Sunny with a Chance of Lizards

джин-хен [фотография] это он? я разве ты не на работе? разве у тебя нет дел поважнее чем, например, действовать мне на нервы мистер наследник генерального директора джин-хен я хоть и жалкий, но исполнительный сотрудник и у меня перерыв, но этот чимин милый, не находишь? я конечно, а еще у него очень оранжевые волосы джин-хен значит что-то пошло не так во время окрашивания все мы там бывали я нет джин-хен должен напомнить тебе об этих удивительных двенадцати днях когда у тебя были розовые волосы я без понятия о чем ты говоришь джин-хен [фотография] [фотография] [фотография] я откуда они у тебя джин-хен ты выглядишь просто прелестно [фотография] такой невинный [фотография] я я думал мы согласились удалить все эти фотки джин-хен ты согласился я никогда ни на что не соглашался мне нравится хранить такое

***

      — В прошлом году у него был торт с его лицом, — говорит Юнги, держа телефон возле уха и переминаясь с ноги на ногу. На улице чертовски холодно, а Хосок опаздывает. Хосок обычно никогда не опаздывает. — Это празднование его дня рождения и его существования, которое, по его словам, является благословением для нас всех, поэтому и чествовать его нужно должным образом.       — Вау, — говорит Чимин, — такая уверенность.       — По общему признанию, он один из самых красивых людей, что я когда-либо встречал, так что… Если бы у меня было его лицо, то я бы тоже украшал им свои торты. Я бы открыл пекарню Юнги и зарабатывал деньги, продавая торты с изображением своего лица.       Чимин смеется.       — Я бы купил.       — Превосходно! Для тебя, как для первого клиента, сука, чего так холодно, я даже добавлю пару кексиков с изображением Юнги. За счет заведения. Со вкусом кофе.       Юнги смотрит на почти пустую улицу, сгорбившись от холодного ветра. Хосок опаздывает, а Юнги собирается убить его.       — Предпочитаю шоколад с малиной, но ладно.       — Ты не можешь придираться ко вкусу бесплатного кекса, Чимин.       — Я не буду его есть, просто поставлю в холодильник, и твое лицо будет приветствовать меня каждый раз, когда я захочу перекусить.       — Звучит как эффективный способ для похудения.       — Это Чимин? — раздается голос Хосока прямо у Юнги за спиной, и он подпрыгивает, издавая недостойный крик, чуть ли не роняя телефон.       — Блять! Хоби, что за… — Юнги прикладывает телефон к уху вовремя, слыша смех Чимина.       —… Ты в порядке, хен?       — Я в порядке, Хоби просто до смерти меня напугал… Не делай так! — говорит он Хосоку, который смеется очень громко, привлекая внимание прохожих. На нем ярко-синяя шапочка, из-под которой торчат маленькие ушки. — В любом случае, я сейчас ухожу. Мы собираемся искать подарок на День рождения, хе…       — Спроси его, как он выглядит! — кричит Хосок в полголоса, стараясь, чтобы Чимин услышал его, но Юнги хмурится и отворачивается.       — Я не собираюсь спрашивать его об этом, проваливай, — бубнит он, а затем пытается снова. — Мы не уверены, что ему дарить, но пойдем посмо…       — Привет, Чимин-щи, скажи нам, как ты выглядишь! — Хосок почти кричит Юнги в лицо, и тот отталкивает его. — У нас тут ставки!       — Что? — говорит Чимин. — Какие ставки?       — Никакие, не обращай на него внимания, он перебрал сегодня сахара. Я должен идти… прекрати! Хоби… — Хосок смеется, игриво щипая его за бока и издавай звук «б-и-ип!» каждый раз, когда делает это, — не… Не делай этого! — невольно Юнги начинает смеяться, когда Хосок щекочет его, и он пользуется этим, выхватывая телефон Юнги прямо из рук. — Нет! Чон Хосок!       Но Хосок уже приложил телефон к уху и говорит:       — Привет, это Хосок, один из самых близких друзей Юнги-хена. Это Чимин?       Он делает шаг назад, вытягивая руку, чтобы помешать Юнги подойти ближе. Юнги пытается это сделать, но знает, что это бесполезно. Они уже были в такой ситуации, и его руки короче, чем у Хосока, блин.       Он только с досадой наблюдает, как Хосок ухмыляется на то, что говорит Чимин, а потом отвечает ему:       — Очень приятно познакомиться с тобой, Чимин-щи. Да, я тот друг, который танцует! Слышал, что ты тоже танцуешь! — Юнги скрипит зубами. Он смотрит на неоживленное движение на дороге и задается вопросом: если он сейчас пойдет на встречу автобусу, будет ли это слишком острой реакцией? — Поговорим об этом потом, ладно? Потому что мне очень хочется услышать побольше об этой студии. — говорит Хосок. — Но так как нам нужно пойти найти подарок и потому что хен смотрит на меня так, будто обдумывает убийство, мне нужно узнать очень быстро: как ты выглядишь? Просто в общем. Высокий или нет, темные волосы, фиолетовые волосы, брюнет, носишь очки или… О-о-о?       Его ухмылка становится невероятно широкой, занимая половину лица, когда он смотрит на Юнги.       Юнги, который уже смирился с тем, что его приговорят к пожизненному заключению за убийство одного Чон Хосока, талантливого танцора, создателя шума и тупого, очень тупого мальчишки, который не знал ничего лучше…       Но так же Юнги, которому, по каким-то странным, необоснованным причинам, хочется узнать, что сказал Чимин.       — М-м-м. Ага, ага, я понял. Спасибо большое, Чимин-щи! Хочешь узнать как выглядит Юнги?       Что.       — Он примерно твоего роста, я думаю, — Хосок продолжает, пока каждая клеточка тела Юнги кричит ему вернуть чертов телефон, — у него темные волосы, и он симпатичный? Типа, у него кошачьи глазки и милый нос, который прям хочется взять и бипкнуть! Хен! — Хосок взвизгивает, когда Юнги использует все свои силу и скорость, чтобы нырнуть под вытянутую руку Хосока и вырвать телефон из рук.       Он быстро отходит от Хосока, а потом понимает, что Чимин смеется на другом конце линии, громко и безудержно. Юнги ценит, что, по крайней мере, Чимин не обескуражен всем этим.       — Привет, прости, я собираюсь… придушить Хоби, — говорит он, закрывая глаза и глубоко дыша, чтобы обрести внутренний покой. — Прости, Чимин~а, этот придурок очень быстрый, отвлек меня и выхватил своими длинными руками…       — Это было так смешно! — перебивает его Чимин, продолжая смеяться. — Скажи своему другу, что он потрясающий, я… О, Боже, у тебя милый носик! — он пищит под конец. Какой-то шум, лязг и «ауч!» Чимина где-то вдалеке, и ему требуется секунда, чтобы вернуться к телефону. Он все еще смеется. Он все еще… Юнги приходится сжать челюсти, чтобы сдержать собственную улыбку, потому что Чимин смеется и невозможно не улыбаться. — Прости, я упал со стула, — говорит Чимин. — Ох, вау, это сделало мой день. Мою неделю! Хен! У тебя милый носик!       Он звучит таким взволнованным из-за этой информации, что Юнги духу не хватает сказать, что это неправда. Хосок преувеличивает, как всегда.       — Мне пора идти, — бормочет он, игнорируя, игнорируя то, как горит его лицо, как этот жар спускается на шею, как трудно становится дышать и ему не нужно это, не нужно это. — Я… Я поговорю с тобой позже, хорошо? Постарайся больше не падать со стульев.       — Не буду обещать, — говорит Чимин. — Надеюсь, ты найдешь что-нибудь классное для своего друга, хен. Милоносый хен.       — Пока, Чимин~а, — Юнги собирает всю волю в кулак, чтобы не улыбаться. Не улыбаться и прекратить… Блять. Краснеть. Тебе это не нужно, Мин Юнги.       — Повеселись!       Юнги сбрасывает вызов и крепко сжимает телефон в руке. Он понимает, что его сердце трепещет. Он понимает, что отчасти это связано со смехом Чимина и как он пищит, когда ему кажется что-то смешным.       Может, настолько смешным, что он падает со стула.       — Твое лицо выглядит так, будто вот-вот загорится, — говорит Хосок позади него, из лучших побуждений.       Юнги поворачивается, больше не чувствуя холода и не горбясь от ветра. Он выпрямляется во весь, не особо впечатляющий, рост и смотрит на Хосока так пристально, надеясь, что эта дурацкая шапочка растает прямо у Хосока на голове.       — О-оу, — говорит Хосок, отступая назад.       — Тебе лучше бежать, — говорит Юнги, делая шаг вперед, все еще держа телефон мертвой хваткой, — потому что я собираюсь окунуть тебя головой в фонтан торгового центра, если поймаю.       Хосоку не нужно повторять дважды. Он визжит от восторга и бросается бежать прямо к раздвижным дверям центра, а Юнги бросается за ним в редкую толпу.

