Похититель

***

      Темнота.       Блуждаю в ней, пытаясь придти в сознание. Не знаю, сколько времени прошло. Может, я уже и вовсе умер.       Я возвращался из кафе ровно в 10:02. К чему такая точность? Наверно, вы подумаете, что меня укусил Куникида, но нет, просто перед тем, как потерять сознание, я посмотрел на часы в телефоне. А потом я почувствовал глухой удар в затылок и погрузился в темноту.       Сейчас едва разлепляю глаза и пытаюсь сфокусироваться. Начинаю четче строить картину в голове. Кажется, в меня прилетел камушек. Всего лишь маленький камушек. Трудно поверить, что сам Дазай Осаму позволил какому-то идиоту себя поймать, но ведь я сам виноват - уж слишком вкусным был кофе, и на радостях я забыл о том, что в Йокогаме опасность поджидает за каждым углом.       Я не хочу врать и пытаться доказать кому-то, что специально попал сюда. К счастью, на такие случаи у меня всегда с собой есть шпилька.       Зрение окончательно возвращается. Мои руки прикованы, как и ноги. Знакомая поза.       Стоит мне поднять взгляд, как тут же мой похититель медленно открывает дверь и вальяжно прошагивает внутрь.       Чуя.       Закрывает дверь на замок, складывает руки на груди и самодовольно смотрит в мою сторону.       Какие же мы стали важные.       Стоит отметить, что я не ожидал того, что моим похитителем был именно он. Но зачем я нужен Портовой Мафии? Разве мы не заключили мир? И почему Мори послал за моей головой именно Накахару, зная, что мы работали раньше вместе и вероятность того, что он даст мне сбежать нереально высока?       — Чуя мать его Накахара,—хриплым голосом выдавливаю из глотки, а затем опускаю ноющую голову.       — Чертов Дазай,— его прокуренный голос пробирает до мурашек.       Хочу поднять голову, чтобы лучше его рассмотреть, но... Боюсь?       —Почему Мори приказал взять меня в плен?— набираюсь смелости. Я мог бы освободиться от оков в считанные секунды, и Чуя знал это. Наверно даже единственный, кто это знал. Но, все же, он заковал меня, и у него явно были на это свои планы.       —А Мори и не приказывал,— подходит ко мне ближе. Чувствую запах алкоголя.       Когда пятнадцатилетний мальчишка, носивший короткую прическу и толстовки успел превратиться в мужчину, настолько любящего столь элегантные вещи?       — О, так ты похитил меня без приказа свыше? Ты же в курсе, дорогой мой Чуя, что ты нарушаешь мирный договор?— юноша заметно изменился в лице,— Кажется, у кого-то будут неприятности,— вижу легкий испуг в его глазах, но на то они и цвета топаза, чтобы быть жесткими, как камень. Смотрит на меня исподлобья, сжимает кулаки,— Что молчишь, Накахара? Может, выскажешь свой коварный план?       Поправляет шляпу, подходит еще ближе, так, что обжигает мое лицо дыханием.       — Дазай,— шепчет у самого моего уха, поправляя нависшие пряди, — Не говори никому. Ни Мори, ни Фукудзаве.       И тут меня осенило. Малыш Чуя похитил меня в личных целях. Сугубо в личных. Ты ж мой маленький, так хорошо постарался.       Руки в перчатках сползают к моему пальто, сухие губы сжимаются на мочке уха. Начинаю смеяться, и Чуя тут же отрывается.       — Заткнись, Осаму,— смеюсь еще громче. Неужели коротышка переборщил с алкоголем?       — А то что? Слушай, я столько раз говорил, что мечтаю покончить жизнь двойным самоубийством с прекрасной дамой, неужели из этой фразы ты не сделал вывод, что мальчики меня не интересуют?—наклоняю голову вбок и натянуто улыбаюсь.       Разумеется, я вру. Стоит признать, что неоднократно я рассматривал предложение вернуться в Мафию. И нет, не ради того, чтобы почувствовать былую мощь, не ради славы и поиска места в жизни.       Лишь ради этой рыжеволосой бестии.       