Критика чистого разума

Распластавшись на пуфе в гостиной и сложив лапы на пузе, как здоровая выдра, Антон лениво наблюдает за Ирой. Та сидит на диване, подавшись вперёд, к журнальному столику, и, сжав в руке тоненькую кисточку, раскрашивает картину по номерам. Там, на раскраске, какие-то цветастые пейзажи Моне... или Мане — Антон, признаться, так и не запомнил, кто из них кто, хотя Ира объясняла несколько раз — притягивают внимание своей жизнерадостной салатовостью. Если Антон правильно распознал оттенок, конечно, в чём он, впрочем, тоже не слишком уверен. Ира говорит, что раскраски помогают ей расслабиться. Антон ей, признаться, даже немного завидует, потому что сам он не представляет себя за таким занятием. Ему вообще сложно представить себя за каким-то занятием — хоть полезным, хоть нет, потому что он чувствует себя унылым прожигателем жизни. Причём, именно унылым, пассивно-бесполезным, не способным буквально ни на что, мающимся от самого себя. Возможно, ещё и отягощающего своим обществом других людей, но поскольку рядом никого, кроме Иры, нет, то только её. — Хорош я сейчас, конечно, — вслух отвечает Антон своим мыслям. — Я и раньше-то был тунеядцем, но достаточно вёртким, чтобы получать за это деньги. А сейчас я форменный тунеядец, даже не смогу при необходимости нас прокормить. Ира, не отрываясь от картины, простодушно, словно машинально, парирует: — Судя по тому, сколько ты в последнее время ешь, прокормить тебя будет не слишком сложно. Возможно, даже я с этим справлюсь. Антон фыркает: — Ты ведь понимаешь, о чём я. Ира мочит кисть в банке с водой и быстро поправляет прядку волос, выбившуюся из причёски. Антону неясно, что она думает по поводу всего происходящего, но, кажется, она не собирается его в чём-то упрекать. Наседай она, Антон стал бы обороняться, почувствовал уязвлённость своего положения, разозлился бы и на неё, и, конечно, куда больше на себя. Возможно, это заставило бы его действовать, даже если бы ничего не получилось — просто как по инерции, получив пинок. Но она ведёт себя совершенно адекватно, и это иррационально кажется Антону чем-то, что его расхолаживает, потворствует тому, чтобы и дальше плыть по течению неведомо куда и к чему. Хотя на самом деле ему так просто кажется, и от нежелания разбираться с самим собой он полагает, что ему будет проще справиться с кем-то ещё. Правда, в действительности он не сможет ни того, ни другого. То, что он это понимает, забавляет его на каком-то мазохистском уровне. — Чего бы ты хотел, Антон? — просто спрашивает Ира, выдержав паузу. — Чего ты добиваешься от самого себя и что тебя постоянно разочаровывает? Она опускает кисть в новый цвет, внимательно рассматривая, как тот впитывается. Антон считает, что это любопытно: весь концепт картин по номерам сводится к тому, что рисующий не создаёт ничего нового, просто повторяя то, что навеки стало искусством благодаря действительно талантливому художнику, но при этом процесс и результат помогают возомнить себя таким же стоящим творцом. Пусть даже это фикция, которая разрушается, стоит только немного об этом подумать. Великий творец разворачивал своё нутро, показывая, как он видит, искал цветовые решения, делал разные наброски, чтобы кто-то в последующих поколениях догадался растянуть всё, что он сделал, разложить на составные части настолько, чтобы простой обыватель смог повторить это. Словно возомнить себя богом. Если бы человеку был важен только результат, он купил бы себе копию и успокоился. Но нет, ему важен именно процесс, оттого он решился имитировать искусство, даже будучи от него несоизмеримо далеко. Создать иллюзию, словно он тоже на такое способен, словно он рядом. И всё-таки ни одна из этих копий, призванных скоротать досуг, не сможет сравниться с оригиналом, потому что система — это гораздо больше, чем сумма всех частей. Картина — это не просто серия мазков разных цветов. Именно творец привносит в этот алгоритм действий что-то, что делает картину искусством. Отсюда то, что казалось нежизнеспособным, живёт, а то, что, вроде бы, никого