Похититель

***

      За последние три недели я чертовски устал от работы, поэтому счел необходимым взять трехдневный отгул и немного пожить в свое удовольствие. Идет уже двадцать третий год моей жизни, а я так и не нашел себе пару. Разумеется, кандидат есть, но этот кандидат настолько гордый и самовлюбленный, что среди нас двоих я единственный, кому под силу сделать первый шаг.       Именно поэтому сегодня в семь я позвонил ему. Не спрашивайте, как я достал его номер — после того развратного вечера рыжий заснул, а я немного покопался в его одежде и откопал мобильник. Вы даже не представляете, как он взбесился, когда я ему позвонил.       Я решался три недели. Пинком под зад для меня стала недавняя встреча с бывшим учеником. Не знаю, чем был связан мой тогдашний диалог с Акутагавой и Чуя, просто в какой-то момент меня посетила ревностная мысль о том, что даже Рюноске видится с Накахарой чаще.       Сейчас время уже перевалило за девять. Я уже, если честно, и не надеялся, что рыжая бестия сюда припрется, но все равно как истинный джентльмен расставил по всей квартире свечи.       Раздался звонок в дверь, и моему счастью не было предела. Дабы поиздеваться над ним открыл дверь и посмотрел на место, где могла бы быть его голова, будь он со мной одного роста, а затем посмотрел по сторонам, и лишь через пять секунд с ухмылкой на лице опустил взгляд вниз. Чуя недовольно хмыкнул.        — Так зачем ты меня звал? — пропускаю его в квартиру и руками изображаю, мол, проходите, Ваше Сиятельство.        — Побухать не с кем, — и без того не особо счастливое лицо моего экс-напарника еще сильнее опечалилось, — Я даже коньяк купил, — закрываю дверь на ключ и пропускаю гостя на кухню. На самом деле мои планы слегка отличались от сказанного.        — Коньяк? — снимает плащ и вешает на крючок. О, мне тоже хотелось вот так вот где-нибудь висеть... — Осаму, я терпеть не могу коньяк, а твоей трезвой подружкой мне на этот вечер быть не хочется.        — Именно поэтому я раздобыл бутылочку "Бароло", — задорно ему подмигиваю. Голубые глаза сразу засверкали, словно у котенка, увидевшего пачку корма.       Казалось, он готов был запрыгать от счастья. Забежал на кухню первее меня, чуть не крича при этом "где?!". Но пройдя метр от двери он опешил. Вся кухня была заставлена свечами, чьи огоньки задорно плясали от малейшего дуновения ветра. Я медленно прошагал вслед за ним, закрыл дверь и выключил свет, погрузив комнату в атмосферное свечение огоньков. Парень медленно осмотрелся. Его суровое лицо, минуту назад ставшее детским и наивным, сейчас сияло в улыбке. Мне даже показалось на секунду, что уголки его глаз заблестели.        — К-красиво, — парень — нет, мальчик — развернулся и с искрой в глазах на меня посмотрел, — Это что, свидание? — в ответ я лишь улыбнулся, вынудив Чую смущенно спрятать взгляд.        — Садись, алкоголик, — я кивнул в сторону стола и принялся доставать из шкафчиков свое сокровище.       Черт, как же непривычно видеть Чую таким. Не знаю, влияют ли на него так мысли о выпивке, или я вскружил ему голову, но факт в том, что мне это безумно нравилось.       С глухим стуком ставлю бокалы на деревянный стол. Сажусь напротив гостя, открываю бутылку вина и с приятным звоном начинаю неторопливо заполнять бокал.        — Как жизнь молодая? — Накахара проигнорировал этот вопрос, думаю, явно не нарочно — сейчас он видел только бутылку вина и бокал, а слышал только журчание алкоголя. Вино уже чуть ли не льется через край, — Чуя?        — А? — дрожащая рука в перчатке уже тянулась навстречу желаемому. Вновь его внешний вид вызывает у меня улыбку, — А... Нормально, — его суховатые губы прильнули к бокалу. Затем оторвался, поставил бокал на стол. Я завис на секунды, любуясь этим.       Как же соблазнительно он облизнул губы.Где-то внутри меня что-то загорелось, словно спичка. Где-то глубоко, далеко под бинтами. Да и, стоит признать, горело оно давно. Элегантные пальцы в черных перчатках прокрутили бокал, голубые глаза посмотрели сначала на алкоголь, а затем плавно перешли на меня.       Опомнившись принимаюсь наливать себе золотистый коньяк в тяжелый стеклянный тумблер. Со звонким плеском погружаю в напиток два кубика льда и вновь залипаю на том, как элегантно Чуя пьет. Сталкиваемся взглядами на пару секунд и словно не можем оторваться друг от друга.       Его волосы отливают медью в желтоватом свете огня, длинные ресницы дрожат. Черт подери, я готов смотреть на него вечно.        — За Агентство? — ухмыляясь, поднимает бокал, и я таю от этой его ухмылки.        — За Портовую Мафию, — со звяканьем чокаемся. Коньяк и вино в стаканах заплескались.       И внутри меня тоже плескались чувства, подобно алкоголю.       А дальше на протяжении пятнадцати минут наши языки все больше расплетались от напитков. Вина в бутылке становилось все меньше, коньяка во мне — все больше; я уже не сдерживался и выпивал прямо из горлышка.        — Я недавно, — Чуя проморгался и потер переносицу, — вашего тигренка видел с Кёкой.        — Информативно, — в который раз за вечер примыкаю к горлышку.        — Не ревнуешь? — вдруг он наклоняется чуть ближе, подпирая миниатюрный подбородок кистью.        — Кого? — бутылка коньяка приземляется на стол, и я также подпираю подбородок ладонью. Между нами всего десять сантиметров, и эта близость сводит с ума.        — Оборотня, — Чуя буравит меня взглядом. Взглядом, полным ревности.        — О, радость моя, меня такие как он не интересуют, — его веки пошло полуприкрыты, щеки уже горят от алкоголя, а я с трудом борюсь с желанием одним движением сократить это ужасное расстояние в десять сантиметров и смять его губы в страстном поцелуе.       Изучаю взглядом его тонкую шейку, а в голову уже забираются пошлые мысли. Он громко сглатывает, а затем также громко вздыхает, обжигая меня ароматом вина. Я более чем уверен, в его голове тоже сейчас творится битва между адекватной и неадекватной стороной. Только вот которая из них права — та, что как демон на левом плече дразнит фантазиями о долгом и влажном поцелуе или та, что утверждает, что пора бы уже расходиться?       Набираюсь смелости прервать столь спорный момент. Я более чем уверен, что мы сегодня поцелуемся и не раз.        — Раз уж речь зашла об общих знакомых, утром я пересекся с Акутагавой.       И лицо Чуи изменилось словно по щелчку пальцев. Будто у актера треснула одна маска и он тут же нацепил другую. Только вот это было не актерство. Как ошпаренный отодвинулся от меня, превратив десять сантиметров в примерно сорок. Руки задрожали, а на лбу выступила испарина. С чего он так заволновался?        — И ч-что он тебе рас...рас... — слово застряло в его горле, а глаза испуганно забегали.        — Спрашивал, правда ли я считаю, что он стал сильнее, а что? Что-то должен был?       Внезапное чувство ревности меня душит. Между ними что, что-то было?       Мне уже убить хочется своего бывшего ученика.        — Н-нет, ничего, — сам не понимаю, откуда во мне взялась такая злоба, но мне хотелось знать все.        — Говори, — в который раз беру бутылку и отпиваю.        — Нет. — поднимаюсь из-за стола, грозно встаю напротив Чуи, чуть ли не вжимая того в стол. Разворачивается на табуретке в мою сторону.        — Говори.        — Отвали, Дазай, — шипит он, густо краснея. С силой отдергиваю его за волосы, вынуждая поднять взгляд на меня. От столь неожиданного действия он даже слегка взвизгнул, отчего у меня в штанах весьма потяжелело.        — Говори, Чуя, — приподнимаю брови.        — Просто... Он... Ну... Застал меня за одним непристойным занятием... — зажмуривается и краснеет. Значит, они не спали.       Отлично.       Значит, он все еще принадлежит только мне. Только я видел его прекрасное стройное тело. Только подо мной он стонал. Только со мной он ловил крышесносный оргазм.        — Дазай, — пошлым тоном протягивает он. — У тебя есть карты?        — Карты есть, на деньги не буду.        — Не на деньги, — закусывает губу.        — Просто так скучно. Смысл играть в карты, если ты с этого ничего не получишь? Может, на выпивку? — вспоминаю, что сейчас держу его за волосы и ему, наверно, больно.        — На выпивку?        — Кто проиграет — тот и пьет, — Чуя засмеялся. Как же я люблю его смех.        — Я же тогда даже пытаться выиграть не буду, — обнажил острые зубки в харизматичной улыбке. Эти заостренные клыки, острый язык... Как бы мне хотелось, чтобы он истерзал мою шею до крови.        — На что тогда предлагаешь? — Чуя встал из-за стула, вплотную прижавшись к моему телу. Господи, какой же у него сейчас извращенный взгляд. Как же приятно ощущать его пылающую кожу, хоть и через одежду.        — На раздевание, — шепчет он у самого моего уха, отчего меня бросает в дрожь. Опускаю голову вниз, он поднимает вверх, и мы едва касаемся кончиками носов.       И мы оба не сдерживаемся. Меня бросает то в жар, то в холод, внутри ве трепещет, будто засохший осенний листик на ветру. Чуя притягивает меня за галстук — сегодня я принарядился — и с жаром меня целует. Я мечтал о его губах три недели, поцелуи с ним мне снились в самых влажных снах. Я едва мог заснуть — настолько я скучал по его губам.        — Я согласен, — говорю я вполголоса, стоит нам оторваться друг от друга. Чуя усмехается и выпускает из железной хватки мой галстук.       Отправляюсь в гостиную на поиск необходимой колоды. Мы оба те еще извращенцы, оба готовы растягивать прелюдию хоть на час, и именно поэтому я согласился на эту игру. Мне уже сейчас хочется вдолбиться в его упругий зад — даже вижу прорисовавшийся в брюках стояк — но это же так скучно. Я буду задыхаться от желания, но я выиграю его во что бы то ни стало, так, чтобы когда на нем осталось лишь белье, я был одет почти полностью.