***

      Как и ожидалось, короткие ноги Юнги и выносливость танцора привели к тому, что Юнги его не поймал.       Как и ожидалось, Хосок хватает его за руку и тащит тело Юнги к магазинам, пока тот пытается отдышаться и хрипит так сильно, что ему кажется, что он вот-вот потеряет сознание. В глазах пятна. Эта пробежка была самой большой физической нагрузкой за последние три года вместе взятых.       (Он все еще слышит писк Чимина в голове. Его смех. «Милый носик!»)       Ему немного хочется стошнить.       Выбор подарка для Сокджина — это долгий и трудный процесс. Они ищут что-то, что будет выглядеть дорого, но при этом не будет таковым, потому что они не миллионеры, хоть и скинулись все трое. Им так же нужно что-то поразительное, но не безвкусное; что-то стоящее, но так же, возможно, что-то неожиданное.       В конце концов, после нескольких консультаций с Намджуном по телефону, они решают выбрать подарок сами. Подарочная коробка, из которой вылетит конфетти, которое должно заставить Сокджина кричать достаточно громко для того, чтобы Юнги мог заснять смешной видос. Внутри будет ярко-розовый кашемировый свитер, который греховно-мягкий наощупь, в комплекте с парой пушистых наручников (последняя пара Сокджина сломалась, как проинформировал Хосок Юнги) и колокольчик «Позвоните для секса».       Последние вещи не будут использоваться Юнги, рядом с Юнги или в радиусе ста метров от Юнги, но в целом, он считает, что это хорошо проделанная работа.       И… Хосок, который показывает на огромный фаллоимитатор с лицом клоуна в секс-шопе и хихикает, как подросток, и Юнги, который тратит двадцать минут на то, чтобы выбрать правильную коробку… Где-то между этим он умудрился забыть о Чимине. Или о том, что он стал причиной его веселья. Пока они не купили по подносу фаст-фуда и не нашли уединенный столик на фуд-корте. Пока Хосок не открыл свой бургер, чтобы убрать соленые огурцы, и не сказал:       — У него приятный голос, — Юнги, который собрался закинуть в рот горсть картошки, замер с рукой в воздухе. — Чимин, — уточняет Хосок, будто Юнги понятия не имеет, о чем тот говорит, — у него приятный голос. И смех.       Прежде, чем он скажет что-то глупое, яростно соглашаясь, например, Юнги занимает рот картошкой фри и только кивает, согласно хмыкая.       — Хочешь знать, что он мне сказал? — спрашивает Хосок, хитро ухмыляясь и кладя свои огурцы поверх бургера Юнги. — Когда я спросил как он выглядит.       Юнги махнул ему рукой, а-ля «валяй», притворяясь, что соленые огурцы Хосока раздражают его больше, чем есть на самом деле, притворяясь, что ему нет до этого особого дела. Ничего особенного. Ему все равно на то, как выглядит Чимин.       — Видимо, он такой же низкий, как и ты, — говорит Хосок, и то, что Юнги не протестует против низкого, говорит многое о его психическом состоянии, — блондин. Приходится носить очки, но он носит то их, то контактные линзы. Сказал, что не толстый, но и не худой. Но я полагаю, что танцы и прочее означают, что он мускулистый.       Последняя часть с личным мнением Хосока была лишней. Юнги кивает и глотает чрезмерное количество картошки.       — Круто, — говорит он. Эхом в голове отдается: «Круто круто круто круто круто».       — Он был взволнован, когда я предложил рассказать, как ты выглядишь, — говорит Хосок, складывая обратно свой бургер. Он пялится на него и добавляет. — Не знаю. Если захочешь, то мог бы отправить ему как-нибудь селфи.       Затем он впивается в бургер, откусывая как минимум половину за раз, и не замечает (во всяком случае, Юнги надеется, что не замечает), как Юнги начинает кричать внутри.

