Особая магия

Лето, 1999 год.       Гермиону Грейнджер называли самой умной волшебницей своего возраста, и иногда она с этим могла согласиться. Например, когда она решила взяться за свой проект по защите домовых эльфов, и нет, не то Г.А.В.Н.Э., которому не суждено было выйти за пределы Хогвартских стен и шуток Рональда, а настоящий, взрослый проект от героини войны, лучшей подруги победившего Гарри Поттера, у нее был план. И этому плану явно способствовали открытые двери Министерства Магии и воскресные ужины с самим Министром в Норе, устраиваемые Молли Уизли, чье семейство после войны увеличивалось в геометрической прогрессии. И пусть фамилия многих была не Уизли, а волосы не рыжие, но женщина с удовольствием ждала всех, накрывая огромный стол на заднем дворе, и любила, как родных детей.       Сегодня было очередное летнее воскресенье, и Гермиона явно задерживалась. Дело Малфоя требовало достаточно сил, отнимая все возможное, в том числе и воскресное, время.       Проводить воскресенье, лежа на диване, было явно не для Гермионы. Планируя каждую свободную минуту еще с первого курса школы, девушка знала цену праздно проведенному мгновению. И эти люди, которые могли себе позволить «пролежать» день, не сделав ничего полезного и не узнав ничего нового, теряли так непозволительно много, что лучше б деньгами сорили.       Гермиона так не поступала, взваливая на свои плечи столько работы, сколько могла унести.       «Домовики» требовали сначала перекроить сознание чопорных министерских служащих, а затем взяться за гвардию не менее консервативных представителей аристократии, чистокровных семейств и тех, кто слышать ничего не хотел о «низших» существах. Люди попроще не держали у себя домовиков, и Гермиона знала, что с более лояльными, готовыми к переменам людьми, проблем не возникнет. Нужно было действовать аккуратно и тонко. А для этого нужны аргументы. И Гермиона знала, что лучшие аргументы – это примеры. Примеры опыта, истории – ведь все, что случается, уже было. И кто-то мог это записать. И Гермиона могла бы это найти, если бы знала, где искать.       Гермиона Грейнджер очень хорошо слушала лекции профессора Бинса. Она даже могла гордиться тем, что не засыпала на его парах, чем не могли похвастаться остальные студенты. Но сказать, что она помнила всю историю магического мира — девушка не смела. Что-то ускользало от нее, что-то лежащее на поверхности, что могло бы кардинально изменить жизнь, взгляды и основу законодательства. Это было примерно как с ответом, который точно знаешь, но предательское слово вдруг выскакивает из головы, и ты открываешь рот в попытке его вспомнить, но оно уже пропало в недрах мысли. И быстро достать его оттуда не получается. И ты ощущаешь себя идиотом, непомерным дураком, открывая рот, как выброшенная на берег рыба, и ничего не можешь вспомнить. Но ты знаешь, что стоит подождать и отвлечься, как мысль вернется сама, расставив все по местам.       Этим Гермиона сейчас и занималась. Отвлекалась.       Отвлекалась делом Малфоя в попытке найти что-то, что могло бы помочь ей узнать то необходимое, что полностью завершило бы ее титанический труд. И не то чтобы Малфой был человеком, которому стоило помогать. Гермиона прекрасно помнила все его издевки в школе, его ненавидящий взгляд, обращенный к ним, его чрезмерное самомнение и отвратительный характер. И, если бы Гермиона была ученицей третьего курса школы Хогвартс, она бы рассмеялась в лицо тому, кто сказал бы, что она, Гермиона Грейнджер, станет личным адвокатом Драко Малфоя. Драко Малфоя, из-за которого чуть не казнили Клювокрыла и не выгнали Хагрида. Драко Малфоя, который называл ее «грязнокровка» при каждом удобном случае. Драко Малфоя, чьи дружки решили побаловаться Адским пламенем, чуть не спалив всех в Выручай-комнате. Драко Малфоя, который ненавидел Гарри и презирал Рона. Но теперь Гермиона Грейнджер была далеко не третьекурсницей. Она была самым молодым главой Отдела регулирования магических популяций и контроля над ними и соображала больше, чем тогда.       