Особая магия

Лето, 2000 год.       После всего произошедшего Драко Малфой мог бы вручить себе медаль. Конечно, не одну из тех, золотых, идеально выгравированных медалей ордена Мерлина первой степени, что лично новоиспеченный Министр Магии перед всем честным народом прикрепил на грудь-колесом Поттера, грудь-с-животом-Уизела и просто грудь Грейнджер. Нет, разумеется, таких почестей Драко Малфой не заслуживал. Да и не хотел.       Он думал о другой медали. Наверное, она была бы черного цвета, сделанная из придорожного камня и с надписью «Проигравший номер один».       Драко Малфой точно получил бы такую медаль, если бы их выдавали. Возможно, даже и не одну.       Первую ему вручили бы еще курсе на шестом. Когда он был достаточно слаб для того, чтобы сказать «нет», труслив, чтобы во всем признаться, напуган, чтобы рискнуть жизнью матери и отца.       Вторую ему отдали бы тогда, когда Визенгамот огласил приговор о пожизненном заключении Люциуса Малфоя в Азкабан. Или в то, что от него осталась. Повезло, что Министерство лишилось дементоров, иначе пожизненное заключение несла бы только оставшаяся оболочка Люциуса Малфоя, обвиненного как одного из главных последователей Темного Лорда во время и Первой, и Второй Магической войны. С такими обвинениями не прощают, не отпускают и не милуют. Новое руководство лишь номинально значилось в лице Кингсли Бруствера, по факту же магической Британией руководил «Орден Феникса» в лице выживших его членов, а уж их-то было не провести ложными доводами о нахождении под Империусом. Но это было даже правильно: выигравшие строят новый мир, а проигравшие расползаются по углам и смиренно ждут своей участи.       Драко Малфой ждал своей. Он мог поверить в то, что Нарциссу оправдают, что сам Великий Поттер приложит свою руку к ее освобождению. Что-что, а вот совесть была у него развита так, как никогда не был мозг. И он точно не забыл, как она его спасла. Но для себя Малфой такого не ждал. Он уже был готов провести оставшиеся дни в соседней от отца камере, постепенно переписывая все счета Малфоев на имя Нарциссы и давая поручения эльфам по содержанию Малфой Мэнора.       Ровно до той поры, пока в его жизнь не влетел вихрь с растрепанными волосами по имени Грейнджер. Она взялась за него так, как в старые времена бралась за проект по трансфигурации или зельеварению, как за лучшую возможность получить «Превосходно».       Она вгрызлась в него своими зубами и, Малфой даже не знает сколько точно раз, давала показания перед судьями, таская за собой и свои придатки — Поттера, что-то мямлящего то о случае в Выручай-комнате, то о жалящем заклятии, и Уизела, который только кивал и, казалось, разговаривать разучился вовсе. Малфой даже не хотел думать о том, сколько ей пришлось перечитать томов по законодательству Магического мира, адвокатских свитков и случаев судебной практики в мире маглов. Она даже аппарировала в Мэнор вместе с аврорами, когда те заявились провести обыск на наличие темной магии в замке. Как будто Лорд Волан-де-Морт, завтракающий в главной гостиной в течение двух лет — недостаточное свидетельство того, что темной магии тут навалом. Но неугомонная Грейнджер была неоспорима в своих доводах, которыми она ездила по ушам бедных служащих аврората. Малфою даже казалось, что обыск занял в полтора раза меньше времени, чем должен был, видимо, юнцы больше не могли выдержать приставучую, следящую за каждым их шагом, героиню войны.       И да, после такой защиты, его оправдали.       И Малфой не то чтобы был рад этому. Он бы, наверное, предпочел Азкабан чувству потерянности и полной дезориентации.       Когда ему было одиннадцать — он точно знал, что отец прав. Отец был нерушимым идеалом, тем, к чему стоит стремиться. Все его слова были априори правдой, действия — всегда верными, а похвала — стоила того, чтобы за нее бороться. Когда Драко исполнилось тринадцать — пример отца впервые стал сомнительным. Появилось то, с чем Драко мог бы поспорить, но не спорил. Когда ему исполнилось шестнадцать — идеал отца превратился в труху, в пепел, в ничто. Но была мать, и Драко должен был ее охранять, пока отец был занят лобызанием ног Темного Лорда, когда тот же Темный Лорд мог убить их всех одним движением своей руки. Драко это понимал так ясно и отчетливо, как ничего не понимал прежде.       Теперь Драко было двадцать, и у него не было ничего. Он не знал, куда идти дальше, у него не было маяка в жизни или чего-то отдаленно на него похожего. Он не выполнил того, что должен был. Свою мать он не сохранил.       Ее оправдали первой осенью после войны. Она осталась в Мэноре, слишком переживая за Драко, разбирательства по делу которого шли полным ходом. Она летала по замку в своих шифоновых платьях, как единственно светлое и любимое, что осталось после войны. Она выращивала розы и орхидеи в теплицах Мэнора, не позволяя помогать ей даже домовикам, и редко выходила в Лондон. Но послевоенной весной она все же отправилась в город, Драко даже не понял, зачем. А спустя пару часов вместо матери прилетел министерский филин с письмом, в котором сухим деловым языком говорилось о том, что Нарцисса Малфой была найдена в маггловской части Лондона, предположительно убитая Авадой Кедаврой. Кем убитая — они даже не предполагали. Она умерла за два месяца до оправдательного приговора для Драко, и этому приговору, казалось, радовалась только Минки, домовой эльф, которая нянчила Драко с детства и, казалось, не перестала это делать до сих пор. Минки благодарила добрую мисс Грейнджер, оплакивала хозяйку Нарциссу и не знала, чем помочь хозяину.       Сам Малфой в это время вешал себе на грудь третью черную медаль «за смерть матери» и ненавидел себя больше, чем когда-либо.