***

чимин чтоб ты знал ты обновился у меня в телефоне с человека-катастрофы на милоносого хена я омг чимин было весело познакомиться с хосоком-щи хотелось бы как-нибудь поговорить с ним о танцах я мы еще официально не встречались, но ты уже бросаешь меня ради моих друзей чимин не моя вина, что они круче тебя я я бы поспорил, но это правда чимин хах ты клевый, хен милоносый хен я пж хватит меня так называть чимин заставляет меня задумываться, милый ли ты в общем я нет мама говорит, что я похож на пельмень чимин Я ПЛАЧУ пельмешек ХЕН МИЛОНОСАЯ ПЕЛЬМЕШКА я пока чимин

***

      Он не делает этого.       — Я не делаю этого, — говорит Юнги Санни. Не делает. — Не делаю, — повторяет он, когда Санни даже не смотрит на него.       Малютка калико играет на его столе последние десять минут, рядом с блокнотом, где Юнги записал инструкции и рекомендации к песне его клиента и их следующей встрече. Теперь он пытается разобраться в записях, чтобы найти какую-нибудь связь в размытых идеях клиента.       Хотя он больше делает вид, чем на самом деле пытается, потому что все, на чем он может сосредоточиться, это: Блондин. Очки. Мускулы.       Основываясь на этих трех размытых фактах, он все еще понятия не имеет, как выглядит Чимин, но вырисовывается неплохая картина.       На самом деле, очень даже неплохая картина.       Юнги сглатывает и голос его звучит немного отчаянно.       — Я не отправляю ему свою фотографию, просто чтобы получить его фото в ответ. Не отправляю.       С Санни он может быть отчаянным, насколько захочет, потому что все, что ее действительно сейчас волнует, это толкать и катать по столу ластик.       Прошло два дня с того шоппинга с Хосоком. Он переписывается с Чимином как обычно. У них не было времени поговорить, и это хорошо, потому что Юнги не доверяет своему голосу. Он может выпалить что-то вроде: «Хосок сказал мне, что ты качок».       Бля, Хосок сказал ему. Хосок поговорил с Чимином, и теперь он официально стал частью его жизни. Часть его жизни, тот, с кем Юнги общается каждый день и тот, кого любит услышать первым делом утром (потому что Чимин просыпается намного раньше Юнги), тот, кто пискляво смеется и тот, чьи тупые фотки заката Юнги сохраняет.       Санни спихивает ластик с заднего края стола. Она тихо мяучет, глядя вниз, в щелку между стеной и столом, затем на Юнги. Ее ярко-карие глаза расширены в удивлении из-за внезапно пропавшего ластика.       — Да, Санни, его нет, — со вздохом говорит ей Юнги. Он роняет ручку и оседает на стуле. — Канул в небытие, и мы никогда его не вернем.       Санни не обращает на это внимания и начинает шарить лапой в щелке, куда упал ластик.       Юнги издает тихий, протяжный, такой необходимый стон и ложится щекой на блокнот.       «Это не важно», — рассуждает он.       Это не важно, так что неважно.       Чимин где-то там, а Юнги здесь, на стуле, с кошкой, дерьмовой концентрацией, которая предпочитает думать о «Блондин. Очки. Мускулы» вместо текстов.       Они никогда не встретятся. Так что неважно, как каждый из них выглядит.       Важно то, что им весело разговаривать. Да.       Санни пораженно мяучит и подбегает к лицу Юнги, садясь так близко, что шерсть щекочет ему нос.       — Я не буду этого делать, — говорит он еще раз, для пущей убедительности. Его слова звучат приглушенно. Он решает покончить с этими нелепыми мыслями раз и навсегда.       Этого просто не происходит.       Вот и все.

***

чимин если бы я сказал тебе что дыра в стене стала больше типа размером с человека что бы ты сказал я разочарован, но не удивлен мне нужно спросить? чимин драка на мячах знаешь эти большие мячи для упражнений ты прыгаешь на нем и пытаешься сбить другого человека на этот раз сбили меня и стена тип сдалась я ты в порядке? чимин да да домовладелец недоволен нам нужно заплатить за ремонт я вам повезло, что вас не выселили чимин думаю нам нужно перестать творить всякую херню в квартире я какая выдающаяся демонстрация умозаключений и силы мозгов чимин пф просто расскажи мне о котике

***

      Юнги пялится на ящик в столе. Ящик в столе. Он пялится на него уже слишком долго.       Ватными пальцами он открывает его.       Сегодня у него выходной, он не в студии (как приказал ему Хосок, которого поддержали Сокджин и Намджун).       Так что он мог бы… не просто пялиться на него.       Юнги глядит вниз, на стопку из восьми блокнотов: у всех обложки разных цветов, без каких-либо обозначений, чтобы понять, для чего они.       Первый он начал в старшей школе. Последний, который он продолжал заполнять рандомными идеями и полу-готовыми концептами, когда начинал работать в компании, лежит наверху. Этот и тот, что под ним, заполнены материалами для его микстейпа, который принес ему скромную известность и работу продюсером.       Микстейп, который он считал своим большим прорывом в то время: своим золотым билетом в богатую и успешную жизнь.       Жаль, что его психическое здоровье так не считало.       Юнги сглатывает ком в горле, но тот не исчезает. Он пялится еще немного, а потом достает все блокноты и кладет их перед собой на стол. Наверное, ему нужно купить новый. Начать заново.       Но он хочет продолжить писать в том, который не закончил. Хочет продолжать писать. Он хочет писать?       Блять, он хочет писать.       Блять.       Юнги слышит пульс в ушах… Он боится… Он не знает, почему. Он не может привести в пример ни одной причины, почему так боится писать снова.       Боится неудачи?       Боится раскрыться?       Юнги достает телефон и пишет Намджуну. я джуна бля прости       Вечеринка в честь Дня рождения Сокджина через несколько дней: они, наверное, по уши в уборке и подготовке. Он не должен был… джуни хен ты в порядке?       Нет, Юнги точно уверен, что не в порядке. Он не в порядке, он не в порядке: он снова хочет писать и не знает, что делать с этим или как бороться… я напомни мне снова почему я хотел создавать свою музыку? почему       Он не успевает напечатать второй вопрос, когда Намджун ему уже отвечает. джуни потому что ты хотел выражать себя потому что в песнях ты говорил о вещах, которые тянули тебя в то время на дно и ты думал что, наверное, где-то там есть кто-то с похожими проблемами и кому станет спокойнее, когда он поймет, что не один я звучит так, будто у тебя уже где-то был записан ответ и ты просто скопировал и отправил его джуни мне приехать? трснее нпм о боже джин-хен только что укусил меня я имел в виду нам приехать       Юнги фыркает, закусывая губу, чтобы сдержать улыбку или дрожь. Он не уверен, что именно. И то, и то. Блокноты лежат перед ним на столе — его боль, его сердце перед ним сейчас, он говорит со своими друзьями-придурками, и ему хочется улыбаться и плакать одновременно. я да скажи хоби, чтоб подтягивался к нам после практики принесите еды джуни и те вкусные палочки для санни я если хочешь ее сейчас нет, но она должна вернуться чуть позже джуни уже летим