Мир не был поделен на черное и белое. Этому учила война и жизнь. А Гермиона была хорошей ученицей. В мире больше серого, и это серое можно либо отбелить, либо запятнать. Драко Малфой и был серостью.       С чего началась его ненависть? Гарри отказался принять дружбу. Гермиона не то чтобы это понимала, но она помнила, как сама плакала из-за этих несносных мальчишек в туалете до того момента, когда туда не ворвался выпущенный Квирреллом тролль. Возможно, их отношениям с Малфоем и не хватило этого тролля.       Малфой был Пожирателем смерти — это главный аргумент Гарри. Гермиона могла бы с этим даже согласиться, если бы не одно «но». Куда бы пошел Драко, если его родители оставались там? Его воспитали так, как воспитали, и он шел туда, куда ему говорили. Возможно, когда-то он начал сомневаться в правильности своего пути, но Гермиона была уверена, что угроза безопасности родителей – достаточный аргумент для того, чтобы идти дальше. Она и сама сделала все возможное, чтобы обезопасить своих, недопустимое со стороны морали и немного – закона. И Гермиона сожалела о том, что не смогла вернуть отобранные воспоминания родителям, которые так и оставались в неведении о жизни в Англии и наличии дочери. Но это та цена, которую Гермиона могла заплатить за то, чтобы они были живы. Видимо, свою цену Малфой платил Черной меткой.       Больше аргументов не было, ведь то, что он был говнюком — являлось особенностью характера, а никак не тем, за что стоило сажать в Азкабан. Поэтому Гермиона, почти с чистой совестью, пинками заставила посетить уже два суда Гарри и Рона и — непременно — заставит и в третий раз.       А сейчас было воскресенье, и Гермиона катастрофически опаздывала. Захлопнув очередной талмуд для «легкого чтения», она подхватила висящую на спинке стула мантию, закрыла на ключ дверь своего маггловского дома, находившегося в таком уютном и тихом районе, что Гермиона не запирала дверь, находясь дома, и крутанулась на месте, аппарируя прямо к калитке Норы.

***

      Гермиону встретил летний зной и пролетающий мимо пудинг. Стоял шквал голосов, и Гермиона едва ли могла разобрать, чьи именно голоса слышит. Было ясно одно — все уже сели за стол и, видимо, кто-то успел приняться за десерт.       Гермиона сладко потянулась, будто спала все это время, а не штудировала третью за день книгу в поисках информации о судопроизводстве в Англии, и окинула взглядом Нору. Дом, казалось, рос с каждым годом. Новые пристройки, увеличивающий свою площадь огород, появляющиеся новые большие и маленькие окошки — все говорило о жизни, кипящей внутри. Нора была живой, она почти умела дышать или дышала своими обитателями. Из открытой двери тянулся сладкий запах свежеиспеченной шарлотки. Вокруг тропинки росли цветы, а в кустах поспевшей смородины туда-сюда шныряли гномы. А дальше, если обойти окна кухни и старый сарай для метел, стоял огромный стол, за которым сидели люди, которых Гермиона любила так сильно, как только умела. Все было так, как знала девушка. И в то же время новая магия наполняла Нору. Магия дома.       После того, как пришлось смириться с тем, что родители останутся в Австралии, видимо, навсегда, Гермиона приобрела себе маленький домик в немагической части Лондона. Ей нравилась тишина и спокойствие, царившее там. Еще больше ей нравилось то, что она могла работать столько, сколько считает нужным, спать тогда, когда она хочет, и готовить тогда, когда есть настроение. И поэтому предложение Рональда съехаться девушка восприняла в штыки.       