***

      Лето двухтысячного выдалось дождливым. Чересчур бесцветным даже для Лондона. Дожди шли, казалось, не переставая. И Драко удивлялся, почему их еще не затопило.       Удивлялся тогда, когда у него хватало на это сил.       Обычно его силы заканчивались на том, чтобы спуститься из своей комнаты в малую кухню, которую не успел опорочить собой Темный Лорд, щелкнуть пальцами и моргнуть, в ожидании завтрака, а когда тот появлялся через секунду — впихнуть в себя то, что получалось. Малфой мог бы вообще не есть — он давно перестал видеть в этом смысл, но Минки начинала плакать, а сил для того, чтобы успокаивать еще и эльфа, у него точно не было.       Забавно было то, что Добби, эльф отца, плакал исключительно от тумаков Люциуса, своих оплошностей и заслуженного самобичевания. Минки же плакала от оплошностей Драко, и никогда — от побоев. В этом была значительная разница между ним с отцом, и Драко нравилось об этом думать, ведь в остальном они были чересчур похожи.       Какая разница, какие были мотивы, если они оба служили Темному Лорду.       Какая разница, если они оба были Малфоями и лелеяли свою чистокровность, презирая грязнокровок в меру своих сил.       Какая разница, если они оба остались ни с чем, сидя по разные стороны решетки, но находясь — одинаково — взаперти.       Малфой думал об этом, когда поднимался вверх по лестнице, собираясь закрыться в своей комнате, чтобы провести там остаток ничем-не-отличающегося-от-остальных дня.       Его комната была самой просторной и самой охраняемой заклинаниями на этаже, хотя сюда уже никто не придет. Но Малфой не видел смысла снимать магию, наложенную его матерью, когда она еще была осязаемой, живой и точно-любящей своего сына.       Малфой хмыкнул. Теперь его никто не любил.       Отца можно было навещать в Азкабане — Драко знал, ему сообщали не единожды. Но он не ходил. Ему было нечего говорить отцу, и он не мог произнести слова того, что нужно было сказать. Наверное, Люциус все и так понимал — из Азкабана не было писем о том, что заключенный номер сто двенадцать хочет встретиться с сыном. Он не хотел. И Драко это устраивало.       Малфой открыл дверь и обвел глазами четыре стены. Ничего не изменилось со времени его ухода десять минут назад. Все та же кровать с изумрудным балдахином, те же серебристые, точно сшитые из тонких волос единорога, тюли, письменный стол с кипами бумаг, которые давала на обязательное изучение Грейнджер, шкаф с идеально выглаженной стараниями домовиков одеждой, которая давно стала неношеной, еще один шкаф со старыми школьными принадлежностями…       Малфой не скучал по школе. Скучают обычно по друзьям, приятным воспоминаниям, душевным моментам, а просто так не скучают. Друзья были у Поттера — они, к слову, есть до сих пор. Малфой видел, как они трутся друг около друга, будь то стены Хогвартса, коридоры Министерства, или залы суда Визенгамота. Они были постоянно рядом, а массовка им была, как будто, и не важна.       У Малфоя не было друзей. Были однокурсники, были Крэбб с Гойлом, была Пэнси, были Тео и Блейз. Пожалуй, лишь Блейз был самым близким к понятию «друг», но и то не дотягивал. Любимым развлечением Пэнси было вешаться к нему на шею и трепать языком о том, как он хорош в постели. Драко это льстило, и он даже не спорил с тем, что он, в самом деле, хорош, но вот воспринимать себя как парня Пэнси он точно не хотел.       После победы Поттера Крэбб был мертв, Гойл коротал время в Азкабане за особую любовь к «Непростительным», Пэнси поспешила выйти замуж и спрятаться за спиной высокопоставленного мужа, достаточно глупого для того, чтобы поверить в «любовь», но и достаточно богатого, чтобы купить Пэнси прощение, миллион платьев и пару домов. Блейз же устроился неплохо, отправившись во французское поместье своей матери, ведь новому закону обвинить его было не в чем: он себя не запятнал, в отличие от Малфоя, который сомневался, что когда-нибудь отмоется.       