***

      На самом деле, они не говорят об этом, когда приезжают Намджун и Сокджин. Юнги не знает, как правильно подобрать слова, чтобы выразить то, почему он боится и почему ему нужно, чтобы они были рядом, а парни не давят. Они знают, что он скажет им, когда будет готов.       Спустя какое-то время, приходит Хосок, весь такой спортивный, раскрасневшийся из-за холода и поздней практики. Он бросает сумку на пол, скидывает ботинки, снимает куртку, перчатки и шапочку, а затем растягивается на коленях Намджуна с Сокджином, перед телевизором, и они не против.       Они смотрят документалку о природе по Netflix, болтают ни о чем и едят вредную еду. В какой-то момент Санни пробирается в открытое окно на кухне. Она прыгает на верхние шкафчики, подходит к перегородке между гостиной и кухней, оттуда перебирается на столешницу, а потом с мягким стуком приземляется на пол.       Услышав «мяу», которым она обычно торжественно объявляет о своем появлении, Намджун встает. Он осторожно поднимает ноги Хосока со своих колен и кладет их на диван, затем идет к своей сумке, чтобы достать обещанные палочки.       Санни даже не ждет, пока он их откроет. Она выскакивает их кухни, карабкается по ноге Намджуна, как по дереву, а он взвизгивает, когда ее короткие коготки впиваются в его штаны. После она сидит у него на руках и счастливо грызет палочку.       А Юнги чувствует себя лучше. Спокойнее. Меньше паники. Они не говорят об этом, но он не один, а присутствие друзей — это утешение, в котором он нуждается. Блокноты лежат там, но у него есть время. Он никуда не спешит, не торопится занять какое-то место, построить карьеру или стать. Кем-то.       Он уже пытался, и у него не получилось.       Он перестанет бояться: перестанет волноваться и потеть каждый раз, когда будет думать о том, чтобы снова создавать что-то свое.       Со временем, у него получится.

***

я каламбуры сокджина становятся не такие уж и плохие хосок ведет себя по-разному, в зависимости от алкоголя, а намджун хм намджун много улыбается. очень много, а еще говорит на английском чаще обычного и склонен ввязываться в эти напряженные философские дебаты в которые я похоже тоже ввязываюсь, когда пьян я никогда почти ничего не помню из того, что в это время говорю хз если со мной сегодня что-то случится, то можешь забрать санни, если хочешь чимин КОТИК я никогда не найду ее, тк не знаю где ты живешь, но я ценю это, хен я окно кухни всегда открыто она найдет тебя чимин моя собственная драма давно потерянная кошка трагически погибшего интернет-друга внезапно появилась на моем пороге перевернет мою жизнь с ног на голову я ты закончил чимин прости тэ заставляет меня смотреть эти шоу и они слишком драматичны я в любом случае собираюсь к хену сейчас чимин повеселись! много не пей я хах окей

***

      Сокджин знает много людей.       Тут те, кого он знает со времен университета, его коллеги по бизнесу. Коллеги с работы его отца, всякие деловые люди. Юнги распознает их по тому, как они пытались одеться по-простому, но большинство провалилось, и теперь это больше похоже на странное сочетание футболки с галстуком «Я слышал, что дети сейчас одеваются».       И есть более… Эклектичная толпа. Танцоры и другие выступающие люди со стороны Хосока, лингвисты и интеллектуалы со стороны Намджуна. Первые стоят прямо и ведут себя грациозно, а вторые активно жестикулируют и используют слова вроде «бесчестья».       Хотя многие из них крутые. Многих из них Юнги знает.       Не особо их любит, но в состоянии пробыть с ними в относительной близости на протяжении одного вечера. Для Сокджина, который является самым общительным интровертом в мире, и чей смех, похожий на звуки стеклоочистителя, временами затмевает все остальные звуки в доме.       — Надо заправиться, — Юнги тычет пустым пластиковым стаканчиком в Хосока.       Кухня практически пуста. Она служит местом, куда ты приходишь, чтобы взять себе отравы и вернуться в главную зону, которой является гостиная.       — Разве ты не был здесь только что? — спрашивает Хосок, уже схватив бутылку с виски со стойки и наливая его в стакан Юнги.       — Да, но я был втянут в разговор с Бенхоном, а он все не переставал говорить о кварталах и расчетах, так что мне нужно было как-то развлечься, поэтому я все выпил. И только я вижу, или у него на галстуке действительно пиписьки?       Хосок фыркает, возвращаясь к напитку, который он готовил для себя:       — Да, думаю, что он пошел на поводу у своей фантазии.       — Ага, а когда кто-то фотографирует его, то он держит его так, будто это то, чем можно гордиться. Пф, — Юнги берет из ведерка два кубика льда и бросает в свой напиток, не особо аккуратно отставляет стаканчики с бутылками и запрыгивает на стойку, свесив ноги. — Что творишь?       Пальцы Хосока порхают над бутылками, а в глазах мелькает что-то похожее маниакальное веселье. Он любит экспериментировать, мешая алкоголь, а потом и с теми комбинациями, которые в итоге получаются. Временами (редко) из-за таких коктейлей он становится гиперактивным и жаждет танцевать. Однако обычно он становится сонным, а иногда мчится прямиком в ванную, и вечеринка для него официально заканчивается.       — Итак, «Blue Curacao*» не для меня, да? — начинает Хосок, а Юнги качает головой, видя перед глазами четкую картинку с ярко-синей блевотиной Хосока на его собственный День рождения в этом году. Не самая веселая ночка. — Я решил, что сегодня можно попробовать… Текилу, водку, гренадин и немного лимонного сока. Из-за витаминов.       — Конечно, — говорит Юнги, — здоровье превыше всего.       — Именно, — Хосок заканчивает добавлять действительно малое количество сока в свой напиток, преимущественно красного цвета из-за гренадина. Согласно любительским подсчетам Юнги, он составляет 90% алкоголя. Возможно, им придется вызывать скорую. Он мысленно наметил, как быстро вывести Хосока из здания, если возникнет ЧП.       — Ладно, — Хосок поднимает стакан, — готов?       — До дна?       — О-о-о-о, — Хосок энергично кивает, — мне стоило бы сначала проверить, свободна ли ванна, но да пофиг. До дна.       Они стукаются стаканчиками и закидывают в себя напитки. Виски спускается по горлу Юнги со знакомым, успокаивающим теплом, и он смотрит на Хосока, который скривился над пустым стаканчиком.       — Думаю, что переборщил с лимонным соком, — говорит он, причмокивая губами.       — Ждем пять минут? — Спрашивает Юнги.       — Плюс-минус. Если из-за этого я пущусь в пляс, то потащу тебя с собой.       — О божечки.