***

      Акутагава, конечно, далеко не святой, но за его молчание насчет того случая я готов был ему в ноги кланяться. Хотя, какая разница, я сам ведь почти проболтался.       Сейчас у меня есть пару минут на раздумья. За это время я могу отдаться фантазиям, могу допить третий бокал, могу подойти к окну и взглянуть на ночную Йокогаму, могу выйти на балкон и покурить. Поэтому я выбираю все сразу.       Со стуком ставлю бокал на перила балкона, выуживаю тонкую сигаретку из полупустой пачки и чиркаю зажигалкой. Меня будоражат мысли о том, что мы будем вытворять минут через пятнадцать. Наверно, все же, стоит оставить такие мысли на потом, а то уже и так низ живота приятно скручивает от возбуждения.       Огни небоскребов сияют подобно звездам. Я обожаю ночное небо, я обожаю ночную Йокогаму. Если бы я умирал, единственные вещи, что мне хотелось бы видеть — это звездное небо и кислая мина Дазая.       Я очень не хотел бы умирать, но если моя смерть произойдет у него на руках, я буду безумно счастлив.       Тушу сигарету о бетонные перила и кидаю в пепельницу. Стоп, пепельница? Не знал, что Осаму курит. Втягиваю последний оставшийся в бокале глоток вина и ухожу с балкона. Не нахожу Дазая на кухне и несмело прошагиваю в гостиную.       И остолбеваю.       В ней было еще больше этих чудесных ароматизированных свечек с легкими нотками кофе, их свет обвораживающе падал на каждый предмет в комнате. И еще более волшебно на фигуру Дазая. Он, словно фокусник, готовящий трюк с угадыванием карт, перемешивал колоду. Карты послушно плясали в его длинных пальцах.       Потому что в его великолепных руках просто нельзя не быть послушным.        — Садись,— игриво усмехнулся он и принялся раздавать карты. Послушно присаживаюсь на лежащую на полу подушку. Дазай продолжал ловко перетасовывать карты, не отрывая от меня страстного взгляда, — Прежде, чем начнем играть, может, признаешься, за чем это таким тебя застал Рюноске?       Черт. Мы же закрыли эту тему, идиот, не начинай опять.        — Да ладно, не нервничай, — начинает раздавать карты, а я не могу отлепить взгляд от его рук, — Я и так все понял, — краснею, как девчонка, смущенно отвожу взгляд и не забываю при этом ворчать не очень цензурные слова себе под нос.       Достает из колоды верхнюю карту. Червы.       Веером беру карты в руки в надежде, что меньший козырь у меня. Но, увы, госпожа Фортуна не на моей стороне. Дазай выкладывает сразу две шестерки, и я с трудом отбиваюсь восьмеркой и валетом. Этот мудак подбрасывает мне пиковую даму, вынуждая лишиться единственного козыря, но по итогу мне все равно пришлось взять карты.       Пять минут спустя игра завершилась красивым вбрасыванием червового туза от Дазая и моим проигрышем. Ну ничего, сволочь, я не привык проигрывать.       Хотя, чем быстрее я лишусь одежды, тем быстрее он меня возьмет. Дазай самодовольно делает глоток из бутылки, празднуя свою маленькую победу, а я аккуратно снимаю шляпу.        — Шляпа не считается, — усмехается он.        — Чего?! Еще скажи ботинки с носками, чокер и портупея тоже! — ставит бутылку на ковер и вновь принимается растасовывать карты.        — Ну, как бы, да, — игриво мурлыкает он. Смиренно стягиваю пиджак.        — И не пялься на меня так! Учти, в таком случае бинты и галстук тоже не в счет!        — По рукам, — опять раздает всем по шесть карт, — Учти, Чуя, это сражение на моем поле боя, я в картах неплох, — подмигивает и вытаскивает верхнюю карту. Пики.       Так, Чуя, возьми себя в руки. Это, мать его, Дазай, он вполне может жульничать. Я ведь и сам в картах неплох, почему я проиграл ему всухую?       Может, похоть вскружила мне голову? Да, разумеется. Тогда мы должны побыстрее закончить с этим.       Уголком глаза замечаю, как натянулась ткань в области ширинки у моего "соперника", и в голову так и лезут развратные мысли.       