Я просто обожаю наблюдать за моментами, когда лишь от одной моей фразы весь его внутренний мир переворачивается. Что-то щелкает от жалких слов, и вся его бешеная энергия выплескивается наружу. В нем словно начинает бушевать шторм. И именно ради того, чтобы увидеть всех его демонов — я сейчас далеко не о Порче, а о его великолепном и никому непостижимом внутреннем мире,— я сейчас ляпнул эту ужасную фразу.       Был бы я на его месте сейчас, мое сердце точно разбилось.       — Так т-ты...— его восхитительный голос дрогнул. Голос Чуи... Никогда не слышал, чтобы он дрожал.       Никогда не видел, чтобы топазы его глаз так блестели. Они чудесны. "Только алмаз полирует алмаз."? Нет, это настоящий топаз. Идеально отполированный, с острыми гранями, о которые я уже с пятнадцати лет мечтаю порезаться. Может, с первого взгляда и не скажешь, но именно он отполировал мой алмаз больше всех других камней в моей жизни. Каждую ночь я мечтаю о его стройном теле, грежу о том, чтобы намотать копну рыжих волос на кулак и с силой отдернуть назад. Мечтаю услышать свое имя из его уст в момент высшего наслаждения.       Я мечтаю о нем больше, чем о каком-то там суициде, потому что ебаный Накахара непостижимей самой смерти. И лишь сейчас, спустя столько лет нашего знакомства мне стали очевидны столь элементарные вещи...       Я люблю его.       — Чертов Дазай! Я тебя ненавижу!       А он меня.       — Слышишь, Осаму?! Я тебя прикончу!!!       Не зря мы "Двойной черный".       — Тварь!!!— силуэт Чуи едва засветился красным.       И вся комната покрылась этим восхитительным красным светом. Моя смерть определенно будет такой, если она не наступит сейчас. Моя смерть будет красного цвета.       Я готов умереть от его изящных рук.       Отходит на два метра от меня, вытаскивает одной лишь способностью из стены кирпич. И зачем он только трогал стены? Неужели знал, что моя реакция будет такой?       Камень с огромной скоростью летит в мою сторону и разбивается рядом. Вижу на лице Накахары блестящие дорожки.       Никогда не видел его слез.       Опускается на дрожащих ногах, рвет волосы. Красный свет гаснет, вновь погружая в тьму сырую комнату... Это даже комнатой назвать трудно — четыре стены, дверь, небольшой столик, цепи на стене и маленький плачущий мальчишка посередине комнаты. Одинокий, беспомощный. Он мог убить любого, кто вставал у него на пути, но не смог убить своих чувств. И я его понимаю.       — И это все? Один кирпичик?— выбешиваю его еще больше, чтобы ему сорвало крышу.       И вот, он, кажется, уже на грани. Бесись, мальчик мой. Ты великолепен в гневе.       Беспощадно вырывает из стены штук пять кирпичей и швыряет их в мою сторону, не сделав ни единого движения руками. И стоит им лишь коснуться моего тела, как они тут же падают на пол. Злость на лице рыжеволосого все нарастает, щеки краснеют, а я лишь наслаждаюсь.       — Бесполезно, Чуя. Хоть все стены разбери, ты бессилен против меня,— усмехаюсь.       — Если потребуется, я заколочу тебя голыми руками.       — Давай.       — Ты не выйдешь отсюда живым, Осаму. Не позволю кому-либо узнать из твоих уст о моем позоре,— подходит ближе и со всей силы ударяет мне по роже.       Заслужил. Заслужил еще тысячи таких же ударов, потому что с самого начала не смог сказать о чувствах. Заслужил, потому что играл с его любовью, даже не подозревая об этом.       Кровь струйкой стекает из рассеченной губы по подбородку, и голубые глаза медленно следят за бегущей капелькой.       — О, все должны знать, что великий Чуя Накахара облажался! — его рука в перчатке рассекает мою щеку пощечиной. Так жжет кожу...       Я ненавижу боль, но боль от него больше похожа на наслаждение.       