***

      В итоге Хосока тянет танцевать из-за полученной комбинации. Юнги понимает это по тому, как тот перестает оставаться спокойным, стоя на кухне, по тому, как он начинает рассекать руками воздух под музыку, что доносится из гостиной.       Потом Хосок хватает Юнги за руку, стаскивая со стойки, и он не успевает допить третий стакан виски, как оказывается в центре комнаты, прижатый к гибкому телу Хосока, а потом кто-то включает басы.       Тогда вечеринка действительно начинается.       Первыми вливаются танцоры, потому что это их стихия: они кричат и вертятся, до смешного сексуальны, элегантны и раскованны. Музыка такая громкая, что Юнги чувствует ее в своей груди, в костях. Он не очень хорошо танцует, совсем не очень, но выкладывается на все сто. Он встречает ослепительную улыбку Хосока своей, двигается в такт и позволяет Хосоку обхватить себя за талию, покачивать бедрами вместе.       Юнги запрокидывает голову, поднимает руку в воздух… И чувствует себя свободным.       Юнги смеется, потому что люди вокруг него смеются, и двигается, потому что они двигаются. Затем появляется Намджун, весь такой высокий и неуклюжий, исполняет свою версию танца робота. За ним присоединяется Сокджин, и все хлопают ему, когда он пытается станцевать что-то, что должно было быть тверком. Хосок шлепает его по заднице, пока другие снимают это.       Юнги потеет в черном и застегнутый на все пуговицы, но благодарит джинсы за большие прорезы и танцует, танцует. Он и Намджун присоединяются к соревнованию по тряске головой, и сестра Хосока побеждает с большим отрывом. Хосок с Сокджином делают из Юнги сэндвич, зажимая его собой и не двигаясь синхронно, из-за чего он сильнее смеется, прыгая между их грудями.       Он чувствует себя свободным и легким, будто он — перышко. Тут его друзья, и он в порядке.       Он в порядке. В его сердце снова играет музыка, напоминает он себе. Она хрупка и напугана, но она там.       Вокруг него тоже играет музыка, и в какой-то момент кто-то оборачивает галстук с пиписьками вокруг люстры, как символ вечеринки.