не привлекает, нравится. Антон ловит себя на затаённом страхе всю жизнь так и оставаться тем, кто раскрашивает картинки уже готовых шедевров по номерам, лишь тешась видимостью того, что он создаёт настоящее искусство. Арсений показывал ему эти картины, объяснял особенности каждой из них, а Антон не нашёл ничего лучше, кроме как растащить их секреты и сделать вид, что он способен так же. — Я хочу писать крутые вещи. Может быть, я бы видел в этом смысл как в деле жизни... но я боюсь думать об этом серьёзно. Просто потому что это требует много времени, требует много таланта, которым я, возможно, не обладаю. И вообще, за это, как правило, не платят. — Тебе платили, — возражает Ира. — И заплатят в будущем, потому что ты уже известен. Антон качает головой. — Это совершенно другое и написано плохо. Просто пользовалось популярностью, потому что я понимал, чего хочет толпа. Антон зависает на странной мысли, что ему было бы даже проще вернуться к плохим стихам, понимая, что они написаны некачественно, но не требуют от него усилий, чем стараться написать что-то хорошее и смотреть, как выходит полная ерунда. Это абсолютно разные уровни ожиданий от себя самого. Но что-то в душе не позволяет ему скатиться обратно, словно это предательство. Когда ты провалился в пласт понимания глубже, это сразу чувствуется, как будто ты продавил заезженный наст и оказался в мягком белом снегу. Ты уже не восстановишь эту ледяную корку, даже если привык ходить по ней раньше. — Но почему ты решил, что твоего таланта не хватает на что-то лучшее? Ира задаёт вопросы прямо: те словно напрашиваются из сказанного Антоном, и его обескураживает, что, несмотря на всю очевидность, они всё равно застают его врасплох. Он решил так, потому что много раз пробовал? Потому что, вообще-то, знает предел своих возможностей и здраво оценивает то, что выходит? Зачем она это спросила? Разве ответ здесь не так же очевиден, как вопрос? Антон встряхивает головой. Оценка своих способностей так или иначе связана с пониманием потолка, какой-то планки, выше которой забраться не получится. Творец знает свой пик? Как так получается, что при создании хорошего произведения автора настигает понимание, что он больше не прыгнет выше головы? Возможно ли знать такое заранее? Или это возможно понять только постфактум с мыслью: «Ничего лучше я уже не напишу»? Что если его пик уже давно пройден — а он не охватил и одного действительно талантливого произведения? А вдруг дальше идти уже некуда? Может, он уже прошёл часть пути, и теперь он просто... разрушит себя, разломает и сотрёт. Ложные ожидания заставляют его надеяться, что что-то лучшее, что-то более великое, вышедшее из-под его руки, ещё впереди, но, возможно, они никогда не оправдаются. Странно, что перфекционизм развился у человека, который всегда делал всё фигово. Антон рефлекторно сжимает и разжимает кулаки, раздумывая, что сказать, но не придумывает ничего лучше, чем ответить вопросом на вопрос: — Что если я внушил себе талант, просто потому что не могу ничего другого? Антон видит по глазам: Ира не понимает, что он имеет в виду, и не знает, как стыкуются эти крайности. Она ждёт объяснений и теперь, когда этот разговор уже случился, когда он сам его спровоцировал, он должен дать их. Неизвестно, кому из них они важнее. — Что если я внушил себе эту иллюзорную цель, будто я когда-то напишу гениальные стихи, хотя на самом деле во мне нет ничего, что помогло бы это сделать? И я буду годами стремиться к ней, не обладая ни единой реальной возможностью достичь? Как за какой-то выдумкой, которая была нужна мне для успокоения души, мол, смотрите, я чем-то занимаюсь, мне что-то дано, я творческий человек. Ира молчит, разглядывая свои руки — аккуратные, красивые, с бледно-розовым маникюром на ухоженных тонких пальцах. Лицо её принимает сосредоточенное, упрямое выражение, и Антону неясно, могут ли его экзистенциальные мучения спровоцировать ссору или нет. Может быть, они уже поругались. Хотя он бы не хотел говорить об этом — ни с ней, ни с кем-то ещё. Даже с Арсением. Никто