Сдавливает мое горло левой рукой. Пережми мне глотку. Перекрой мне воздух. Это ведь так легко. Избавься от меня вместе со всеми своими переживаниями, вместе со всеми страхами и больным прошлым, дорогой Чуя. Прикончи свою единственную слабость, и станешь по-настоящему великим.       Если я умру сейчас, последним, что я увижу, будет его лицо. И я так этому рад.       Но Чуя убирает руку, давая мне отдышаться. Его глаза опять слезятся, кажется, он ничего и не видит из-за слез. Я знал, что он не убьет меня. Не сможет.       — Н-ненавижу,— в который раз шепчет он, опуская голову. Слезы со звоном капают на пол.       Который раз ты плачешь из-за меня, мой мальчик?       Ловким движением освобождаю правую руку с помощью запрятанной шпильки, касаюсь его острого подбородка.       И впиваюсь в столько лет желанные губы. Сухие, со вкусом вина и сигарет. Я навсегда их запомню. Доверчиво опускаю веки, как бы мне ни хотелось продолжить тонуть в омуте его бесконечно голубых глаз. Я помню его наизусть. Пряди его волос, тембр его голоса. Я так редко его вижу, что просто не мог не запомнить.       Чуя стонет в мои губы, а затем отскакивает на пол метра. Широко раскрытые глаза удивленно на меня смотрят, тонкие руки дрожат, повиснув в воздухе. Ловит кислород ртом, будто это его жадно душили минуту назад.       — Да какого хрена ты так играешь моими чувствами?!— вновь взрывается он. Вновь все заполняет этот дьявольски прекрасный свет.       Его глаза безумно блестят, а щеки горят из-за подаренного мной поцелуя. Даже не знаю, что пылает ярче — цветущий на его щеках румянец или горящие алым пламенем руки.       И с такой легкостью вырывает мое тело из цепей, вынуждая одной лишь своей силой меня парить в воздухе. Воистину великолепная способность.       — Беги,— сквозь зубы выдавливает он, и я падаю на пол, — Беги, пока не прибил тебя, и только попробуй рассказать хоть кому-то, Дазай, я убью тебя, и мне будет плевать, что со мной сделают Мафия и Агентство.       Но я лишь поднимаюсь с пола и ровно встаю, возвышаясь над ним. Коротышка.       — Зачем мне рассказывать об этом кому-то? Почему бы не оставить то, что происходит между нами двумя лишь между нами?       — Между нами ничего нет, Осаму. Уходи.       Что ж, это мой ход.       Силой притягиваю его к себе, путаясь в рыжих локонах. Шляпа слетает на пол, но без всяких касаний Чуя возвращает ее на место. Вновь сминаю его губы — они такие сухие, что, казалось, треснут, если укусить его. Пока чувствую на языке лишь металлический вкус собственной крови. Затем сжимаю меж зубами его нижнюю губу. Довольно рычит, кладет теплую руку мне на плечо. Хватаю его за запястья, и не разрывая поцелуя тащу к стенке. Мы словно танцуем вальс.       Слишком сильно сдавил его губы, и моя кровь смешалась с его кровью. Мычит в мой рот, разрывает затянувшийся поцелуй и ловит мою самодовольную ухмылку взглядом. Вытирает капельку большим пальцем и с неизмеримой страстью испепеляет меня глазами.       — Ненавижу.— толкает меня в плечи, от чего я ударяюсь лопатками. Чувствую, как поднимается мой член под брюками — не знаю, проделки Чуи это, или я такой извращенец.       Беру его за воротник и прижимаю всем своим весом к холодным кирпичам. Кричит, пытается вырваться, а я лишь сильнее вжимаю его в стену. Наконец сдается и руками начинает изучать мою спину через пальто.       Его руки...       Я видел их лишь тогда, когда они истекали кровью. Я уверен, что они прекрасны. Ведь в таком, как Чуя, прекрасно все.       — Чуя,— отдалившись на пару миллиметров от его дрожащих губ говорю я вполголоса,— сними перчатки,— нежно провожу по его обнаженному предплечью, поднимая его над головой парня.       — Ты знаешь, когда я снимаю их и для чего, Дазай,— царапаю его нежную белую кожу, от чего он закусывает губу.       