Петруша

Петруша думает: «У меня некрасивые глаза», когда разглядывает в зеркале узковатые голубые глаза, обрамленные редкими рыжеватыми ресницами. Петруша дует губы. Петруше абсолютно точно не нравится то, что он видит. Где-то позади широкими шагами меряет санузел Ставрогин, бурча что-то себе под нос и прокручивая серебряное кольцо на большом пальце. Петя тяжело вздыхает, надавливая пальцами себе на веки, набирая проточную воду в ладони и плеская себе на лицо. По впалым щекам ползут хрустальные капли, слегка щекоча кожу, а ветер из приоткрытого окна обдувает, холодя и принося с собой ноябрьскую прохладу. Верховенский пристально оглядывает, тщательно оттягивает воротник рубашки, с разочарованием понимая, что изнутри он протерся; не от небрежной носки, — юноша всегда подходил к уходу за собственными вещами с особенной тщательностью и бережливостью, — а от времени. — Что ты там крутишься как кисейная барышня? — Недовольно спрашивает Николай, хмуря брови и складывая руки на груди, притопывая носком лаковой туфли. Весь его вид отражает настроение смурное, но Петр впервые(!) не обращает на это должного внимания, пропуская подколку мимо ушей. — Pierre, Seigneur, ayez pitié? [1] — закатывает глаза Ставрогин, когда видит как морщится Верховенский, бросая на друга злобный взгляд исподлобья. — Не упоминай имя Господа всуе, mon ami, — неожиданно грубо (даже для себя) отвечает Петя. Николай сильнее хмурится и делает шаг к юноше. — Вы сегодня очень странно себя ведете, Петр Степанович, — вдумчиво, своим глубоким, пробирающим нутро голосом, молвит Ставрогин, кладя ладонь на предплечье Петруши. — Что не так? — И это звучит так, словно он, Коля, действительно волнуется за такого невзрачного и обозленного на самого себя Пьера. — День ужасный, — парень слегка расслабляется и подергивает плечом. — Рубашка вот протерлась, — он аккуратно обводит тонкими пальцами ткань, показывая Николасу. — Да и глаза... — начал было Верховенский, но в ту же секунду порешив, что слишком это как-то по детски жаловаться на собственные изъяны, смолк. — А что глаза? Чудные глаза у тебя, Петруша, — мягко протянул Коля, оглаживая острое плечо. — Это Вы так говорите, потому что Вы мне друг, — фыркнул юноша. — Грубость ведь, — Петр отворачивается от зеркала и подхватывает с подоконника рюкзак. — Ну что? Пойдемте, Ставрогин? Нас ждет самый замечательный день из всех! Пятница, — расслабленно потягивается Верховенский, не замечая как Коля остаётся позади, как-то особенно печально смотря в пол. — Ну да, друзья; разумеется, — шепчет Николас, тяжело выдохнув, поправляет сумку на плече и в два шага догоняет Петрушу. — Эх, какое красивое небо сегодня, — мечтательно молвит Петя, когда они вместе выходят на уже опустевшее крыльцо. «Прямо как твои глаза» — думает Ставрогин, но вместе с тем слова сами слетают с языка, повисая в воздухе неловким минутным молчанием. Щеки у Петра краснее отцветших маков на даче у матери Николая и, впрочем, до этого момента Верховенский никогда так пристально не разглядывал свое собственное отражение. По крайней мере в присутствии Ставрогина уж точно.