***

      Около полуночи Юнги понимает, что пора завязывать с алкоголем. Он вваливается в небольшую кухню, слегка пьяный и с влажными волосами, его легкие отчаянно нуждаются в воздухе вне душной гостиной. Он тянется за бутылкой воды на стойке.       Юнги пьет и пьет, а его сердце все еще стучит в такт музыке, хотя его тело вот-вот развалится из-за количества физической активности за последнее время.       Он на мгновение облокачивается на стойку, чтобы перевести дыхание, чтобы допить воду, бросить бутылку в мусорку и открыть новую. Он достает телефон. Уведомлений новых нет, поэтому он просто лениво листает ленту большим пальцем. Ничего интересного не находится, поэтому Юнги решает написать Чимину. я танцевал хосок заставил тело сейчас развалится было приятно знать тебя позаботься о санни, когда она найдет тебя, чтобы дополнить твою жизнь       Так как День рождения Сокджина официально наступил, скоро будут выносить торт. Им придется сделать тише музыку из-за соседей и времени, а после того, как со сладким покончат, некоторые люди уйдут, кто-то рассосется по дому небольшими группками.       Социализация. Общение. Возможно, еще немного выпивки.       Юнги делает еще глоток и думает, что, как ни странно, он хотел бы побыть снаружи. Один. Немного подумать.       Дверь открывается и, шаркая, входит Намджун. Лицо у него красное, как свекла, волосы растрепаны, футболка местами липнет к телу. Он подходит, берет бутылку из рук Юнги, допивает все и выдыхает:       — Трутся.       — Что?       — Они… — Намджун машет в сторону гостиной. — Там. Они трутся. Я не могу, — он приваливается к стойке рядом с Юнги. — Мой парень и мой Хосок трутся на танцполе, и я просто…       — Случился стояк? — Спрашивает Юнги, ухмыляясь.       — Нет, — сначала упрямо говорит Намджун. — Д-да… — добавляет он потом.       — Классно.       — Заткнись, — лицо Намджуна становится бордовым, что Юнги кажется восхитительным, но он не дразнит его. Это очаровательно — сложные любовные отношения его трех друзей, о которых Юнги никогда не заговорил бы вслух. Намджун давит ладонями на глаза. — Господи, мы подарили ему наручники на День рождения. Боже, я этого не переживу. Я хочу этого, — добавляет он, — но не выживу. Я и близко не достаточно гибкий для этого. Останешься на ночь?       — Это не то, что я бы хотел застать, нет, — говорит Юнги. Он снова достает телефон, и снова никаких уведомлений. Половина первого ночи. — Вообще-то… Думаю. Хм. Что хочу пройтись.       — Что?       — Пройтись, — Юнги смотрит в широко раскрытые глаза Намджуна.       — П… Что?       — Головой ударился? Сколько ты выпил?       Намджун хмурится.       — Звучало так, будто ты сказал, что прогуляться собрался.       — Когда ты делаешь один шаг, потом другой и не успеваешься оглянуться, как оказываешься где-то в другом месте? Если только ты не думаешь о другом определении этого слова, которого я не знаю, что вполне возможно.       — Хен… — Намджун замолкает и достает из кармана свой телефон, — сейчас половина первого. На улице капец холодно. Ночь. Половина первого. Декабрь. Холодрыга.       Юнги пожимает плечами.       — Я ненадолго. Вернусь как раз к торту.       Взгляд Намджуна становится испытующим, оценивающим. Таким, будто он пытается проанализировать мысли Юнги; понять, стоит ли ему закончить вечеринку и отправить всех домой, чтобы они могли выпить только вчетвером, или поговорить, или посмотреть Netflix, или… что угодно.       Потому что Намджун сделает это для Юнги. Если для Юнги, то даже Сокджин не стал бы возражать против внезапного окончания вечеринки, ему бы больше торта досталось. Но Юнги закатывает глаза и похлопывает Намджуна по потной руке.       — Я в порядке, Джун~а. Правда. Просто чувствую… Не знаю. Что мне нужна минутка. Я хочу прогуляться.       Намджун смотрит на него еще немного, проницательно, заботливо (Намджун всегда такой заботливый), а потом кивает.       — Ладно, торт будет через полчаса. Позвони нам, если тебе будет что-то нужно.       — Всегда.       С этими словами Юнги направляется в прихожую, чтобы завернуться в свое слишком длинное пальто, толстый шарф и шапочку, перед тем, как уйти.       На улице капец холодно. Декабрь. Холодрыга.       Дыхание Юнги превращается в белое облачко, и он полностью прячет нижнюю половину лица, выдыхая тепло в свой шарф. Он засовывает руки в карманы и наугад сворачивает налево, как только выходит из дома Сокджина.       Сейчас ночь, выходные, а такой большой город никогда не спит. Горят уличные фонари и неоновые вывески, ярко-синие и фиолетовые, фары несущихся мимо него машин. Люди ходят парочками, по трое или группой. Кто-то один, как и он.       Правда в том, что Юнги любит ночь. Любит, когда все становится как-то ближе друг к другу: небо словно ниже, мир более осязаемый, более интимный. Он любит это, потому что может вставить наушники в уши, включить свою любимую музыку и ходить, ходить и чувствовать.       Несмотря на то, что большинство людей о нем думают и какое у них о нем впечатление, Юнги чувствует много вещей. Все время. Может, отчасти поэтому это все и случилось.       Юнги чувствует и скрывает это, а потом это давит, и его прорывает рано или поздно. Может, именно поэтому он не смог сделать это в том смысле слова, в котором хотел.       Сейчас его чувства не так уж плохи. Усталость, потому что он был слишком физически активен, но она мягкая, приятная.       Удовлетворение. Он в хорошем месте и пробыл там какое-то время.       Но есть и еще что-то… Какая-то тоска. Немного беспокойства.       Юнги натыкается на железные ворота, открытые даже в такой поздний час. Они ведут в парк, в небольшое место для уединения, которое было бы зеленым, если бы не зима. Юнги все равно сворачивает в него. Шум машин и голоса прохожих постепенно затихают за голыми ветвями деревьев, среди коричневых, небольших кустов.       Он смотрит вверх, но не видит звезд из-за городского света. Однако понятно, что небо чистое. Над головой мигает небольшой огонек самолета. Впереди деревянная скамейка, и Юнги садится на нее.       Раньше он был таки одержимым. Решительным и голодным, жаждал мира. Он никогда не был энергичным человеком, но тогда был полон желания работать, чтобы показать себя и выиграть игру, в которую играл только он.        По сравнению с тем, сейчас… Он не такой. Он другой.       Он не узнает Юнги из прошлого. Сердце тяжело бьется в груди, больше не кровоточит, но и не зажило полностью. Он бы не променял то, что у него есть сейчас, на то, что случилось тогда, потому что тогда было драматично и невыносимо, а сейчас, хоть и монотонно, и стабильно, но…       Но этого достаточно?       Этого недостаточно. Все в порядке, все в порядке, но это просто в порядке… Чимин сказал одним вечером. Что-то большее. Стремление. Неугомонность.       Юнги не может вернуться. Не к этой дикой, неугомонной охоте за величием, но он и не может оставаться здесь, по середине. Он хочет немного большего. Ровно столько, чтобы не разбиться и не сгореть снова.       Он хочет чего-то, что будет его.       Телефон гудит в кармане, на мгновение останавливая музыку, а после включая снова. Юнги достает его и видит сообщение. чимин ты в порядке?       Он имеет в виду жалобы Юнги на то, что его тело разваливается из-за танцев, это не относится к его нынешнему эмоцианальному состоянию.       Не раздумывая, Юнги нажимает кнопку вызова. Он наклоняется вперед, сидя на скамейке, и слушает гудки. Сейчас час ночи, если Чимин не может говорить, то он не ответит.       Он отвечает.       Что-то шуршит, а потом раздается голос Чимина.       — Хен?       