Эй, мой дорогой, сейчас эти губы кусать можно лишь мне. Слизываю капельки крови. Я немало целовался раньше, но лишь поцелуи с Чуей вызывают под моими ребрами такой трепет. Кажется, мое сердце сейчас выпрыгнет. Прямо в его перчатки, и он сожмет его, ни о чем не жалея.       Со сладким влажным звуком в который раз разрывает поцелуй. Проводит указательным пальцем по моим губам, и я, не теряя времени, прикусываю перчатку, страстно стягивая ее с его тонких пальцев. Чуя улыбается и хмурит брови. К чему такой взгляд, Накахара? Хочешь убедиться, насколько это сейчас было сексуально? Так вот, радость моя, просто посмотри вниз. Страшно представить, как там уже все пылает от желания. Желания отыметь его здесь и сейчас, так грубо, как только смогу, чтобы он понял наконец, что все эти годы он убивался по мне не зря.       Сдергиваю его шляпу. Сколько бы ни говорили, что она идиотская, ему она просто безупречно шла. Надеваю себе на голову.       — Мне идет?— тихо смеюсь. Рыжий щурится и срывает ее с моей башки, а я ловлю его руку в воздухе. Одну перчатку сняли, но этого мало. Сжимаю подкачанное предплечье, оставляя на нежной коже шрамы-полумесяцы, а затем осыпаю его руку ласковыми поцелуями, отчего Чуя млеет. Обжигает меня горячим дыханием. Расслабляет хватку, отчего шляпа плавно летит на пол. Опять цепляю зубами краешек перчатки, и медленно стаскиваю ее со вспотевшей ладошки. Облизываю изящные пальчики, а Чуя лишь больше краснеет.       Оттягивает мои губы, затем нежно проводит по моей щеке. Не остается ничего кроме того, как прижаться к ней, словно котенок.       Прежде эти руки лишь убивали.       Хватаю его за волосы, отчего он шипит сквозь сжатые губы. Выставляю для себя прекрасный вид на тонкую шею и так соблазнительно выпирающий кадык. Всегда задумывался — а для чего вообще он носит чокер? Ты правда думаешь, маленький Чуя, что это ни капли не сексуально? Или специально начал так одеваться после встречи со мной? Плотно прилегающие штаны, так красиво обрамляющие его круглую задницу, элегантные перчатки чего только стоят. Про эту портупею на груди я вообще молчу. Может, и не нарочно, но малыш явно делает все, чтобы у меня чуть ли не вставал при одном лишь взгляде на него.       Оставляю пурпурные отметины на его шее. Слегка кусаю сонную артерию, от чего Чуя тихо взвизгивает и тут же затыкается. Громко сглатывает —вижу, как прыгает его кадык вверх-вниз. Отстраняюсь от него, но лишь чтобы стянуть пиджак. Швыряю его в сторону, и Накахара, явно недовольный таким дерзким обращением с его одеждой, аккуратно вешает его на ручку двери с помощью способности. Смотрит на меня исподлобья, так и вынуждая извиниться.       Хоть он и был ниже, смотрит на меня явно свысока. Неторопливо расстегиваю его жилетку, но он грубо убирает мои руки, самостоятельно с громким треском разрывая несчастные пуговицы. Ну надо же, какой лицемер! Как я аккуратно снял его пиджак — возмущается, а как самому порвать жилетку — так ничего!       Целует меня, сильно сдавливая пальцами плечи, а затем рывком стягивает пальто. В качестве мести грубо швыряет его в самый пыльный угол. Усмехаюсь.       Упираюсь коленом в его пах, чувствую сквозь ткань набухшую плоть. О, мой маленький, маленький Чуя. Опускаюсь ниже, дразню его. Ртом расстегиваю молнию ширинки, в руках сминаю ягодицы. Начинаю расстегивать его белоснежную рубашку, от которой пахнет отбеливателем. А он тот еще чистюля, оказывается. Стадная овечка, внешне похожая на бездомного, теперь одна из важнейших шишек Мафии, выглядящая не хуже самого Мори. Расстегиваю ремень, пока Чуя пытается снять рубашку. Думаю, ремень нам еще пригодится.       Ведь из-за кое-кого я не попал на свидание с прекрасной дамой.       Поднимаюсь, вновь вжимаю его всем своим весом в стену. Холодно, наверно, а углы кирпичей довольно острые... Ну, что ж, прости, дорогой.       