из них не сможет принять всё так, как есть. Никто не знает, почему Антон ест сам себя. Даже сам Антон не хочет этого знать. Кажется, что поэты и писатели уже всё придумали, увидели самые хлёсткие и точные образы, и Антону уже нет места в этом полностью оформившемся мире. Ему ничего не осталось, кроме как жалеть, что сам он никогда так не сможет. Другие современные поэты идут по пути компиляции чужих образов, способов, рисунков, разработанных и возведённых в абсолют кем-то, с кем они никогда не сравнятся. Люди накручивают свои истины вокруг других давно известных истин — и никого этим уже не удивишь. А ему хотелось, чтобы слово было податливым, мягким, чтобы он лепил из него, как из пластилина. Он так хочет чувствовать в своих руках эту ни с чем не сравнимую власть — умение обращаться со словом так, чтобы люди замирали. По-новому. По-своему. Глядя на нахмуренную Иру, которая, кажется, не хочет больше обращать на него внимания, он вдруг выпаливает: — Как много мне нужно осознать, как долго орать в текст, чтобы кто-то сказал однажды: «Эй, да этот чел что-то смыслит»? Антон, всклокоченный, перевозбуждённый от волнения, вскакивает с места и принимается хаотично вышагивать туда-сюда, мельтеша у Иры перед глазами. Арсений бы наверняка иронично заметил, что он становится по-творчески эксцентричным. Антон не стригся достаточно давно — так давно, что волосы начали кучерявиться. Он представляет себя где-то там, в имперском прошлом, в хлопковой рубахе, со щетиной на лице, простым русским мужиком, а если и дворянином, то каким-нибудь мелким и разорившимся. Никакого Некрасова из него бы явно не вышло. Было бы ему, пишущему стихи, место в прошлом? Есть ли для него такое место в будущем? Страх, что ему нечего сказать, съедает его изнутри. Сильнее был только страх того, что он всё равно не бросает эту затею, хотя мог бы. Он продолжает осоловело плясать вокруг проблемы, не имея возможности ни решить её, ни переключиться на что-то другое. Как безумец, он истачивает себя страданием. И вместе с тем теряет безбожно много времени. Антон думает, что ни сильные, ни талантливые, ни успешные люди так не поступают. — Я ещё ни до чего не докопался, ничего не открыл, и я знаю так ничтожно мало, чтобы на что-то претендовать, но я... всё равно пытаюсь, как будто, если постоянно подпрыгивать к небу, хватая звезду, можно реально поймать звезду. А ведь я даже не уверен, действительно ли это то, что я должен делать. Ира вздыхает, и её многозначительный, понимающе-непонимающий вздох удивляет Антона даже сильнее, чем то, что она поддержала этот разговор. — Знаешь, в чём парадокс, Антон? Ты не хочешь брать на себя ответственность воспринимать поэзию как дело всей жизни, боишься, что ошибаешься. Но ты как будто не понимаешь, что на самом деле ты уже сделал свой выбор и ты никуда от неё не уйдёшь. Ты уже пишешь, уже пытаешься, ты уже состоишь из неё. Для тебя как будто сложнее просто увидеть это, чем действительно этим заниматься. Я не знаю, ты... как отец, который не уверен, готов ли завести ребёнка, хотя растит его уже пять лет. Антон замирает, как оглушённый, с чувством опаски уставившись на Иру. От неё, не имеющей никакого отношения к поэзии, никогда не пристававшей к нему с расспросами, не знающей и половины того, что с ним происходит, слышать такие вещи особенно жутко. Как будто все, кроме Антона, всё прекрасно знают и понимают, в то время как сам он продолжает ломать комедию. Антон нервно сглатывает. На его немой вопрос Ира поясняет, отведя глаза: — Это видно со стороны. Вообще, многие вещи, которые ты почему-то не хочешь в себе принимать, видны со стороны. Однако они — всё равно часть тебя. И никто не собирается за это осуждать. Но ты сможешь преуспеть в них, только если разрешишь им существовать в себе, а не закапываться заживо каждый раз, когда ты пытаешься сделать что-то. Антону хочется закричать, кинуться к ней с вопросом: «Так что же ещё ты там видишь?» Но он молчит, слыша, как сердце бьётся гораздо громче, и стараясь не выдавать нервозности, хотя, конечно, у него не