальцем сердечки на пыльной крышке фортепиано. Горничная Констанс к своим обязанностям относилась без лишнего увлечения. Подошел Глен и привалился к инструменту с другой стороны. — Хорошо проводишь время? — с вызовом осведомился он у Айвора. — Не беспокойся, милый, мне всегда хорошо, — Айвор щелчком стряхнул с лацкана невидимую пылинку. — Но почему ты бросил Констанс? Это невежливо. Иди сейчас же к ней. — А ты почему не хочешь пойти к ней? — Так вышло, что Зигфриду понадобился урок музыки. Иди скорее к Констанс, Глен. Это ужасно некрасиво — она хозяйка, а мы все ее бросили. Глен молча сверлил его горящим взором, и Айвор прибавил с некоторым нажимом: — Глен. Пожалуйста. Будь умницей и сделай это для меня. — Я уже столько всего сделал для тебя, — прошептал Глен. — Почему ты не можешь… не можешь... Айвор с безграничной тоской во взгляде ждал продолжения, но не дождался. Глен сморгнул слезы с глаз, развернулся на каблуках и направился к чайному столику, где Констанс напряженно приглядывалась к группе у фортепиано, пытаясь определить расстановку сил. Айвор с облегчением выдохнул и обмахнулся нотным листом. — Когда же вы наконец наиграетесь и отпустите бедного пленника? — сухо поинтересовался Зигфрид и тут же разозлился сам на себя. Ведь он не собирался вовлекаться в эту любовную драму. — Не поверите, но я давно уже открыл двери темницы, — с раздражением ответил Айвор, — потом подсветил их софитами, чтобы было лучше видно, потом поставил там симпатичный маленький оркестр. Но пленник все сидит и уходить не торопится. Вообще, все уже выглядит так, будто это я у него в плену. Я просто не знаю, что еще тут можно сделать. — Всегда можно взять и проводить его на выход, оставив церемонии. — Ага, я как-то раз проводил одного, а он выпил цианистый калий, отправив мне перед тем ужасное письмо, а я его прочитал, я ведь не знал, что он сделал. Он мне до сих пор иногда снится, — Айвор поежился. — После того случая я стараюсь быть со всеми нежным и вечно надеюсь, что мы все-таки придем к чему-нибудь, приемлемому для обоих. Ведь чаще всего получается. Мало кто, на самом деле, оказывается таким трудным, как Глен. Беда в том, что это невозможно предугадать заранее. Вот бы мне научиться как-то определять, с кем будут проблемы, а с кем нет. Зигфрид мрачно покачал головой, впечатленный этой неожиданной исповедью. — Если кто-то выпил цианистый калий, — сказал он, — то это его, и только его решение. Вы здесь ни при чем и никак не можете за это отвечать. — Вы правда так думаете? — взволнованно спросил Айвор. — Что я не виноват? — Мне не нравится слово “вина”. Я предпочитаю другое — “ответственность”. Вы, безусловно, несете ответственность за свое собственное поведение. Например, за то, что вступили в любовную связь из легкомысленных побуждений, не подумав, что можете причинить кому-то боль. Вы могли бы этого не делать — но вы сделали и за это отвечаете. Однако вы никак не можете повлиять на то, что предпримет второй участник истории. Он может не захотеть жить — а может преодолеть свое несчастье, снова обрести смысл существования и всю оставшуюся жизнь ненавидеть и презирать вас. Мы не знаем, как поступит Глен, и не можем управлять им. Но вы можете управлять собой и принять ответственное решение — покончить с этой историей. Это будет правильно на данном этапе, хотя, разумеется, еще правильнее было бы вообще ее не начинать. — Это все очень мудро и серьезно, — кисло сказал Айвор, — но на деле так сложно, вы себе не представляете. Я, допустим, говорю: “Прости, но я не люблю тебя”. А он отвечает что-нибудь вроде: “Но ты меня еще полюбишь, дай мне только шанс”. Или: “На самом деле ты любишь меня, просто сам этого еще не понял”. Или еще какую-нибудь чушь. — То есть, он живет иллюзиями, и вы поддерживаете эти иллюзии, боясь, как бы он не натворил дел. Тщетно пытаетесь предотвратить его поступки, вместо того чтобы совершать собственные. Говорите: “Я не люблю тебя”, но позволяете ему ходить по пятам, а то как бы чего не вышло. Вопиющая трусость и безответственность. Прекратите это немедленно. Дайте ему понять, что все кончено. Не на словах, а на деле. — Но как, как? — Ей-богу, вы должны знать