Мысли Малфоя задержались на Забини дольше, чем следовало бы. Он вспоминал, как они вместе знакомились с девчонками и быстро переводили общение в нужное им русло, как они подшучивали над достаточно тупыми Крэббом и Гойлом, как высмеивали Поттера и его компанию, как незаконно протаскивали алкоголь в гостиную и устраивали вечеринки там. Малфой, может быть, даже позволил себе предаться ностальгии, если б у него осталась хоть капля незадействованной грусти.       Он бы даже мог подозвать своего филина, Феликса, который уже прибавил в весе без полетов, но с вольными лакомствами, и отправил бы Забини что-то похожее на:       «Как жизнь, Блэйзи? Бери свою тушку и тащи в Мэнор — напьемся»       А он бы ответил за пару минут до того, как вышел бы из камина в гостиной:       «Малфой! Я думал, ты помер. Я сейчас, только перышки разглажу».       И Малфой уверен, он бы притащил с собой несколько бутылок Огдена, самой большой крепости и самой лучшей выдержки, что смог бы найти за пару минут в шкафу своей маман, даже не обращая внимание на то, что у Малфоев лучший неиссякаемый запас спиртного почти что во всей магической Британии.       И они бы напились. А наутро все стало бы легче и проще, как всегда и становилось. И Минки принесла бы две порции антипохмельного зелья, которое убрало бы ненужную головную боль и оставило бы после себя ясность мыслей и чувство ни с чем несравнимого облегчения.       Но Малфой слишком сильно не хочет никого видеть, чтобы принимать гостей, пусть даже в виде почти-друга. Ему претит сама мысль о том, что придется выслушивать соболезнования, появится неизбежная необходимость говорить о том, что он в порядке и ему не нужна помощь. Потому что помощи для такого состояния нет. Ну, конечно, если никто не умеет вовремя изменить взгляды его отца и спасти мать. И если уж сам Драко не смог этого сделать, то надеяться на кого-то еще вовсе не стоит.       Идея принимать гостей явно не входила в планы еще-одного-ничем-не-отличающегося-дня, но вот напиться — уже не казалось плохой мыслью.       — Минки! — от долгого молчания голос не звучал так громко, как хотелось бы, но домовые эльфы обладали особой магией, той, о которой еще предстоит узнать прогрессивному сообществу, в лице, конечно же, Грейнджер (ну, а у кого еще хватит ума изучать этих созданий, на которых волшебники тысячелетиями не обращали внимание), поэтому Драко мог хоть прошептать имя эльфийки, она бы все равно услышала и появилась с характерным щелчком и поклоном.       — Да, хозяин?...       Минки была молода по меркам эльфов. Она досталась Драко из семьи Блэков, где уже успела понянчить Нарциссу и Андромеду, а потом вместе с приданным отправилась в новый дом Малфоев, помогать с наследниками. С наследниками не задалось – родился один Драко, и эльфийку ни с кем делить не приходилось. Сейчас вся ее забота была сосредоточена в одном, оставшемся целым и невредимым, Малфое, который так давно не обращал на нее внимание, что сперва удивился, увидев ее в накрахмаленном голубом платье, маленькой розовой шляпке и вязанных красных следках.       — Минки, что с тобой случилось? — Драко точно не хотел, чтобы кто-то настолько сердобольный, как святой Поттер, освободил его любимого домовика без его ведома.       — О-о, хозяин, — замялась эльфийка, — я так виновата… Я думала, вы разрешите мне… Но я сейчас же все сниму, я…       Минки не знала, что ей делать сначала — срывать с себя ставшую ненавистной одежду или же сперва наказать себя за столь вольное поведение.       — Тихо, Минки! Стоять! — Драко еще не совсем выжил с ума, чтобы забыть тягу домовиков к саморазрушению, если они не угодили хозяевам, и то, с какой скоростью они эту тягу реализовывали. Драко не был против, если его домовиха решила приодеться, благо, тканей в Мэноре — хоть отбавляй. Без Нарциссы платье из них шить было не на кого. Драко, скорее, удивился, а потом и испугался, что и ее заберут, как единственное, что у него осталось живое и связывающее с детством и с той, другой, жизнью. Но судя по тому, с каким рвением она отозвалась на показавшееся ей недовольство хозяина, свободным эльфом она не была.       Минки замерла, смотря на него огромными, поблескивающими от выступивших слез, глазами.       — Ты можешь носить одежду, если тебе так хочется, — максимально миролюбивым тоном обозначил свою позицию Драко.       — Хозяин Драко так добр к Минки, — с обожанием произнесла эльфийка, одернув свою пышную юбку, которая, безусловно, ей шла. — Мисс Грейнджер такая славная волшебница, это она сказала, что по новому закону Министерства Магии домовые эльфы могут носить одежду, какую захотят и быть свободными, если захотят. Но Минки не хочет свободы, она любит хозяина Драко, но эта шляпка… Эта шляпка так понравилась. А мисс связала для меня следки, — и Минки гордо продемонстрировала свою подошву, спрятанную в мелкой вязке из красных, видимо, шерстяных, нитей.       Если уж руки Грейнджер добрались до его эльфийки, и она только надоумила ее носить одежду, то это Драко еще переживет. Зная лохматую фурию, он был уверен в том, что она могла бы натворить еще больших проблем. Хотя Драко точно вообще не мог вспомнить, когда это Минки виделась с Грейнджер. Во время ее визитов для обыска эльфийка не высовывалась, наблюдая за происходящим со стороны. А больше потенциальных возможностей для встречи Драко так сразу и припомнить не мог. Но он быстро отмахнулся от этой мысли. В конце концов, смерть матери — это достаточное оправдание частичной амнезии.       — Раз уж мисс Грейнджер сказала, — фыркнул Драко, — то носи что хочешь.       Эльфийка поклонилась в знак благодарности, своим добрым сердцем не заметив пренебрежительного тона, которым была произнесена фамилия молодой волшебницы, и осталась стоять в ожидании указаний, для которых была вызвана.       — А, Минки, — вспомнил Драко, зачем он хотел ее видеть. — Принеси мне три… Нет, четыре бутылки лучшего огневиски из подвала отца. Стаканов не надо и еды тоже.       Минки вмиг как будто почернела. Глаза вновь наполнились слезами и, если в прошлый раз они всего лишь блестели, то теперь первая огромная слеза покатилась по щеке почти сразу же. Минки видела пьяных волшебников. Она не раз опаивала их антипохмельным зельем и никогда — никогда не смела сказать ничего против. Но в этот раз все было иначе. Хозяин был нестабилен — и Минки это видела, готовя ему завтрак, наблюдая за ним, пока он спал и вскакивал от кошмаров, видя то, как он проводит целые дни, лежа на кровати и смотря в потолок, зная, что ему пришлось пережить. Ему, вечно хохочущему мальчику, которого было не снять с метлы, если он летал в саду, которого было не найти, если он играл в прятки с Минки, которого было не остановить на пути к рождественским подаркам под елкой. Минки помнила Драко таким, каким он сам себя не помнил и каким он больше никогда не будет. И Минки было жаль его. Минки знала, к чему может привести потерянного волшебника алкоголь. Знала, и не могла ослушаться прямого приказа хозяина. Минки плакала, захватывая своими тонкими ручками четыре бутылки с золотистым содержимым, но ничего не могла сделать.

***

      Драко сидел на полу, делая глоток за глотком.       Одна бутылка закончилась слишком быстро, причинив лишь легкий дискомфорт в области желудка, но не забрав ни память, ни рассудок. Драко рассчитывал отключиться гораздо раньше, но, видимо, его нервная система была натренирована выдерживать посягательство на нее, и она не сдавалась до последнего. Поэтому Драко пил вторую бутылку, не останавливаясь и не щадя себя, прерываясь только сделать вдох и мотнуть головой, словно проверяя свое состояние.       После третьего вдоха появилось мерзкое чувство, будто тебя хватает огромный крючок и тянет вверх. Драко такое чувствовал при аппарации, и оно было точно одним из самых отвратительных чувств. Ну, не считая того, как Лорд скармливает за твоим обеденным столом живых людей своей змее. Мерзкие мурашки проползли по спине, и Драко был вынужден остановиться, вновь качнуть головой. Картинка не расплывалась, будто он пил не Огден, выдержанный с черт-знает-какого года, а просто тыквенный сок. И Драко не поверил бы, что такое возможно, если бы не чувствовал этого сам. Но, черт возьми, так просто он не сдастся!       И он снова начал пить.       Спустя ещё один вдох голова закружилась, картинка померкла, и Драко сполз вниз, расслабляя руку и позволяя вылиться оставшейся жидкости на паркетный пол, окрасив его в приятный золотистый цвет.       Драко терял сознание, будучи уверенным в том, что так и должно быть.