Мягкий, немного скрипучий, сонный… Он звучит сонным.       — Неудачное время? — в горле пересохло. — Прости, я…       Легкий, короткий выдох, означающий, что Чимин улыбается.       — Нет, только лег. Я могу говорить.       — Оу.       Чимин в кровати. Юнги закрывает глаза. Он без понятия, как выглядит Чимин (Блондин. Очки. Мускулы), но он сонный, мягкий, лежит сейчас в кровати, и Юнги не хотел бы реагировать на это. Не хотел бы делать глубокого вдоха.       — Как вечеринка?       — Я… Решил сделать перерыв, — говорит Юнги, и Чимин хихикает. Его голос тише и не такой мелодичный, как обычно, но его все равно приятно слышать.       — Перерыв от вчеринки?       — Да… Я, не знаю, в каком-то парке сейчас. Пошел прогуляться и оказался здесь.       — Хен, — тон Чимина стал немного серьезнее, более обеспокоенным, — ты в порядке?       — Да, — хоть Чимин его и не видит, Юнги кивает, стукаясь лбом о колено, — имею в виду… Я просто… — Чимин ничего не говорит, и Юнги ценит это. Ценит момент, который ему нужен, чтобы собраться с мыслями и рассказать о том, что он думает. О том, что, он знает, заставляет его чувствовать себя так, — я давно не создавал музыку, — говорит он.       Мгновение, и Чимин издает изящное «А?»       Юнги улыбается, потому что да, справедливо.       — Я создаю музыку, но для других. Я не создавал чего-то для себя, своего… Годами, — объясняет он. —Сначала у меня не был времени, пока я работал в компании. Все, что я делал, было основано на концептах и идеях, а так же на таланте артистов. А потом… — потом было слишком тяжело и больно, а после — ничего, кроме тишины в течение нескольких месяцев, — сейчас… Я не знаю… Я не знаю.       В его словах нет смысла. Он устал, начинает замерзать из-за сидения на месте и знает, что в его словах нет смысла.       — Ты хочешь создавать музыку для себя? — спрашивает Чимин.       Что является вопросом, не так ли?       — Да? — решается Юнги. Он выпрямляется, блуждая взглядом по пустынному, призрачному парку. — Да. Я… Думаю, я хочу.       Он впервые сказал эту мысль вслух. Сначала он признал для себя, что да, он бы хотел писать для себя снова. Что-то похожее, как для Agust D. Прежде, чем все пошло по наклонной.       Дыхание учащается, потому что учащается пульс. Потому что он сказал это. Он хочет создавать музыку для себя.       Блять.       — Это плохо? — тогда спрашивает Чимин, будто слышит, что Юнги не очень этому рад.       — Нет, — говорит Юнги и тут же исправляется. — Я не… Я не знаю. Я не… Я не создавал музыку уже очень давно, — повторяет он, хотя это не лучший ответ.       — Хен, — мягко говорит Чимин. Слышится слабый шорох, потому что он двигается на кровати, — все в порядке. Не важно, как давно это было.       — Да, но…       Но что, если он больше не сможет этого сделать? Он хорошо разбирается в технических моментах, у него есть слух, чтобы понять, что хорошо звучит, а что может стать хитом, что подойдет конкретному артисту. Он знает всю схему продюсирования песни, даже альбома, но это…       Для этого нужно создавать от всего сердца. Выливать свои эмоции в мелодии и сплетать части себя с нотами, собирая это все вместе во что-то, чтобы поделиться этим с миром. Что, если он так больше не может? Что, если ему нечем делиться.       — Но что, если… получится плохо?       К его удивлению, Чимин тихо смеется. Не насмешливо, просто… Забавляясь.       — Ну и что, что получится плохо? Неужели все, что ты делаешь, должно получаться хорошо?       — Да, — но даже Юнги понимает, что в его словах нет логики.       Теперь Чимин смеется громче. Приятно, так приятно слышать его смех, даже когда Юнги в таком состоянии. Или особенно, когда в таком состоянии.       — Я ведь уже говорил тебе, что считаю твои стандарты слишком высокими? — говорит Чимин. — Они, вероятно, даже еще выше для того, что ты создаешь для себя. Хен, кто еще услышит твою музыку? Кто еще скажет, плохо получилось или нет?       — Я буду это знать?       — Да, будешь, но если тебе что-то не нравится, то ты и не должен делиться этим с кем-то. Можешь выбросить это, переработать… Оставить и вернуться к этому через несколько дней, недель или даже месяцев. Никто никогда не узнает, что ты создал что-то, что тебе не нравится.       Юнги сглатывает. Думает над этим. Это то, что он делает сейчас со своей работой, да? У него есть схема, несколько версий и черновиков, а потом получается финальный продукт, но никто не видит того, как он создается от начала и до конца. Кроме его друзей, временами, включая Чимина.       Нет никаких причин для того, чтобы не делать так же с его песнями.       — То, как это вижу я… Дело даже не в результате, а в процессе… Это… — он останавливается, чтобы подумать. — Я люблю организовывать показательные выступления, верно? Я люблю смотреть на деток в костюмах и видеть их улыбки, как родители смотрят с гордостью, приносят им цветы и все такое. Но так же я люблю и организовывать все это? Поставить танец для маленьких детей, больших детей и почти подростков в одном номере? Ночной кошмар, но это… Это то, чем я люблю заниматься. И результат, шоу… Это всегда по-особенному — смотреть его, но я наслаждаюсь всем и до этого момента тоже.       Навыки Чимина, как преподавателя танцев — это то, чем Юнги всегда восхищался с тех пор, как узнал о профессии Чимина. Он преданный делу, добрый и строгий, но справедливый, и Юнги любит слушать о процессах и занятиях.       Чимин создает тоже. Другая среда, но это очень похоже на то, как Юнги создает музыку.       — Это самое лучшее шоу на свете? Нет, — говорит Чимин, — оно не идеальное, но оно мое.       Не идеальное, но мое.       Эти слова повторяются в голове Юнги снова и снова, до тех пор, пока он не слышит их. По-настоящему слышит.       Не идеально. Это не обязательно должно быть идеальным. Особенно не в самом начале. Прошли года, точно не получится идеально.       Но это будет его. Как было раньше.       Взволнованность колет Юнги грудь при мысли о том, что у него снова будет что-то свое. Его музыка. Его слова. Приятно об этом думать, приятно на это надеяться. Он надеется. Никто другой не услышит этого, если Юнги сам этого не захочет. Но у него будет что-то свое.       Не идеальное.       Но его.       — Хен? — подталкивает Чимин, когда Юнги не отвечает.       — Я хочу создавать свою музыку, — говорит он.       Спокойнее, чем раньше. Более уверенно. Все еще страшно, но он знает, что попытается.       Чимин звучит довольным.       — Ты должен создавать свою музыку, если хочешь этого! Будет трудно и, вероятно, временами разочаровывать, но будет и весело! — его энтузиазм умиляет, Юнги улыбается энергичной поддержке, что получает. — Это то… чем ты занимался раньше?       — Угу, — поняв, что больше не чувствует своих ног, Юнги встает и медленно идет по парку. — Я… Это то, благодаря чему я получил работу в компании. Я выпускал микстейпы, создавал собственную фигню. Принимал участие в рэп-баттлах время от времени.       — Вау, милоносый рэпер. Сочиняет милоносые тексты, — слышно, как Чимин ухмыляется.       — Я думал, что мы это прошли.       — Никогда.       Юнги трясет головой, но чувствует… удовлетворение? Удовлетворение и тепло изнутри. Он попробует создавать свою музыку, попробует найти связь между своей душой и написанием текстов и сделает из этого что-то большее. Только немного большее.       И ему действительно, правда нравится говорить с Чимином.       Слишком нравится.       — Расскажи мне, что привело тебя к музыке, — говорит Чимин.       Юнги хмыкает.       — Знаешь Epik High? — спрашивает он, и так начинается его история.

