Sin City / Город грехов

Краткое содержание главы: А что если я уничтожу твои документы, малыш? Ты будешь всего лишь зэком. Убийцей. Преступником. Кем-то, кого общество не хочет видеть.

***

Юнги просыпается от криков. Горит свет, в голове все еще туман от таблеток и сна, но он знает, что находится в незнакомой комнате: здесь нет ничего от знакомого запаха мяты и луга, а матрас такой твердый, что у него затекли мышцы. Он слышит, что источник крика где-то за дверью, поэтому садится на кровать, протирает сухие глаза и готовится вытащить свое тяжелое тело наружу. Он не может точно вспомнить, как он оказался здесь... беспомощное выражение лица Сокджина... белые таблетки... слабый приятный голос... раздробленные образы и что-то еще... что-то важное… Крик становится громче. Крик, полный боли и отчаяния, и Юнги чувствует, как ужас расползается по груди. Он лениво приподнимает свое одеревенелое тело и плетется на звук. «Вы лживые мудилы, уебывайте к чертовой матери», «заткнись нахуй, я не хочу слышать ни одного сраного слова», «дайте мне ебаный телефон, ублюдки»… Голос ругается, кричит, воет, но в нем нет злости. Он просто… Сломлен. Толпа расступается, пропуская его. В груди ухнуло, когда Юнги увидел Чимина, рыдающего в объятиях Чонгука, рвущего на себе волосы, кричащего, ругающегося, орущего; и от факта, что надзиратели позволяют ему устраивать сцену, не останавливая и не угрожая изолятором, у Юнги сердце обливается кровью. Никто ничего не говорит. В глазах заключенных нет насмешки. Это странно. Почему они не смеются над плачущим человеком? Это неправильно. Все выглядит неправильно. Он подходит к охраннику. - Что происходит? - спрашивает он, ощущая незнакомое жжение в глазах. - Его мать, господин Мин, - отвечает охранник, - насмерть сбила машина. Дерьмо. Юнги хочет добраться до мальчика, заглянуть в эти прекрасные темно-карие глаза и сказать ему, что все будет хорошо. Массировать ему затылок, как в прошлый раз, и смотреть, как он тает от прикосновений... Но он просто стоит. Он не может подойти к нему, не может позволить тюрьме узнать, как сильно он переживает за него - это поставило бы его в еще большую опасность. Он тупо стоит, наблюдая, как трое охранников удерживают Чимина, чтобы ввести успокоительное. Вскоре тело Чимина обмякло, и они забрали его... и Юнги позволил им, потому что он ни хрена не может сделать. Он не знает, что делать. Полная беспомощность... он уже давно не чувствовал ее. И это ужасно.

***

[Флешбэк] Юнги было восемнадцать, и он счастливо бежал домой на всех парах. Он хотел показать своей матери письмо о зачислении, которое могло бы все изменить. Они могли бы разбогатеть, переехать из этого дома, который лучше было бы назвать развалиной. Они могли бы даже избавиться от всех этих Чонминов. - Мама? - он запрыгнул внутрь, не потрудившись снять ботинки или стряхнуть снег с пальто. Ответа нет. Все нормально. Мама никогда не отвечала, она всегда была настолько под кайфом, что не слышала, когда он приходил. Все нормально. Так почему же его сердце бешено колотится в груди? Почему его желудок болезненно мутит? Тишина оглушала. Его взгляд упал на свернувшуюся на диване фигурку матери... такую маленькую... такую хрупкую. Может быть, она спала... или просто не слышала его под кайфом. - Мамочка? - его голос сорвался. Ковер был пропитан красным. Ее белое платье было пропитано красным. Даже ее прекрасная прозрачная кожа была окрашена в красный. Он судорожно вздохнул и опустился на колени перед диваном, трясущейся рукой обхватив ее щеку. Она была холодной, слишком холодной, несмотря на то, что у дивана стояла печка. Мама выглядела такой же красивой, как и всегда: пухлые полные губки, прелестный кукольный носик и длинные черные ресницы, но чего-то не хватало, и он никак не мог понять, чего. - Мама? - по его щеке скатилась одинокая слеза. Там было так много красного... так много крови ... больше, чем когда она кололась. Грудь была неподвижна, не было ни теплого воздуха, щекочущего его лицо, ни успокаивающих рук, ласкающих его волосы, ни пальцев, пробегающих по его локонам… Все кончено, и он это знал. На земле валялось по меньшей мере три долбаных ампулы. Все полностью использованы. Передоз. Он знал, что однажды ему придется столкнуться с этим кошмаром. И вот этот день настал. Но это не объясняло кровь и тонкую, но глубокую красную линию на ее горле. Этого не должно было случиться. Это не должно было так закончиться. Юнги привык к одиночеству... Имея мать-наркоманку и не имея отца, он научился... тому, что бедный ребенок с изношенной одеждой становится мишенью для издевательств. У него не было друзей... не было семьи. Никого. И это было нормально. Он был счастлив. Но сейчас... черт, прямо сейчас ему было необходимо закрыть глаза и погрузиться в теплые уютные объятия. Но сейчас... черт, прямо сейчас он оказался в абсолютном одиночестве. Его мама была под кайфом большую часть времени, но все-таки была. Одной мысли о том, что у него кто-то есть, было достаточно. Но теперь ее не было. Единственная его семья исчезла. Навсегда. Дерьмо. Она не должна была уходить так… не сейчас. Не после всех обещаний, что дал Юнги всего неделю назад. Особенно не после того, как она мило улыбнулась, услышав все эти обещания. Боже. Ее улыбка... он будет безумно скучать по ней. То, как ее губы раздвигались, показывая милую глупую улыбку... блядь... он уже скучал по ней. - Мам? – позвал он. Было грустно осознавать, что она не ответит. - Прости. Он должен был вернуться домой раньше, он должен был больше стараться. Ему давно следовало перестать быть таким эгоистом. Он знал, что нечто подобное должно было случиться... рано или поздно... и он никогда не делал ничего, чтобы предотвратить это. - Прости, мамочка. Мне пиздецки жаль, - прошептал он, прижимаясь своей щекой к ее холодной щеке.