Взять бы его огромный набухший член в рот и отсосать так, как ему еще никто не отсасывал. Вырвать бы из его горла стон. Хочу, чтобы он отдернул меня за волосы до хруста в шее, втрахивался в мой рот, как в портовую шлюшку с самыми низкими ценами на услуги. Хочу, чтобы он связал мои руки, засунул мне кляп в рот, выпорол до кровавых полос, да что угодно сделал, главное — грубо и властно, как он умеет.       Прикусываю губу от нахлынувшей волны возбуждения. Я опять отвлекся, я опять проиграл. Мое тело уже просто пылает под одеждой, как же, черт возьми, я хочу от нее избавиться. Намеренно пошло, будто вот-вот включится музыка из стрип-клуба, снимаю с себя жилетку и зачесываю вывалившиеся прядки волос. Специально дразню и без того возбужденного Дазая.       Еложу по подушке в попытках принять более удобную позу, и по одному голодному взгляду Дазая вижу, что вместо подушки он сейчас представил собственные бедра. Кажется, одновременно с дураком у нас идет и другая игра — кто быстрее захлебнется от цунами возбуждения, кому первее снесет крышу. Хотя бы здесь я выигрываю, ибо Дазая таким красным я еще не видел.       Вытирает со лба выступивший пот и в третий раз перемешивает карты.        — Можно я? — говорю полушепотом, намеренно с хриплинкой в голосе.        — Думаешь, я жульничаю? — передает мне колоду. Наши руки едва касаются, и от самых кончиков пальцев словно проходят разряды тока. По каждому нерву, по каждой венке.        — Я не думаю, я уверен, — придвигаюсь чуть ближе, прогибаюсь в спине и слежу за его реакцией. Карие, словно выпитый им коньяк, глаза сияют страстью, а из его полуоткрытого рта вырывается резкий выдох. Я даже слышу, как ухает в груди его сердце. Стараюсь не смотреть на крепкий стояк экс-напарника, но взгляд невольно туда сползает.        — Что же, тогда буду честным — позади тебя зеркало.       И меня изнутри словно разорвало на части от злости, а Дазай просто по-идиотски заржал. Что ж, теперь буду прятать карты лучше.       В этот раз выиграл все-таки я. Дазай аккуратно снял пиджак и швырнул его на диван. Кажется, шкала его возбуждения была близка к пределу. Как и моя.       От каждого вздоха по телу пробегались толпы мурашек. Мы оба дышали так громко и возбужденно, что становилось просто невыносимо. В комнате было слышно лишь шелестение карт и наши пропитанные желанием вздохи.       Я выиграл еще раз. Уверен, в трезвом состоянии Дазай не проиграл бы мне, но сейчас он, видимо, как и я, хотел быстрее приступить к делу. Трясущимися руками он расстегнул пуговицы жилета и отправил его туда же, куда и пиджак.       Пока что шла ничья.       По моим расчетам, мучиться нам еще минут десять, если Дазай, конечно, не сдастся и не решится меня отыметь. Спустя какое-то время он лишил меня рубашки и портупеи (чокер он любезно попросил оставить), я его — рубашки, галстука и брюк. Шел решающий раунд, в котором я был обязан выиграть.       Перемешиваю карты, испепеляя его взглядом. Так отчетливо рисовался его набухший от желания член в тонкой черной ткани белья, и я просто задыхался. Как же мне хотелось сейчас стянуть с себя перчатки, протянуть руку и запустить ее ему под резинку трусов, стянуть их одними лишь зубами и взять в рот по самые гланды, но это означало бы проигрыш.       Быстро раздаю карты, вытаскиваю козырную. Бубны.       Хожу первым, укладывая на ковер семерку треф. Дазай отбивается дамой, и я подкладываю ему еще одну карту того же достоинства. Теряется и отдает козырного короля, на что я подкладываю ему короля червей и получаю в ответ червивый туз. Его ход.       Дает семерку пик, я крою ее девяткой. Дает семерку черв, я крою ее козырной восьмеркой. Азарт в его глазах пылает все ярче. Дает восьмерку пик, и я вынужден отбиться тузом. Растерянно смотрит на веер своих карт и не находит, что еще мне подкинуть.       Хожу с шестерки треф, он отбивается девяткой, и мне больше нечего ему дать. Опять его ход. Шестерка пик — бубновая семерка. Шестерка черв — червивая девятка. Отчаянно отдает мне шестерку бубен, а я с легкостью покрываю ее десяткой. Усмехаюсь и высокомерно смотрю в его сторону.       