Она любила Нору, любила миссис Уизли, но понимала, что того тепла, что давала хозяйка Норы, у самой Гермионы никогда не хватит. Гермиона не отдаст часть себя, пожертвовав карьерой и амбициями. Она не сможет прекрасно воспитать семь детей и готовить ужины из пяти блюд. И не сможет объяснить это Рональду, который воспринимал жену-хозяйку-мать как должное.       Поэтому Гермиона так остро чувствовала атмосферу Норы, понимая — что бы дальше не вышло из отношений с Рональдом, это не про нее. Она была частью Норы, и ценила это. Но никогда не стала бы ее сердцем.       Гермиона шла, ступая по мощеной садовой дорожке, внимательно оглядываясь. Фред и Джордж вполне могли оставить какую-нибудь шутку для опоздавших. Их магазин после войны пошел в гору быстрее, чем восстанавливались другие заведения Косого переулка, и близнецы могли себе позволить выпускать новинки почти каждую неделю. И тестировать их, по традиции, в родном доме. Однажды Гермиона стала невольным свидетелем того, как Отдел магического правопорядка спорил с Сектором борьбы с неправомерным использованием магии о том, кому из них принадлежит дело о желтушном порошке, который умел самостоятельно летать по воздуху и заражать всех вокруг, в том числе и бедных, ни о чем не подозревающих маглов. Гермиона поклялась себе быть осторожнее, почаще мыть руки и смотреть под ноги. Мало ли что братья еще придумают.       В этот раз Уизли наколдовали шатер. Не такой помпезный, как был на свадьбе Билла и Флер, но тоже огромный. Несмотря на вечер, жара не думала спадать, и так необходимую прохладу не обеспечивали плодовые деревья, окаймляющие двор. И спасти гостей от жары пришлось единственно возможным способом.       — Гермиона! Мы тебя заждались уже, — заметив ее, мистер Уизли махнул рукой, показывая на свободный, приготовленный для нее стул.       Дом — это место, где тебя ждут.       — Гермиона, милая, садись-садись, — запричитала миссис Уизли, лавирующая около другого конца стола, меняя тарелки и призывая оставшиеся блюда из кухни.       — Привет, — выдохнул Гарри, когда Гермиона присела на свое место, находившееся между ним и Роном. С другой стороны от Гарри сидела Джинни, тихонько переговариваясь с Луной Лавгуд. Заметив Гермиону, Джин помахала ей рукой, Луна улыбнулась, и они продолжили свою беседу.       Напротив Гермионы сидела Андромеда Тонкс, безотрывно следящая за маленьким Тедди, который, гордо восседая на детском стульчике, самостоятельно брал чашку и пил, орудовал ложкой и отвлекался на то, чтобы поболтать с Гарри.       Левее Гермиона могла различить белокурую голову Флер, сидящую явно с Биллом, еще левее — две рыжие головы и одна черная — видимо, близнецы с Анджелиной. Дальше Гермиона уже не могла видеть, но могла предположить, что недалеко от них сидел Ли-Джордан, ведь этот квартет был неразлучен и в проказах, и в беседах.       Рядом сидел Рон, уже начавший накладывать в тарелку Гермионы жаркое и салат.       — Спасибо, Рональд, — его забота умиляла, настолько естественной она была. Как будто Рон только и ждал человека, которому мог бы подарить свою любовь, а теперь Гермиона была вроде как его девушкой, и парень старался, честно старался, ей угодить.       Рон пробормотал что-то нечленораздельное, еще жуя, а потом, проглотив, повторил:       — Ты где была? Я волновался.       Его забота граничила с собственническим инстинктом, и это уже не умиляло, а, скорее, наоборот.       — Я ра-бо-та-ла, — по слогам произнесла Гермиона, стараясь скрыть свое раздражение и не испортить вечер. Рон знал, чем она занимается, что ей не хватает времени, сроки поджимают, а она топчется на одном месте. Она опоздала не настолько сильно, чтобы волноваться о том, что что-то случилось. В конце концов, самые отъявленные Пожиратели были мертвы или отправлены в Азкабан. Будучи на стажировке в аврорате Рон и Гарри занимались этим лично, и знали о том, что десятиминутное отсутствие — не повод думать о том, что что-то случилось. О нераскрытом убийстве Нарциссы Малфой девушка предпочитала не вспоминать. Война закончилась год назад, осталась только работа.       Рон опять промычал что-то в ответ, уткнувшись в тарелку.       Гермиона начала есть, все еще осматривая стол. Ей был нужен Кингсли. Она планировала поговорить с ним еще в пятницу, но он внезапно отправился в США со срочным делом. Гермиона надеялась на то, что сегодня он был тут.       Девушка нашла Министра напротив себя, гораздо правее Андромеды, сидящего в компании Перси и его невесты. Перси что-то шептал ему на ухо, Кингсли, казалось, почти не слушал, изредка кивая, чтобы не обидеть Отдел международного магического сотрудничества в общем, и его сотрудника в частности.       — Бабах! — раздалось так громко, что все, включая старого Аберфорта, которого, казалось, ничего больше не заботит в этом мире, повернули голову в сторону Невилла.       — Э-э-э… Оно само взорвалось, — спешил оправдаться Невилл, словно тот все еще сидел на уроке профессора Снейпа и был виновен во всем, что шло не так. В руках Невилла была чашка с супом, содержимое которой расплескалось вокруг, а сама посуда еле-еле дымилась.       — Е-е-есть!— нараспев протянули Фред и Джордж.       А затем, кажется, Фред, откашлявшись, изрек:       — Дамы и Господа, представляем вашему вниманию новое изобретение — Взрывная еда. Это бомба! После одной ложки ничего не произойдет, а вот когда объект потеряет бдительность, еда взрывается.       — Как бесплатное дополнение, — подхватил Джордж, — Невиллу досталась возможность вспомнить свои школьные годы. И, мир его праху, профессора Снейпа.       Джордж на секунду успел сделать скорбное выражение лица, пока по нему не прилетел полотенец, сжимаемой матерью и смачно проходившейся по спине юных бизнесменов.       — Ай! — завопили оба.       — Чтобы на моем столе орудовали вы двое — не бывать этому, слышите! — Молли Уизли принялась за акт воспитания детей, а все остальные засмеялись.       Полумна прошептала «Экскуро», и остатки супа исчезли. Невилл благодарно улыбнулся своей девушке. Наверное, ему ее очень не хватало когда-то давно, когда он, испачканный разнообразными жижами, пытался отмыть последствия своего занятия.       Гермиона вздохнула, покачав головой. Что-то не изменится никогда. И принялась есть свое жаркое, слушая вполуха разговор Гарри и Рона о новых метлах, выходящих в этом году.

***

      Когда еды было съедено столько, что живот каждого отказывался принимать еще, а весь тыквенный сок, какао и сливочное пиво выпиты, солнце уже село за горизонт.       На Оттери-Сент-Кэчпоул опускался вечер. Мистер Уизли с мальчиками водили палочками, сворачивая навес, а миссис Уизли и Джинни левитировали тарелки в мойку. Гермиона пересела на освободившееся от Перси место рядом с Кингсли и тихонечко переговаривалась с периодически хмурившимся Министром.       — Гермиона, ты понимаешь, я сделаю все возможное. Но я не могу ничего обещать. Они не захотят верить словам.       — Я понимаю, — Гермиона прикусила губу, размышляя.       — Им нужны более весомые аргументы, — продолжал Кингсли. — И как можно скорее.       — Потепление по отношению к правительству в связи с выигранной войной имеет срок годности. И если ты планируешь, кроме «Домовиков», предпринимать еще что-то, то нужно торопиться.       Гермиона точно планировала.       И она хотела верить, что для «Домовиков» у нее, в конце концов, будет достаточный аргумент.       А уж для искоренения какого-либо притеснения магглорожденных у нее уже он был – это она сама.