выходит: он вообще не умеет скрывать эмоции, отчего все вокруг, снисходительно наблюдавшие его безумие, наделяются особыми привилегиями, приобретают власть знания, понимания, что с ним происходит, когда сам он не может или не хочет понимать ничего. Это ещё больше усугубляет нервозность. Арсений говорил нечто подобное про стихи. Он доказывал, что Антону не нужно выстраивать стену между тем, что он чувствует, и тем, что пишет, но Арсений не представлял, что на самом деле это означает для Антона... для них обоих — и это явно к лучшему. А Ира?.. Неужели Ира представляет? — Не всё так просто, — тихо отвечает Антон, садясь с ней рядом. Ему кажется, словно часть его энергии испарилась, как по щелчку, его выключило так же быстро, как включило, и теперь он всего лишь раб положения. Это уже происходит. Мы уже говорим об этом. — Но мне кажется, что ты всё равно не сможешь от этого отказаться. А так получается, что ты делаешь себя несчастным, борясь с этим, даже если на самом деле не хочешь бороться. Ира откладывает кисточку в сторону и берёт руку Антона в свои. Дышится тяжело. Ира смотрит грустно, её всегда румяные щёки кажутся бледными, и Антон, зацикленный только на себе, внезапно понимает, что и ей этот разговор даётся непросто. — Вы с Арсением больше не общаетесь? Происходящее теряет реалистичность. Его девушка — несмотря на все нюансы их взаимоотношений, но всё-таки девушка — сейчас спрашивает о подобном, и Антон, будучи самым настоящим слепцом, вдруг понимает, что ей всё известно. Этот разговор нужен даже не для того, чтобы что-то прояснить — нет, он состоялся лишь затем, чтобы Антон наконец понял, что не спрятался и не скрыл. — Нет, не общаемся. Пальцы Иры сжимаются на его запястье. Антон тупо смотрит на их руки, и это кажется ему трогательным, даже красивым, но таким, как на поздравительных открытках, а не таким, как в жизни, хотя это, чёрт подери, происходит именно в жизни, и до него с трудом доходит, что это действительно он, Антон Шастун, и она, Ирина Кузнецова, и сейчас жест сцепленных рук значит куда больше, чем за все годы их отношений. Антон даже не может представить, каково это — если бы его руку так держал Арсений, у которого, судя по крепкому рукопожатию, хватка куда сильнее. Воображение так не работает. Антон чувствует аморальность этих мыслей, особенно в такой момент, но они никуда не уходят — только теряют чёткость. — Из-за чего вы решили... перестать? Ира спрашивает неловко, и Антон знает, он чувствует, что ей страшно оттолкнуть его, сформулировать не так, нажать не туда, и ему становится ещё тяжелее от её бережного отношения. — Это я. Я прекратил. Решил, что так будет лучше. Антон весь сжимается от нового очевидного вопроса, который прозвучит безжалостно, даже несмотря на то что Ире его действительно жаль. Просто иначе быть не может. И не будет. — И стало лучше? Антон сглатывает, отворачивается и говорит куда-то в пустоту: — Нет. Он чувствует, как пальцы Иры подрагивают, и ему становится невыносимо от самого себя. Нет ничего нормального в том, что им приходится это обсуждать. Они могли бы быть счастливы, ведь, пожалуй, они действительно гармоничны вместе, и, несмотря на отсутствие страсти, их привязанность могла гореть ровным, тёплым огоньком, которого хватило бы на долгие годы спокойной совместной жизни. Они бы точно жили мирно, без истеричного обожания, но душа в душу, так, как хотели бы многие. И все были бы довольны. Но Антон сам портит всё... его природа, его существо. То, каким он не может стать. Антон никогда не думал, каким чудовищным зверством мог обернуться его поступок, если бы только Ира любила его остро, так, как любят только в молодости. Но сейчас это осознание накатывает, и Антону становится мерзко от самого себя, мерзко от того, что он такой виден, что он не заслужил ничего из того, что Ира могла ему предложить. Глупо думать, что она совершенно ничего не чувствует в этой связи — ведь так невозможно. Да, Ира не любит его так, как положено любить друг друга парню и девушке в представлении большинства, но всё-таки... всё-таки