***

      Он идет медленно, чтобы рассказать всю свою историю, успевает обогнуть этот небольшой парк и вернуться к воротам. Он держит телефон то в одной руке, то в другой, потому что он без перчаток, и пальцы быстро немеют, но он рассказывает Чимину все.       От его увлечения Epik High в средней школе, до его неуклюжего и смущаещего начала в хип-хопе в старшей школе, до переезда в Сеул, до поступления на факультет композиции в СНУ**, до встречи с Намджуном, когда он был выпускником (опустив деталь о том, как они могли бы встретиться раньше, если бы Юнги не был социально неприспособленным и узколобым, чтобы думать о том, что такой мажор-лингвист с факультативными предметами в музыкальной композиции, как Намджун, вероятно, не захотел бы с ним тусить. Никогда).       — Вся твоя жизнь — это музыка, — заключает Чимин, когда Юнги выходит за ворота и возвращается на тротуар. Он снова идет налево, подальше от вечеринки, и холод пробирает его до самых скул, даже не смотря на шарф, в котором он прячет лицо.       — Да, — говорит и думает, оглядываясь назад, о том, что то был не самый здоровый путь. То, что он так отдавался музыке, в конце концов, и погубило его. Но в то же время… — Я не могу себе представить, что занимаюсь чем-то еще.       Самые долгие и сложные отношения в жизни Юнги.       — Я знаю это чувство, — говорит Чимин.       — Еще не заскучал? — Юнги спрашивает, потому что говорит уже довольно долго.       — Никогда, — говорит Чимин, улыбаясь. — Ты… Ты крутой, хен.       — Блин, погоди, нужно найти, как тут записывать звонок, скажешь это еще раз?       Чимин хихикает слабо, лениво, он в постели, он был в ней все это время.        — Ты крутой, хен. Ты немного проебался, потому что мы все такие, но… Ты правда довольно крутой.       Он чувствует тепло, Юнги знает, что это румянец, от которого краснеют уши под шапкой, а потом он расцветает и на шее. Отчаянно он думает: «Нет, о нет. Тебе это не нужно».       — Спасибо, Чимин~а, — Юнги говорит тихо, надеясь, что Чимин не услышит, как быстро бьется его сердце.       Потому что Чимин тоже крутой. Юнги не знает его полного имени, не знает, как он выглядит, но Господи, Чимин крутой. Он пищит, у него приятный голос и очень красивый смех, а когда он сонный, то отчетливее слышна его шепелявость…       Блять.       В ухо раздается гудок, слабый, но настойчивый звук другого входящего звонка.       — Черт, — говорит он, а потом смотрит на экран, чтобы увидеть широкую ухмылку Хосока. — Я… Хоби звонит мне… Я должен вернуться на вечеринку.       — Конечно, — говорит Чимин, — спасибо, хен. За сегодня. Я рад, что ты позвонил.       Юнги останавливается, и Хосок тоже прекращает звонить. Он закрывает глаза и говорит. — Спасибо за… То, что выслушал. И за… — «За то, что делал это для меня».       Он не заканчивает, но Чимин все равно говорит:       — В любое время, хен. Спокойной ночи.       — Ночи.       Юнги требуется несколько секунда, чтобы перевести дух. Чтобы вернуться к своим мыслям и убедиться, что все на своих местах… Это не так… Сердце застряло в горле, и он не знает, как вернуть его…       Бля. Бля.       Он перезванивает Хосоку и тот отвечает:       — Я уже готов к тому, что у меня потребуют выкуп, — на что Юнги фыркает.       — Ты не настолько богат, чтобы получать такие звонки. Если бы мне нужно было, чтобы за меня заплатили, то я бы позвонил Джин-хену.       — Хен, ты где? Ты знаешь, который час?       Юнги разворачивается и идет обратно к дому Сокджина.       — Поздно? — предполагает он.       — Да, охренеть как поздно. Почти три часа ночи. Ты ушел больше двух часов назад! — под конец предложения голос Хосока становится визгливым, что значит, он действительно волновался. Юнги не хотел, чтобы он… Они волновались.       — Прости, Хоуп, я потерял счет времени. Хен… Он злится?       Хосок вздыхает.       — Нет, он не злится, — говорит он спокойнее. Его голос звучит таким же уставшим, как у Юнги. — Мы просто думали, что ты вернешься к торту. Все уже ушли, а мы без понятия были, куда ты пошел, — кто-то говорит ему что-то, и Хосок передает. — Джин-хен сказал, так как ты пропустил торт, то вернешься и будешь есть яичницу, которую он сейчас будет делать.       — Что?       — Джун хочет, а я, честно говоря, не собираюсь отказываться от яичницы. Так что хен делает яичницу.       — В три часа ночи.       — Сегодня его День рождения, он может делать все, что захочет.       — Когда Джин-хен делал что-то, кроме того, что хочет?       — Верно.       — Разве вы не собирались заниматься бурным сексом с наручниками?       Хосок смеется.       — Нет, хен. Мы хотим яйца, и ты будешь есть их вместе с нами.       — Слово яйца употребилось в этом разговоре гораздо больше раз, чем я предполагал.

***

      У Сокджина, как всегда бывает после вечеринок, царит беспорядок. Пластиковые стаканчики, бутылки из-под воды, тарелки и посуда для торта — все это разбросано по полу, дивану, книжным полкам и тумбочкам. Галстук с пиписьками все еще висит на люстре.       Но окна открыты, впускают морозный, свежий воздух, чтобы избавиться от духоты и запаха пота, а еще пахнет яичницей.       — Одна с перцем! — говорит Сокджин, когда Юнги находит их троих на кухне. Ким стоит у плиты, в розовом фартуке, завязанном на талии.       Хосок встает со своего места, чтобы обнять его, а Намджун поднимает полупустую бутылку в воздух в знак приветствия.       — Ничего не отвалилось от обморожения? — спрашивает он.       Юнги улыбается и мотает головой, отодвигая для себя стул.       На столе уже три готовых яичницы, кажется, со шпинатом, сыром и луком, а две коробки яиц ждут своей очереди рядом с бутылками ликера, все ещё стоящими на стойке.       — И сколько еще будет? — спрашивает Юнги, когда Хосок плюхается рядом с ним и достает три пластиковые вилки, одну из которых, передает Юнги, а другую — Намджуну.       — На сколько у меня хватит вдохновения или яиц, — говорит Сокджин. — Следующий с ветчиной!       Учитывая все, это не самая странная ночь в жизни Юнги.       Как только у Сокджина заканчиваются яйца, — а это примерно через шесть яичниц — он присоединяется к ним за столом, они едят и пьют газированную воду, а потом поканчивают с оставшимся тортом, затем снова едят яичницу, и снова торт.       Когда разговор сходит на нет, Юнги говорит:       — Я разговаривал с Чимином, пока меня не было, — он замечает, как парни обмениваются взглядами, понимающими, и пытаются сдержать улыбки, но все равно продолжает. — Думаю… Я хочу снова создавать свою музыку, — он кивает, не отрывая взгляда от тарелки с шоколадным тортом, но проглатывает яичницу с помидором. — Создавать свою музыку, как раньше.       Когда никто ничего не говорит, он поднимает взгляд и встречается им с тремя другими. Люди, которые любят его и плачут (в случае Хосока), которые улыбаются ему так, будто он только что им звезду с неба достал.       — Это, — начинает Намджун, прочищает горло и снова говорит, — это здорово, хен.       — Не знаю, получится ли что-то, — говорит Юнги, потому что он не пытается создать новый микстейп. Он пытается открыться. Пытается… Снова найти свой голос. — Я не собираюсь пока ничего публиковать. Пока…       — Нападение на Юнги? — Перебивает его Сокджин, обращаясь к Хосоку.       — Нападение на Юнги, — подтверждает Хосок.       — Что? Не… — но прежде, чем Юнги успевает что-то сделать, Сокджин и Хосок двигаются. С обеих сторон от него они соскальзывают со стульев и вторгаются в пространство Юнги, крепко обнимая его, слишком крепко, — ребят…       Но объятия уютные, и это физическое выражение их безусловной поддержки. Юнги не хотел бы сопротивляться, даже если бы мог. Сокджин кладет голову ему на плечо, а Хосок целует в шею с громким чмоком. Это отвратительно. Это приветствуется.       Намджун, сидящий напротив, улыбается, и ямочки видны во всей красе.       — Мы правда гордимся тобой, хен, — говорит он, и Юнги безумно благодарен им за все.