***

Чимин берет трубку больничного телефона - ему пришлось умолять врача отвлечь охранника, чтобы он мог позвонить брату. Телефон находится в кабинете врача, отделенном от больных заключенных всего лишь прозрачной стеной. Он набирает запрещенный номер и смотрит на единственную занятую кровать в больнице, ожидая, когда Квон ответит на его звонок. Глаза Тэхена закрыты, грудь движется вверх и вниз, дыхание прерывистое, и Чимин видит, что ему больно, но врачи просто попросили его терпеть. Больше никаких успокоительных, чтобы не превратить его в наркомана. - Я же сказал, что этот номер для экстренных случаев, - тон Квона резок. Чимин уверен, что он уже слышал о его маме, так почему бы ему не проявить хоть немного понимания? - Мне нужно, чтобы меня отпустили на похороны, - шепчет Чимин в трубку. - Чимин? - Только на один день. Я не могу позволить своему брату похоронить ее в одиночестве. Он этого не заслуживает. - Чимин, пойми… - Мне нужно увидеть ее, шеф. Пожалуйста. Умоляю. - Ты не примерный заключенный, Чимин. Это будет нелегко. Чимин резко втягивает воздух, поднимая свободную руку и наматывая черный локон на указательный палец. - Это потому, что я во всей этой неразберихе? - он закрывает глаза, комок в горле становится все больше, он задыхается. - Молю. Я сделал все, что вы просили, поэтому пожалуйста. Только один день. М-мне это нужно. - Ничем не могу тебе помочь, - холодно отсекает Квон. Такой бессердечный. - Сделайте что-нибудь. Пожалуйста. Шеф? - умоляет он, крепко зажмурившись. Он не хочет плакать. - Я делал все это ради мамы, а теперь даже не могу ее похоронить? Она ненавидела меня из-за Вашей сраной амбициозности, а теперь я даже не могу увидеть ее в последний раз? - Повесь трубку, пока никто не услышал наш разговор. Это небезопасно. Чимин издает сухой смешок. - Если вы меня не выпустите, шеф, я признаюсь им, - говорит он суровым и чертовски серьезным тоном. Ему больше не нужны деньги, и Хосок может работать на полставки, чтобы оплатить обучение, раз им не нужно беспокоиться о больничных счетах. - А что если я уничтожу твои документы, малыш? - спрашивает Квон. Он так холоден. Слишком холоден, и Чимину это не нравится. Человек по телефону звучит так далеко, так незнакомо. Он совсем не похож на того человека, которого он знал раньше, на того, кто взял его дрожащую руку той ночью и сказал ему забыть про все, сказал, что защитит его. - Ты будешь всего лишь зэком. Убийцей. Преступником. Кем-то, кого общество не хочет видеть. - Как вы можете... - Чимин делает паузу, чтобы втянуть в себя воздух - он в нескольких секундах от нервного срыва. Ему очень больно. У него болит горло, голова, глаза, гребаная грудь... такое чувство, будто кто-то крепко сжимает его сердце. - Как вы можете так поступать со мной? - Чимин-а? - Чимин мычит в ответ. Он больше не доверял собственному голосу. - Не веди себя, как ребенок. Чимин кладет трубку, не желая больше ничего слышать. Больно... он страдает, потому что делает что-то хорошее для страны... для всеобщего блага. Так почему бы стране просто не дать ему выходной? Почему он не может пожить для себя, для своей семьи, для Сок-и хена хотя бы один гребаный день? Он просит слишком многого? Разве он не человек? Разве у него нет прав? Выходя из кабинета, он не ожидал увидеть широко раскрытые глаза Тэхена, уставившиеся на него. Слышал ли он разговор? Знает ли он правду о нем? Забавно, что ему уже все равно. Откровенно говоря, он хочет выкрикнуть правду: «Я СРАНЫЙ КОП». Может быть, Ви положит конец его страданиям. Звучит неплохо - порез на горле, а потом ничего. Ни боли, ни страха, ни Квона, ни операции, ни предательства - ничего. - Ты в порядке? - голос Тэхена такой глубокий, хриплый. Ему больно, но он кажется более обеспокоенным, чем его собственный босс. Я полицейский. Это заманчиво. Он просто хочет, чтобы боль ушла. Он забирается под одеяло, сворачиваясь калачиком. Кровать кажется слишком холодной и слишком большой. - Чимин? - его имя произносит печально известный серийный убийца; холодный, бессердечный, безжалостный монстр Сеула, но в его голосе больше эмоций, чем в голосе самого шефа полиции. Никаких прозвищ, никакого сарказма, никакого самодовольства. Он искренне обеспокоен. Он решает не отвечать и натягивает одеяло на голову, погружаясь в темноту и страдание. Он не верит своему голосу. Он не верит, что не произнесет эти слова и не покончит со всем этим.