это его не оправдывает. Только сейчас Антон ясно это осознал, чувствуя, что она держит его за руку даже тогда, когда, по сути, уловила на предательстве. Антону кажется, что он сейчас заплачет. Почему-то именно этот чёртов жест, именно то, что он всё равно представил на её месте Арсения, довели его окончательно. Он предал Арсения и предал её, а всё потому что, как она и сказала, он пытался убежать от того, что всё равно не удаётся скрыть, всё равно остаётся неизменным. Оба они были умнее Антона и не заслужили того, что он с ними сделал, эгоистичный потерянный идиот. Антон не выдерживает, стискивает Иру в объятиях, уткнувшись ей в макушку и тяжело дыша. Она заслужила знать правду. — Я сбежал, потому что я понял. Я думал, что всё исправлю и что всё пройдёт. Я боялся, что он догадается. Вроде бы, он не успел. Ира гладит его по спине. — Мне очень жаль, Антон. Правда. Я догадалась, когда он пришёл сюда осенью. И когда ты разбирал книги. Ты очень меняешься рядом с ним — это правда. Даже если ты сам себе в этом не признаёшься. Антон опять теряет чувство реальности. Каково это вообще — видеть, что человек, с которым вы официально в отношениях, светится рядом с кем-то другим? Неважно, приводит ли это к каким-то иным последствиям, приводит ли к разрыву — просто сам факт. Не заметить это невозможно. Если бы с Ирой происходило что-то подобное, он бы тоже заметил. Он не знает, что бы чувствовал в этот момент, однако, кажется, ему бы всё равно было паршиво. — Ты слишком добра ко мне. Я не заслуживаю этого. Ира отстраняется, смотрит на него блестящими глазами, и Антон понимает, что не простит себе ничего из того, что сделал, даже если она его простила. Даже если она не злилась и не злится. Это всё равно отвратительно. — Прекрати. Я не хотела бы оказаться на твоём месте. С тобой происходит что-то очень... ломающее. Мне было неприятно, Антон, это правда. Было время, когда я хотела стать частью того мира, который интересовал тебя. Мне казалось, что это сблизит нас больше, и я была готова начать разбираться в том, что затронуло тебя. Но я так и не смогла попасть туда и никогда не смогу. Мы похожи в чём-то, нам друг с другом может быть хорошо, и мы оба никогда не обольщались настолько, чтобы я устраивала истерики и трепала тебе нервы из-за того, что случилось. Ты мне очень дорог, Антон, и я надеюсь, по крайней мере, что дорога тебе не меньше. Но когда пришёл Арсений, сразу стало ясно, что вы... что-то очень одинаковое, хотя казалось бы, это невозможно. У вас глаза одинаково горят от одних и тех же вещей. И я сама в этом убедилась, как и в том, что никогда не смогу попасть туда, в тот мир, который захватывает вас. Антон прижимается своим лбом к её лбу и пытается переварить всё, что только что услышал. Как же это странно и душераздирающе, что самые главные слова, терзавшие его душу, были сказаны не им самим. Не Арсением. Не кем-то ещё. Их произнесла Ира, его девушка, которая, по его же мнению, никогда не понимала, чем он живёт, и никогда не интересовалась этим. — Прости меня. Пожалуйста. Ира улыбается сквозь слёзы и тихо отвечает: — Со мной всё хорошо, Антон, правда. Сейчас я думаю, что всё правильно. Вернее, будет правильно, если ты кое-что пообещаешь. Антон нервно вздыхает, готовый, кажется, на всё, что она попросит, насколько бы ни была запредельной эта просьба. — Ты продолжишь писать, как только сможешь это сделать. Не бросишь, не сделаешь вид, будто это никогда тебя не касалось. Антон рефлекторно стискивает зубы, чувствует вину и чрезмерное удивление от того, что она опять не потребовала ничего для себя, хотя имела на это полное право. Она берёт с него слово, которое касается только его самого. Ира добавляет: — Ты боишься, что ты будешь неоригинальным, но ведь невозможно чувствовать оригинально или неоригинально. Можно только разделять или не разделять чувства, о которых пишут, можно понять или не понять их, но почувствовать точно как Антон Шастун не получится ни у кого, кроме Антона Шастуна. Сделай так, чтобы твои чувства разделили и поняли. — Обещаю.