Обрисовываю торчащие ключицы. Согласно одному тесту, если девушка способна поместить во впадину на ключице яйцо и удержать его – это идеально. Так вот, дорогой Чуя, здесь даже теста не надо проводить — твои ключицы, определенно, идеальны. Острые, изящные, как и весь ты. Страшно порезаться о них, но безумно хочется.       Прокладываю дорожку из поцелуев к груди, останавливаясь на соске. Слегка оттягиваю правый, левый же прокручиваю между пальцами, вырываю из Чуи первый хриплый стон. Самодовольно смотрю на него, и вижу в голубых глазах лишь то, что ожидал увидеть — желание меня прикончить.       — Чертов Дазай,— реплика прерывается стоном. Нет ничьего голоса прекраснее голоса моего мальчика. Прокуренного, охрипшего, у него явно есть свой шарм.       Примыкаю к решетке ребер, слышу, как бьется его сердце. Громко, быстро, возбужденно. Такой глубокий звук. Рисую невидимые узоры на его прессе. Такой жесткий. Все девушки твои, Накахара. Но, пожалуй, подождут.       Приспускаю его брюки, влажно целую низ живота. Тает от моих касаний, будто мороженое. Кладу ладони на бедра, намеренно вдавливаю пальцы так, чтобы остались синяки. Еще ниже спускаю брюки вместе с бельем — еще сантиметр, и я абсолютно все увижу, малыш. Жаль, что я тут наверняка не первый.       Все так гладко выбрито. Ты хороший мальчик, Чуя, определенно хороший. Чистоплотный, хоть и занимаешься такими грязными делами, как работа в Мафии. Само твое присутствие здесь опускает тебя на дно. Так ужасно, что по моей вине теперь такая прекрасная способность используется ради убийства. Хотя, кто знает, нашел бы он свое место в жизни, если бы мы тогда не встретились.       Так бы и был стадной овцой, возомнившей себя лидером.       Его бы рано или поздно прирезали, и я бы сейчас не смог насладиться его великолепным телом.       — Какой же ты медленный,— хрипит он.       — Люблю подразнить,— получаю в ответ усмешку и стягиваю на пол остатки его одежды.       Снимает остроносые ботинки. Да, классика — определенно стильно. У Чуи отличный вкус.       До чего же крепко у него стоит. Пару секунд рассматриваю свои владения на сегодняшнюю ночь и восхищаюсь. Обжигаю горячим дыханием, дабы запустить по его худощавому тельцу табун мурашек. Заигрываю с ним, облизываю сочащийся смазкой член, вынуждая беднягу возбужденно выдохнуть. Вновь поднимаюсь, устраиваюсь меж его ног, трусь о его пах ширинкой. Подхватываю и несу к цепям, к которым я недавно был прикован.       — Ч-что?! Дазай!— защелкиваю оковы сначала на одной его руке,— Ты охуел, Осаму?!— а затем на другой. До чего же он милый.       Расстегиваю собственную рубашку и одновременно его целую. Дергается, гремя цепями. Хочешь себя потрогать, да? Что ж, сделаю это за тебя. Разрывает поцелуй, широко распахнув глаза. Хлопает длинными ресницами и возмущенно на меня смотрит.       — Агрх... Ты... Ты...— со злостью сжимает челюсть, пока я отшвыриваю жилетку и рубашку в сторону. В отличии от некоторых, мне все равно, запылится она или нет,— Извращенец!       — И это я тут извращенец? По-моему, это ты поджидал меня в темном переулке, притащил сюда незаметно от всех и заковал в цепи,— опять покраснел. Точно уверен, не будь он сейчас в оковах — придушил бы меня и глазом не моргнув,— Ну, что скажешь?— плюнул мне в лицо и нагло усмехнулся,— А вот это было грубо. Плохой мальчик.       — Я тебе что, пес?!— начинаю ему надрачивать, вынуждая по-собачьи рычать от удовольствия. "Нет, ты сучка, Чуя."— подумал я и вальяжно зашагал в сторону валяющегося на полу ремня,— Ч-что?! А ну положи! Эй!!! Я кому сказал?!— ремень рассекает воздух, а вместе с ним и кожу на его тонких подкачанных ногах. Мгновенно выступает красная полоса. Удивительно, но он не проронил ни звука.       — Сейчас приказы отдаю я, Накахара,— вновь его ударяю. Ему явно нравится,— Кстати, знаешь, что делают с плохими мальчиками?— с наигранной ненавистью на меня смотрит. В голубых глазах пляшут огоньки страсти.       — Только попробуй.       Ударяю его по животу, отчего он его втягивает.       — Это за весь нанесенный тобой Агентству вред,— ударяю второй раз, чуть не задев колом стоящий член,— Это за сорванное свидание,— третий раз, прямо поверх отметит на ребрах,— Это за то, что молчал столько лет. А это, — отбрасываю ремень на пол. Нежно провожу по его дрожащему телу, отчего он извивается в моих руках, словно змейка. С трепетом целую его, вновь сжимая набухший член,— А это потому, что я люблю тебя,— разорвав поцелуй тихо говорю я.       Я сделал это. Я признался.       Глаза едва заслезились, широкие зрачки смотрели на меня с удивлением. Длинные ресницы дергались, а рот то открывался, то закрывался, как у рыбки. Маленький Чуя не мог подобрать слов.       Да и не нужно.       Едва касаясь лижу его член, будто пробую на вкус. Если честно, я впервые с парнем. Как же я боюсь облажаться.       Заглатываю чуть увереннее, но все также медленно и неаккуратно. Цепи звенят все громче. Думаю, Чуя хотел бы коснуться моих волос. Мне сильно мешают штаны, но я просто не могу сейчас остановиться. Я и так слишком сильно его измучил. Прости, малыш.       Прохожусь вдоль вены кончиком языка, слюна и смазка густо стекают на пол. Смешиваются с кровью, все еще текущей из моей разбитой губы. Увлекаюсь процессом, заглатываю головку то за левую, то за правую щеку. Чуя лишь хрипло дышит, иногда выдыхая чуть резче и вдыхая глубже. Стараюсь не касаться нежной плоти зубами. Какой же ты все-таки невинный, и какой при этом сексуальный, Чуя.       На нем нет ничего, кроме чокера и портупеи. До чего же прекрасный вид.       Решаюсь заглотить глубже, невзирая на возможный рвотный рефлекс. Этот парень явно заслужил, чтобы ему сделали приятно. И не хоть кто-то, а я. Потому что именно мне он доверил свое маленькое сердечко.       Играюсь с аккуратными яйцами, начинаю отсасывать ему в чуть более быстром темпе. Интересно, что бы сказали люди из Агентства, узнав, что сам Дазай Осаму отсасывает мафиози? Уволили бы, определенно.       В любом случае, я не имею права в такой момент думать о работе. О работе, из-за которой я стал так редко видеть своего мальчика.       Проглатываю член до основания, чуть ли им не давлюсь. Но оно стоило того — я вырвал из рыжеволосого сладкозвучный стон. Повторяю данное действие вновь, и опять получаю тот же результат — Чуя чуть ли не захлебывается от нахлынувшей волны удовольствия. С открытым ртом и все той же любовью-ненавистью в глазах смотрит на меня, и на этот раз уже реально свысока. Пересекаюсь с ним взглядом и демонстративно глотаю слюну. Сжимает челюсти и выдыхает с закрытыми глазами.       Вновь начинаю лизать и заглатывать, и на этот раз я, кажется, не на шутку разошелся. Бедняга аж запрокинул голову и загремел цепями еще больше. Расцеловать бы его шею вновь.       Рукой от яиц пробираюсь к узкой дырочке, и Чуя на удивление послушно раздвигает ноги. Вхожу в него указательным пальцем, отчего тот злобно рычит сквозь сжатую челюсть. Не прекращаю работу ртом. Довольно трудно делать два дела одновременно, но разработать его нужно — я слишком хорошо воспитан, чтобы так бесцеремонно входить.       Даже немного забыл о том, как сильно колотится мое сердце. Я сплю с, мать его, Чуей. С ебаным Накахарой... Невозможно поверить, что все мои желания сбываются сейчас, именно в этот момент. Так спокойно трогаю того, кого раньше касался лишь при дезактивации Порчи. И он ведь позволяет.       Прости, Чуя, что не сказал тебе раньше.       Я должен был еще тогда, малыш, еще тогда, когда уходил из Мафии.       