больше способов, чем я. Мне приходит на ум только один. Зигфрид коротко оглянулся через плечо в ту сторону, где стоял чайный столик и где все еще сидели Констанс и Глен. Последний явно не воспринимал ни слова из того, что говорила ему Констанс, и никак не участвовал в разговоре. Все его внимание было сосредоточено только на том, что происходило за фортепиано. Он вцепился в подлокотники кресла, будто боялся, что иначе сорвется с места и ринется оттаскивать Айвора от Зигфрида. Откуда ему было догадаться, что Зигфрид читает Айвору лекцию? Он был уверен, что двое за фортепиано заняты разнузданным флиртом и ничем больше. — Он дико ревнует вас ко мне, — сказал Зигфрид. — О, не принимайте на свой счет, — поморщился Айвор. — Он к каждому столбу меня ревнует. — Ну так воспользуйтесь этим. Что, если мы с вами уйдем сейчас вместе? Это разрушит его иллюзии, и, я вас уверяю, такого он уже не простит. — Вы действительно хотите уйти со мной вместе? — осторожно спросил Айвор. Зигфрид слегка пожал плечами. — Я как раз собирался попрощаться. Мне вовсе не трудно захватить с собой и вас. — А если Глен побежит за нами и устроит сцену? Вы к этому готовы? — Хорошо, мы уйдем так, чтобы он не увидел. Попросим Констанс отвлечь его, а сами сбежим. Так будет еще циничнее — и еще полезнее для Глена. Отрезвит его сразу. Констанс оставила несчастного Глена и решительно пересекла гостиную. — Зигфрид, прости, но можно тебя на два слова? — С удовольствием, — улыбнулся Зигфрид. — Я и сам как раз хотел умыкнуть тебя на два слова. Они вышли в смежную комнату — тот самый кабинет. — Ты выбрал довольно странный способ понравиться Глену, — сообщила Констанс. Зигфрид развел руками. — Не то чтобы это было одной из моих целей в жизни. — Так он тебе совсем не приглянулся? — расстроилась Констанс. — Не огорчайся, дорогая, твое чаепитие в любом случае блестяще удалось. Я нашел того, кого искал, и забираю его, с твоего позволения, прямо сейчас. Констанс пошатнулась от неожиданности и принялась хватать ртом воздух. — А… А… Айвор? — Можешь считать, что я обнаружил в нем скрытые достоинства, — ухмыльнулся Зигфрид. Когда-нибудь он скажет ей правду, но сейчас не было времени объяснять. К тому же, ее потрясение было слишком забавно. — Согласись, что он в целом соответствует моему идеалу, о котором мы вчера говорили. Зигфрид вдруг подумал, что Айвор действительно отвечает списку его требований по всем пунктам, кроме разве что возраста. Ему было, должно быть, лет тридцать, но это не имело значения, потому что фигура у него была как у юноши, блестящие темно-каштановые волосы густы и шелковисты, и если кожа гладкая и нежная, разве так уж важно, что ее питает — живительные соки молодости или кольдкрем? Зигфрид вовсе не был воинствующим сторонником естественности. — Ты меня просила избавить Глена от Айвора, — напомнил он. — Я именно это и делаю. Просто зашел с другой стороны. — Тебе не кажется, что это слишком жестоко? — Горькое лекарство — самое действенное. Сейчас мы сбежим, а ты поговори с Гленом, постарайся объяснить, что все к лучшему. Думаю, он будет особенно восприимчив. Только будь добра, отвлеки его сейчас хоть на минуту. — Отвлечь? — переспросила Констанс с недовольным видом. — Он не даст нам уйти спокойно, — Зигфрид болезненно скривился. — Возможно, закатит сцену, в которой пострадает твой прекрасный интерьер. Ну, зачем нам это надо? — Ты с ума сошел, что ли? Что ты творишь? Я тебя не узнаю! Констанс совсем не понравилась новая комбинация, идущая вразрез с той, которую задумала она сама, и Зигфриду пришлось ее убеждать, но в конце концов она сдалась и позвала: — Глен, дружок, подойди сюда на минутку, помоги мне достать с полки эту книгу. Зигфрид понимал, что времени у них мало, едва ли Констанс сможет удержать Глена подле себя хотя бы несколько минут, поэтому, стоило мальчику с неудовольствием отправиться на зов, как он заглянул в гостиную и скомандовал Айвору: — Уходим! Скорее! И очень тихо. Айвор удивился (он, похоже, не ожидал, что это все затеяно всерьез), но без сопротивления последовал за Зигфридом. Они не стали ждать горничную, просто похватали с вешалок свои пальто, шляпы, трости и бросились бежать.