***

После разговора с Ирой прошло несколько дней. Антон ходил, поражённый, не веря, что всё его нутро было оголено настолько, что все его страхи, боли и переживания можно было считать так точно и верно. Он чувствовал, что всё сказанное изменило его. Ира, наверное, спасла его, помогая увидеть всё в истинном свете, даже если сама не поняла этого. А истинный свет таков, что Антон Шастун — поэт. Хороший или плохой, покажет время, но это то, кем он уже себя сделал, то, что уже произошло и стало частью его жизни. Антону говорили это пятьсот раз на все лады, Антон читал об этом в книгах, десятки раз слышал от Арсения, но только сейчас, после слов Иры о том, что это очевидная реальность, он вдруг ощутил необходимость не добиться, а принять. Всё, что с ним произошло, требовало не решения, а принятия, без которого это решение не представляется возможным. Он же, воюя с ветряными мельницами, совершенно забыл, что в этой войне необходимо сначала признать в мельнице великана, а только потом хвататься за оружие. Антон сидит в своём кабинете, погружённый в полное безмолвие. Ира ушла в магазин, и пространство вокруг опять стало безжизненным. Антон закрывает глаза и откидывает голову назад. Он чувствует себя бесплотным, прозрачным, тонким. Таким, что можно через кожу увидеть каждую кость, ощупать пустоту вместо мышц и органов, смять и раскрошить, как опавший лист. Как в этой иссохшейся, рассыпчатой субстанции можно нести нечто большее? Антон глубоко дышит, ощущая, как тяжелы его веки и какой ватной становится голова. Можно представить, что каждый вдох — это новая капля, новое слово, которое стекает в будущий стих. С характерным звуком эта капля приземляется на дно сознания, образуя маленькое влажное пятно. А затем — ещё капля. Ещё. Ещё. Они падают из души, как из протёкшего крана. Может, однажды он станет наполненным, если подлатает все образовавшиеся сколы и трещины. А может?.. А может быть, участь поэта — никогда не заделать их. Может быть, он должен быть треснувшим, может, должен кровоточить или мироточить — в зависимости от того, каким он видит результат. Антон прислушивается к шуму этих капель, стараясь уловить их ритм, разгадать их причудливую музыку. Он сидит так около получаса, полностью отгородившись от мира, и, открой он глаза, упрись взглядом в стол, стену, окно, он бы не понял, что его окружает. Его уже никогда не окружили бы те же вещи. Наверное, фигура Арсения смотрелась бы под этой капелью уместно. Капли бы приземлялись ему куда-то на темечко, и Арсений разгадывал бы суть каждой из них ещё до того, как они разольются по нему освежающим холодом. Наверное, смысл Арсения в том, чтобы всю жизнь простоять под этим потоком, отделяя воды горных родников и святых источников от грязной стоковой жижи, выстоять под любым напором, какой бы силы тот ни был, как бы ни разъедал кожу солью, ни пробирал до мурашек и ни действовал на нервы своим неровным капаньем. Антону хочется, чтобы его поток был чистым и искренним. Когда Антон открывает глаза, он смотрит только на белый лист — такой же, как он сам, но теперь эта белизна его не пугает: она лишь продолжает его самого. Ему стоило прийти в себя — и он пришёл. Не вернулся, нет, он точно никогда не был здесь раньше. И Антон берёт ручку и выводит первое слово, потому что чувствует, что только теперь у него появилась возможность написать что-то новое.