Или даже раньше, у Двойного Черного было столько операций.       Столько возможностей.       А я струсил.       Наберусь ли я сил извиниться?       Все мысли исчезают, стоит Чуе застонать. Господи, если Рай и существует, все, что я хочу слышать, это его стоны. Рот уже сильно болит. Добавляю второй палец и начинаю двигаться в нем быстрее. Чуя в который раз опускает на меня взгляд, и в этот раз его глаза непохожи на глаза убийцы. Это глаза самого невинного существа на свете. Чистые, голубые. Это больше не острогранный топаз, это море, это ясное небо. Если это небо — хочу парить в нем птицей, а если море — тонуть и коснуться дна. Коснуться всех его темных тайн, всех страшнейших секретов. И не всплыть.       Научиться дышать под водой, чтобы больше никогда не вынырнуть.       — Тебе идет ошейник,— спустя пару минут оставляю его член в покое.       — Это чокер, идиот,— и вода в глазах превращается в лед. Кристально чистый. Разобьюсь и не пожалею.— Хватит держать меня за собаку.       — Хочешь побыть моей сучкой?— ухмыляюсь, расстегивая брюки. Его лицо окрашивается возмущением.       Столько эмоций из-за одной фразы. Его так легко взбесить, и так забавно, что это под силу только мне. И я знаю, что он хочет стонать подо мной, знаю, что хочет на мой член, потому что зачем мы оба здесь? Очевидно же, что он хотел меня изнасиловать. Но, увы или ура, мальчик мой, мы поменялись ролями.       Снимаю с его рук цепи, но лишь чтобы развернуть лицом к стене и приковать вновь.       Столько шрамов на его миниатюрной накачанной спине. Он настолько маленький, что по ширине его спина в области талии идеально равна двум моим ладоням. Чуя, прости, что мы в такой неудобной позе, увы, кровати тут нет.       Провожу шершавой ладонью по аккуратной спине. Слегка прогибается. Острые лопатки касаются друг друга, образуя меж собой щель. Провожу и по ним, от чего он слегка вздрагивает.       — Дазай?— шепчет он, рвано дыша. Комнату заполняет тусклое красное свечение. Валявшийся на полу ремень поднимается чуть ли не в мои руки.       Я боюсь сделать тебе больно, малыш.       — Скольких людей ты убил сегодня?— напряженные мышцы передернулись. На белой коже выступил пот.       — Шестерых,— твердо отчеканил он. Ремень рассек воздух и со свистом оставил свой алый мазок на упругих ягодицах,— Ах,— еще два удара. Не хочу делать ему слишком больно,— Сильнее,— хотя, видимо, он сам этого хочет. С силой замахиваюсь и ударяю дважды. Какой же прекрасный звук, особенно в совокупности со стонами Накахары,— О, блять, еще!— вот уж не думал, что он такой мазохист.       Последний мазок на сегодня.       Ах, как же горит его кожа. Сжимаю мягкие мышцы в руках, все еще боюсь входить.       — Трахни меня,— с ухмылкой произнес тот. Против хрипоты его голоса я бессилен. Да и без этой просьбы именно так я бы и поступил. Сейчас я вижу тебя насквозь, Чуя.       Я знаю, что плохо его разработал, но от такой просьбы рыжего трудно устоять. Втыкаюсь в алый от порки зад, впечатывая беднягу в стену. Чуя кричит от боли, царапает кирпичи ногтями. Останавливаюсь, дабы его успокоить. Чувство вины меня сжирает.       — Дазай, я сказал трахнуть — значит трахнуть,— такой настрой мне нравится.       Вновь ныряю в маленького Чую до самого основания. Вновь срываю крик с его губ. Стараюсь не обращать внимания. Громко гремит цепями — они меня уже бесят. С небольшим трудом дотягиваюсь и расстегиваю их. Надо же, малыш, какой же ты грязный извращенец. Тебе больно, а ты стараешься ловить кайф даже от страданий. Как же мы с тобой похожи.       Ладонями гуляю по его нежному телу, глажу соски, чтобы хоть как-то разбавить его боль. Его руки срываются со стены — если не перейдем на стол, бедняга сдерет все ногти.       