Я уже едва сдерживаюсь, чтобы коснуться себя, едва сдерживаюсь, чтобы впиться в его губы и сорвать с него бинты.       Хожу с восьмерки треф, и бедняга ее забирает. Хожу с валета пик, и он кроет его королем. Кладу на ковер валета треф, а он кладет поверх туз. Опять наши руки сталкиваются, и на секунду я нежно касаюсь его ладони, а он отвечает взаимностью. Как мило.       Но, к твоему сожалению, Дазай, у меня было аж три валета. Кладу червового и получаю в ответ козырной туз. Что, настолько вдруг захотелось проиграть?       Тогда держи пикового короля, мальчик мой. Теперь отбиться точно нечем.        — К черту! — отшвыривает карты.       Да. Я выиграл.       Встаю, стягиваю с себя джинсы и ботинки, остаюсь в одном лишь белье. Подхожу к Дазаю, провожу по мягким волосам и оттягиваю их, вынуждая его со стоном поднять на меня голову. С улыбкой трусь пахом о его лицо, а он лишь довольно закрывает глаза и возбужденно дышит. Усаживаюсь на него, извиваюсь и прогибаюсь, намеренно дразня. Еложу задницей по его бедрам, отчетливо чувствую твердый стояк и даже некоторую влагу. Довольно рычит и закусывает губу. Тянусь для поцелуя, но меня останавливает его палец.        — Чуя, радость моя, сними перчатки, будь хорошим мальчиком.       Опять меня за собаку держит?! Я ему покажу, кто здесь пес!       С силой ударяю его по щеке, отчего он охает. Демон похоти в его глазах стал виден еще отчетливее. Как красиво пляшут огоньки свечей в его широких зрачках.       Словно звезды.       Как никогда хочу его поцеловать сейчас.       Послушно снимаю перчатки, ведь это единственный путь к его пропахшим коньяком губам. Трусь о его член сильнее и увереннее, сминая намокшую ткань.        — Я снял перчатки, теперь и ты, будь добр, разреши сорвать с тебя бинты.        — Тебе все можно, мальчик мой.       "Мальчик мой"...       "Мой..."       И я таю, как сливочное масло, плавлюсь, как сыр, и бесцеремонно врываюсь в его рот, одновременно лишая его бинтов на шее. Этот поцелуй сначала был до трепета под ребрами нежным, а через секунд двадцать плавного вальса превратился в настоящий секс одними лишь языками. Он втрахивается в мой рот, кусает мои губы до металлического привкуса, я углубляю и без того долгий поцелуй. Его вспотевшие руки бесстыдно сминают мои ягодицы, отчего даже немного больно, а я царапаю его крепкие плечи. Так тяжело дышать. Отрываюсь, чтобы сделать глоток воздуха. Слюна ниточкой тянется от его губ. Отдышавшись, снова ныряю в него языком и валю на пол.       Вскидываю бедра, чувствую его член сквозь ткань, трусь о него сильнее, все больше прогибаюсь в пояснице. Пытаюсь стянуть с его рук бинты, но мои ногти слишком короткие (до сих пор не отрасли после встречи с кирпичами и столом). Вновь оставляю его губы в покое. От затянувшейся прелюдии уже весьма неприятно ждать. Но я хочу увидеть его чертовы руки.       Дазай приподнимает предплечье левой руки, правой быстро разматывает ткань. Нежными пальцами едва задевает мое лицо, и я не сдерживаюсь, чтобы облизать их, отчего Дазай возбужденно сглатывает. Длинный кусочек ткани летит на пол, и я впадаю в ступор.       Я догадывался, что там порезы. Но не думал, что настолько много. Его рука просто истерзана. Кажется, коснешься ее — и он взвоет от боли.        — Господи... — в ответ он лишь усмехается и освобождает от бинтов вторую руку. Она усыпана порезами еще больше. Свежие, старые, глубокие шрамы и маленькие царапинки, которым от силы неделя.        — Что, впервые видишь кровь? — вновь властно вдавливаю его в ковер, сделав вид, что ничего не видел. Сижу на нем в позе наездницы. Притягиваю к себе ремень с помощью способности.        — Ты проиграл, так что, думаю, должен понести наказание, — его руки растерянно висят в воздухе, а уголки губ расползаются в дико сексуальной ухмылке.       Слегка ударяю его по животу и выдавливаю из него тихий стон. Ударяю еще раз, рукой слегка касаюсь его истерзанной груди.        — Сколько раз ты пытался убить себя за этот месяц?        — Девять, — ебанутый... Настоящий суицидальный маньяк.       Девять раз расхлестываю и без того травмированную кожу и отбрасываю ремень в сторону.        — На самом деле четыре, но я хотел, чтобы ты меня получше выпорол, — нагибаюсь и жадно его целую, вдавливая в пол затылком. Какой же он извращенец.       Мне это нравится.       Цепляюсь за его руки, слегка сковыриваю корочку на едва застывших царапинах. Пошло прикрыв глаза слизываю выступившие капли крови, а затем заламываю его руки над головой и связываю ремнем.       Что может быть прекраснее вида связанного моими руками Дазая? Сейчас мое сердце сжимают те же чувства, что и тогда, когда я приковывал обездвиженное тело цепями.       Осыпаю его израненную шею поцелуями. Алкоголь так вскружил нам обоим головы...       Очерчиваю языком ключицы, задерживаюсь на сосках — от манипуляций с ними Дазай даже слегка застонал. Примыкаю к ребрам, обжигаю дыханием живот. Спускаюсь еще ниже, царапая его бедра. Прощупываю через ткань колом стоящий член, дразню ртом, а затем медленно стягиваю белье. Как же я боюсь, и как же при этом хочется сделать ему приятно.       Дазай ожидающе сверлит меня голодным взглядом. Вздыхаю, набираюсь уверенности и касаюсь острым кончиком языка влажной головки. Вопросительно смотрю на него, а он лишь вскидывает брови, мол, ну чего ты, я жду!       Вбираю в рот сантиметров так пять и ощущаю привкус кожи на языке. Не думал, что так приятно чувствовать себя грязной шлюхой, унижать самого себя своими же действиями, работая чуть ли не напоказ своему эго. Это чувство вызывает некий азарт, заставляет кровь течь быстрее по венам (в следствие чего у меня встает еще тверже), и вот, я уже с уверенностью заглатываю, не боясь облажаться или выглядеть глупо. Головка упирается то в одну мою щеку, то в другую; слегка задеваю нежную кожу зубами, отчего Осаму болезненно шипит.       Когда он отсасывал мне, я тоже не мог двигать руками, но так хотелось зарыться в его мягкие каштановые волосы, а потом грубо схватить их и втрахиваться в его рот до потери пульса; поэтому сейчас ремень на его запястьях — своеобразная месть, ведь это блюдо принято подавать холодным. Дазай без труда мог избавиться от ремня за пару секунд, но, видимо, осознавал свою вину и дал мне роль доминанта хотя бы на время.       И пока его податливое тело в моем распоряжении, я должен отомстить ему сполна. Набираюсь смелости и заглатываю по самое основание, касаясь гладкого лобка, и Осаму протяжно стонет. Бальзам для ушей.       Пускаю слюну, та влажно стекает по всему стволу, и тут же слизываю ее. Хочу сделать ему так приятно, чтобы он даже и не думал больше о каком-то там суициде и жил лишь ради того, чтобы почувствовать подобное вновь.       Пошло причмокиваю, громко сглатываю, в общем, делаю вид, что я мастер своего дела, виртуозная проститутка или популярный порноактер. Конечно, мне далеко до высот Дазая — он, видимо, не в первый раз этим занимался, и из-за таких мыслей ревность сдавливает мое горло, выжимает слезы на моих глазах, а я старательно сглатываю их вместе с комом слюны. Не слишком мы близки, чтобы я мог позволить себе спросить, скольких еще он трахал до меня, скольких еще он называл "своими".       Делаю еще пару толчков лишь с мыслями о том, что неважно, сколько у него людей было до меня — я обязан быть лучшим. Чтобы когда ему отсасывала какая-нибудь шкура все, о чем он думал, это то, насколько лучше я работал ртом, чем она.       На удивление, несмотря на выпитый алкоголь, мыслю весьма трезво, и единственное, что меня опьяняет — аромат его духов и вид на его искалеченное тело.       Спустя минуты две отстраняюсь от красного и влажного члена и принимаюсь осыпать его живот поцелуями, будто осенними листьями или лепестками сакуры. Поднимаю на него взгляд, и моя самооценка тут же взлетает из-за одного лишь взгляда на его потрепанный видок.