Укладываю его на стол и не медля вновь вхожу. Царапаю округлые ягодицы, отчего те краснеют еще больше. Судя по всему, боль ушла. Даю себе волю и двигаюсь чуть быстрее. Чуя тихо стонет, шкрябая по столику ногтями. Ненавижу этот звук. Заламываю ему руки за спину и удерживаю их там одной рукой. Была бы возможность — я бы с радостью их связал.       Я хочу тонуть в тебе. Окунуться в твое море, исследовать каждый твой сантиметр. Погрузиться глубже, зная, что больше не увижу света и не вдохну воздуха. Если твоя вода превратится в лед — я готов навечно остаться его пленником.       Хотя я и так твой пленник уже сколько лет, дорогой.       Какое же это дьявольское наслаждение — вдалбливаться в своего "ненавистного" напарника. Пусть и бывшего. Когда мы вместе — ничто не может нам противостоять. Все бессильны против нас двоих. Ведь сила Двойного Черного по-настоящему велика.       Я так хочу поддаться соблазну и вернуться на сторону зла. Так хочу пасть перед его могуществом, хочу отдаться его безграничной силе. Пусть меня сожрет его тьма.       Я всегда знал, что его ангельски красивое лицо — последнее, что я увижу. Да и ангельски ли оно красиво? Нет. Чуя Накахара определенно творение самого Дьявола.       Скулит, как течная сука. Задеваю простату и вырываю из его глотки хриплый стон. Даю его рукам свободу, вместо этого наматываю на кулак его волосы. Черт, как же ему идет этот ебаный хвостик.       Сам схожу с ума от скорости. Такой безумный, но такой приятный темп. То замедляюсь, чтобы дать Чуе отдышаться, то ускоряюсь, чтобы опять вывести его из себя. Сбился со счета, сколько раз уже повторился этот цикл — да и, стоит признать, не считал.       Малыш во всю старается не царапать стол, но как только я вхожу в него до основания не сдерживается. Как же он великолепен.       Наверно, мое сердце разорвется, если я узнаю, что я не первый его мужчина.       Сам не замечаю, как простонал. Сердце даже не думает начинать колотиться в нормальном темпе — кажется, оно начинает биться в такт нашим толчкам.       Продолжаю становиться с ним единым целым. Отпускаю его волосы, не хочу больше делать ему больно сегодня. Дальше только удовольствие, мой маленький Чуя.       Чувствую, что больше не могу. С нежностью глажу его спину, делаю последние толчки. К сожалению, в нашем маленьком соревновании, что происходило лишь у меня в голове, я проиграл. Кончаю внутрь с громким стоном, пытаюсь себя заткнуть, но словно выпадаю из реальности на мгновенья.       Чуя переворачивается и усаживается на край стола, прогибается в спине, грациозно, словно кошка. Да уж, среди псов Портовой Мафии он и вправду был кошкой. Изящный, элегантный, от него пахнет дорогим одеколоном, а его губы на вкус как вино и сигареты.       Хочу вновь попробовать их, хоть этот вкус до сих пор остался на моем языке. Помогаю ему кончить правой рукой, медленно проводя вверх-вниз по набухшему и сочащемуся смазкой члену, а левой же притягиваю его за подбородок и целую.       Приторно-сладко стонет в мои губы. Я хочу слышать это, поэтому приходится разорвать столь влажный поцелуй. Провожу по его щеке, а он продолжает низко и коротко стонать. Закусываю губу.       — А-ах,— громко сглатывает. Как же забавно прыгает его кадык,— Чертов Дазай,— игриво на меня посмотрел, прежде чем забыться в наслаждении. Кончает на меня и утыкается в мое плечо.       Такой лохматый, уставший, но довольный. Крепко прижимаю к себе, поглаживаю по дрожащей спине.       Всегда знал, что секс — как наркотик. С кем-то — легкий, с кем-то — потяжелее. Чуя — определенно героин.       Без особых усилий он притягивает к себе шляпу и самодовольно напяливает на голову.       — Однажды я прибью тебя, Осаму,— рычит где-то в моих объятиях.       — И я тебя люблю, Накахара.       

Больше всех на свете.