***

      Смотрю на его покрасневшее лицо и внезапно осознаю, что мой центр Вселенной вдруг сместился в это маленькое голубоглазое чудо.       Еще в пятнадцать я отметил для себя чрезмерную гибкость Чуи, что была подобна гибкости балерин или гимнасток. В шестнадцать каждый раз, когда он раздвигал ноги во время драк чуть шире положенного, я ловил себя на мысли, что мечтаю всадить ему по самое не хочу, а в семнадцать я задыхался от влажных снов с участием напарника и применением его растяжки.       Избавляюсь от ремня, приподнимаю его подбородок, и он подползает навстречу поцелую, словно кошка. Но поцелуй я ему сейчас дарить не собираюсь — твоя очередь доминировать, Чибикко-кун, подходит к концу. И как бы виртуозно языком и ртом ты не работал, малыш, твой замечательный ротик не заменит твоей восхитительной задницы.       Резким движением переворачиваю его и устраиваюсь меж его ног. Рыжая голова весьма удачно оказывается на лежавшей на ковре подушке, а локтем он случайно задевает колоду невзятых карт, отчего те летят под диван. Я бы был рад сейчас отсосать ему также хорошо, как это сделал он мне, но мы оба понимаем, что еще минута-другая, и мы не выдержим от пульсирующего в телах возбуждения.       С каким-то лукавством и выделанным нахальством смотрит на меня своими блестящими глазами-топазами, надменно щурится.       Мы оба привыкли к боли, что значило, что мы идеальные партнеры в постели — пробуйте что захотите, для вас нет ограничений в виде болевого порока или тому подобного. Я был бы не против, если бы он избил меня до полусмерти, а потом с жадностью отсосал, словно в последний раз. И он бы был не против, если я воткнулся бы в него сейчас без растяжки, грубо, невоспитанно и по-скотски, порвав нежную кожу.       Но я слишком люблю его, чтобы так поступить. Смачиваю слюной пальцы, нежно вхожу в податливое тело, а Чуя раздвигает ноги, словно балерина из "Лебединого озера", так и вынуждая меня ускориться. Добавляю третий палец, а его лицо едва меняется от приятной боли — он лишь маняще закусывает губу до крови и сжимает тонкими пальцами ворс на ковре.       Очерчиваю взглядом каждый изгиб его тела, старательно все запоминаю, так, чтобы еще неделю перед моими глазами стоял образ его тонкой талии, изящных ног и сексуальной рожи. Это так, мера предосторожности на случай того, что он заблокирует мой номер после сегодняшней ночи.       Провожу по резко вздымающемуся животу, горящему, нет, пылающему, и мне сносит башню. Одним секундным движением заполняю всю его пустоту, упираюсь в него до самого основания с пошлым шлепком, и он кричит, запрокидывая голову. Пытается отдышаться, а во мне ни малейшего намека на чувство вины. Только чувство победы и справедливости, ибо нельзя, дорогой мой Накахара, вот так высокомерно смотреть на меня, находясь при этом снизу.       Но он поднимает голову вновь. На его глазах даже выступили слезы, и на мгновенье мое сердце сжалось от жалости к нему, но эта сволочь лишь улыбается, обнажая острые клычки. Воспринимаю его спесивый взгляд как вызов, как брошенную мне в лицо перчатку.       Двигаюсь в нем резко, выхожу полностью и вхожу также, без стука и церемоний, растягиваю несчастную дырку в разные стороны, а он стонет так, будто его тут режут. Как бы соседи в полицию не позвонили.       — Ори потише, у меня в доме звукоизо...— ловлю внезапную волну наслаждения, утопая в едва разработанном, узком и до невозможности тугом Чуе,— ...ляция плохая,— и мне назло он начинает скулить еще громче.       Видимо, прежде он сдерживался, ибо теперешние его стоны не похожи на что-то наигранное. Накахара точно не актер.       Его максимум — фальшиво играть ненависть ко мне целых семь лет.       Трахаю его так грубо, как только могу, и стоит осознать темп и скорость, как голова начинает кружиться от понимания собственной жестокости. А этому голодному извращенцу все мало — он стонет то ли от кайфа, то ли от боли, но с жадностью двигается мне навстречу, словно тянется всем нутром. Притягиваю его за ягодицы одним резким энергичным движением, отчего он даже взвизгивает, а затем прогибается в пояснице под каким-то неестественным углом.       Голодная, пьяная портовая шлюшка.       — А-ах, Дазай, стой,— противореча своим же словам насаживается на меня,— Блять, подожди,— выхожу из него и вопросительно наклоняю голову.       Приподнимается, садится на колени и страстно целует меня, а я просто не могу не ответить на такой влажный поцелуй. Одновременно распахиваем веки, не отрываясь от аппетитных губ друг друга, и сталкиваемся жадными взглядами. Его глаза до сих пор блестят от слез, и вновь во мне трепещет жалость. Вновь я тону в этом море и осознаю, насколько же он на деле невинное создание. Его аккуратное тельце создано для того, чтобы его ласково, сахарно и нежно любили.       Только вот душа у обладателя этого тельца была совсем другой.       — К чему такие нежности, Чибикко-кун?— мило улыбаюсь я, разрывая поцелуй, а он властно швыряет меня на лопатки и снова садится в так полюбившеюся ему "наездницу".       Все ясно, этот негодник мной нагло воспользовался. Я-то поверил, что наша война за доминирование уже окончилась, но, видимо, в рыжей башке не дремало желание доминировать надо мной. Мне становится адски жарко, и безумно интересно, что же малыш будет делать дальше.       Насаживается на мой член, в упоении прикрывает подрагивающие веки. Царапает мой живот. Сводит брови к переносице, тихо и болезненно стонет. Что, больно?       — Все нормально?— внезапно интересуюсь я. Я знаю, что ему не больно, а если и больно, то, скорее всего, приятно до жути. Спросил я это лишь дабы пробудить в нем похотливого зверя. Чтобы он взбесился, разодрал мне грудь короткими ноготочками, влепил мне пощечину и сжал мой член внутри себя так сильно и больно, что я заорал бы и сорвал голос.       — Заткнись,— скачет на мне, впечатывая в ковер.       Бедрам даже немного больно, но каждый раз, когда я буду заходить в душ и видеть эти пурпурно-желтые синяки, я буду вспоминать об этой ночи, и никакой алкоголь не позволит мне забыть о ней.       Кажется, соседи снизу постучали. Переглядываемся и не сдерживаем смеха.       — Мне потише?— хрипло спрашивает он, чуть замедляя темп, и я вскидываю бедра в поисках самой чувствительной точки в его маленьком тельце.       — Когда они ебались — я молчал, так что ори, как в последний раз, мальчик мой,— и он усмехается так сексуально, что от самых корней волос по всему моему телу бегут мурашки.             Закрываю глаза от удовольствия, и не знаю, что доставляет мне больше — его сладкозвучные стоны, или то, что он вытворяет с моим телом? Распахиваю веки и вижу его приукрашенное столь грязным кайфом лицо — словно кадр из хентая, но сексуальней и развратней любого ахегао в разы.       Укладываю ладони на его ягодицах, слегка пощипываю.       — Чуя, а-ах, придуши меня,— полушепотом говорю я, и его изящная рука тут же сжимает мою шею, словно только об этом он и мечтал. Добавляет вторую и смотрит на меня безумным пылающим взглядом; на секунду даже страшно становится.       Начинаю ловить ртом воздух, и он тут же убирает ладони с моего горла и горячо целует, плавно шевеля бедрами. Царапает плечи, словно котенок, а я только за. Хоть кожу с меня сдери, малыш.       Я только за.       — Слизняк,— усмехаюсь я.       — Скумбрия,— кусает меня за мочку уха. Вновь переворачиваю его худое тельце, вжимаю всем весом в мягкий ковер.       Еще немного, и нам обоим снесет крышу сладкий оргазм, и последние секунды столь вульгарного занятия я хочу провести максимально нежно. Обнимаю его, целую везде, до куда дотягиваюсь, а на его щечках цветет девичий румянец. И он словно теряется, его длиннопалые руки недоуменно виснут в воздухе. Между нами, кажется, нет ни атома — чувствую его вспотевшую кожу каждой клеточкой тела, чувствую его горящую любовью душу каждым уголком своей души.       Двигаюсь внутри своего мальчика нежно, словно подо мной не важная шишка Мафии, убивающая людей по щелчку пальцев, а маленькая девочка, позволившая забрать ее девственность.       Он подобен ангелочку, но я так часто вижу в нем дьявола. Он был и тем, и другим, и мне безумно нравился этот контраст. Казалось, он скоро разорвется от этого противостояния двух своих сторон, а мне нравилась каждая, я любил каждую. И я сам разрываюсь.       В который раз за сегодня прохожусь головкой по простате и срываю с его алеющих губ сладкий стон. Потерянно смотрит на меня огромными небесного цвета глазами. И я взлетаю в этом небе. Коротко его целую, и тут его с головой накрывает грандиозный финал. Стонет так пошло, так громко, что соседи вновь начинают бить по потолку — а, может, стенке.       — Даза-а-ай,— скулит он и обильно кончает себе на живот. Мышцы туго сжимаются вокруг моего члена, доставляя дьявольское удовольствие.       — Чибикко-кун,— ласково провожу по его щеке, поправляю мягкие рыжие прядки, некоторые из которых прилипли ко лбу.       Последний раз толкаюсь в него, и перед глазами словно взрываются фейерверки. Я не испытывал подобно с тех пор, как впервые лет в шестнадцать подрочил на напарника. Стены словно сдвигаются, пол уходит из под ног, я будто внезапно оказался вне нашей маленькой планеты, где-то далеко в космосе. Вся боль на секунды ушла — даже та, о существовании которой я не подозревал; так легко, что даже страшно вновь вернуться. Но вновь раскрыв глаза понимаю, что все страхи были напрасны — на Земле в разы лучше, чем где-то там, ведь где-то там нет моего маленького Чуи с ангельскими глазами.       — Блять, скотина, я люблю тебя,— прошептал дрожащий Чуя, и я прижался к его груди.       Ты смог, малыш. Ты признался.       И я знаю, что мне даже отвечать не нужно — Накахаре и так все известно.