Обречённые Отношения

      2 ноября 2004 года       Вторник       До сегодняшнего дня Драко бывал в этом доме лишь однажды: перед тем как покинуть Англию на полтора года, он всё-таки поддался на уговоры Блейза и принял приглашение на небольшую вечеринку у Гринграссов, у которых друг проживал после свадьбы с Дафной. Тогда Драко весь вечер отнекивался от весьма прозрачных намёков Астории — ради Салазара, ей тогда едва исполнилось семнадцать! — на «экскурсию» по дому. Вливал в себя огневиски стакан за стаканом, чтобы с самым «заинтересованным» видом кивать в ответ на пьяные разглагольствования сидящего рядом Нотта. А на следующий день Драко почти унижался перед старой упрямой сукой из Министерства, объясняя той, что его похмелье не является весомой причиной не выдавать ему портключ до Вены.       Так что сейчас утопающий в зелени и дождливых сумерках особняк Гринграссов не вызывал в нём ничего, кроме подкатывающего к глотке приступа тошноты, а мельтешащая под ногами и мямлящая что-то себе под нос Минни добавляла ко всему прочему ещё и раздражение. И Драко не мог сказать, какая эмоция преобладала в нём, потому что чувствовал он сейчас всё и сразу.       Лёгкую тошноту от облепившего всё нутро липкого сковывающего внутренности страха. Раздражение от малейшего постороннего звука, перебивающего мысли. Злость на Асторию за очередное враньё. Злость на самого себя за кретинскую непростительную тупость и неспособность вовремя включить мозг. Ведь он знал. Знал, как никто другой, что с Асторией всегда нужно сохранять холодный рассудок, потому что она никогда ничего не говорит просто так. Всегда будто бы невзначай. Всегда с подковыркой.       «Подводные камни» — кажется, Блейз называл это именно так.       Но уже было без разницы, чего хотела добиться Астория. Без разницы, Моника или не Моника. Без разницы, мог ли быть их ребёнок сквибом или нет. Без разницы. Это уже не имело никакого значения. А возможно, и никогда не имело, потому что…       Потому что десять минут назад Драко узнал, что никакого ребёнка у него не будет, и не испытал ничего кроме какого-то почти болезненного облегчения.       Мир не рухнул.       Возможно, это лишь последствие ещё не прошедшего шока, а возможно, он ещё бóльший моральный урод, чем считал до этого. Потому что сейчас, не торопясь следуя за Минни в гостиную, где его уже ждали мать и мистер Гринграсс, Драко только флегматично рассматривал попадавшиеся по пути картины и скульптуры и представлял, как, должно быть, расстроится Грейнджер, когда узнает, что все её старания по спасению его ребёнка были напрасны. И чем больше он об этом думал, тем ярче воображение рисовало перед глазами эту картинку, на которой она зачем-то — наверное, она даже расплачется из-за того, что не смогла помочь, — утешает его и говорит, что всё будет хорошо. А чем ярче становилась эта картинка, тем больше Драко начинал злиться на самого себя за то, что он вроде как даже… рад? В каком-то извращённом смысле этого слова.       Это ведь ненормально, да?       Нормальной реакцией здорового человека на потерю собственного ребёнка было бы, не теряя ни секунды драгоценного времени, рвануть к Гринграссам, а не сначала извиниться перед оторопевшим Блейзом за то, что тому придётся возвращаться в школу в одиночестве, и только после этого позволить Минни перенести себя к особняку. Сложно сказать, от чего друг в тот момент охренел больше: от последних новостей или от реакции Драко на эти самые новости. Хотя и на это было тоже глубоко похер. Какая разница, что там о нём подумал Блейз? Сейчас Драко по-настоящему пугало и вводило в ступор лишь собственное отношение ко всему произошедшему, а ему всё так же почему-то было… нет, не плевать. Вовсе нет. Просто странно и…       — Сукин сын!       Резкая боль с явным привкусом железа на языке. Что за?..       Драко даже не успел сообразить и открыть рта для ответа или хоть какой-то внятной реакции, как получил смачный отдавшийся хрустом в ушах удар в челюсть. Судя по всему — уже второй. А от каменных стен снова отрезвляющим и долбящим по мозгам эхом разнёсся свирепый вопль выросшей перед ним стеной Даф:       — Это ты виноват! Ты довёл её!       — Вы не смеете… — тихий боязливый лепет снизу.       — Минни, не лезь.       — Всё из-за тебя!       Инстинктивно он сделал небольшой шаг назад и отпихнул Минни в сторону от остервенелой суки, острые ногти которой уже успели слегка оцарапать щёку и сейчас находились в опасной близости от испуганных глаз Минни. Всё ещё ощущая жар на коже, Драко медленно повёл челюстью и на несколько секунд прикрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями.       «Это ты виноват! Всё из-за тебя!»       Новая — пока ещё слабая — вспышка гнева. Но уже по другой причине.       — Из-за меня «что»?       — Ей нельзя было нервничать, а ты… — Дафна уверенно ткнула указательным пальцем ему в грудь. — Ты наорал на неё из-за какой-то ерунды! Ты ведь знаешь, какая у неё нежная психика. Она чуть не умерла вместе с ребёнком! Ну что, теперь ты доволен, животное? Хотя называть тебя «животным» — это значит оскорбить всех нормальных животных. В отличие от тебя, козлина, они заботятся о благополучии своего потомства…       О чём вообще талдычит эта чокнутая сука? Он виноват?       Минуточку.       Она это серьёзно? Он, блять, виноват?       — Я виноват? — недоверчиво, пока ещё сдерживая себя, уточнил Драко.       На всякий случай.       Мало ли, может, его воспалённому и вкрай отупевшему мозгу это только почудилось и его не решили сделать крайним в том, что Астория потеряла ребёнка. Потому что, если не почудилось…       Больше, чем неумелую и наглую ложь, Драко терпеть не мог, когда им откровенно манипулировали, пытаясь вызвать в нём премерзкое коробящее чувство блядской вины.       — Случившееся — только твоя вина, и мы оба это понимаем, Малфой! — прошипела Дафна свистящим от распирающего гнева голосом.       — Это она тебе сказала, что я виноват?       — Ты знаешь, что Астория никогда бы так не сказала. Она тебя не винит, но я… — окинув его полным презрения взглядом, Дафна сложила руки на груди. — В отличие от неё, я не теку по тебе с четырнадцати и вижу, какой ты на самом деле подонок и мразь.       Из груди невольно вырвался короткий нервный смешок.       — Ты хочешь поговорить о том, кто из нас двоих бóльшая мразь, Даф?       — Скотина, — она сощурилась.       Как хорошо, что Дафна не входила в круг людей, на чьё мнение Драко было не похер.       — Где она? — бегло оглядевшись по сторонам, он увидел ведущую наверх лестницу и, ни секунды не раздумывая, обошёл препятствие в виде Дафны. — Я хочу, чтобы она, глядя мне в глаза, сказала, что это я виноват в том, что она потеряла ребёнка.       — Тебя только это волнует? — растерянно, вдогонку.       Не оборачиваясь, быстрым размашистым шагом Драко направился к массивной белой мраморной лестнице и, кажется, только сейчас впервые обратил внимание на то, что в доме Гринграссов всё педантично белоснежное: стены, полы, мебель и даже у их чёртовых домовых эльфов, боязливо отводящих от него глаза, одежда тоже белая.       Чисто. Неестественно. Раздражающе. Как и всё, связанное с этой семейкой.       — Минни, сообщи матери и мистеру Гринграссу, что сначала я хочу пообщаться со своей невестой, — последнее слово почти прорычал, ступив на лестницу.       «Это ты виноват! Это ты виноват! Это ты виноват!» — набатом в голове.       Хотят надавить на жалость? На его внутреннее «благородство»?       Хера с два.       Едва ли не перескакивая через несколько ступенек, он оказался в широком коридоре, разветвляющемся в обе стороны от него. И здесь тоже всё белое. Только ведущие в спальни двери броскими чёрными пятнами разрушали эту атмосферу вылизанной стерильности. И куда ему нужно идти?       Ну, ты всегда можешь пойти на хер, Малфой.       Как будто от этого что-то изменится.       Свернул направо.       За первыми двумя дверьми никого не оказалось. Так же идеально чисто и совершенно не обжито. Вероятно, он забрёл в гостевое крыло. На подходе к следующей — угловой — он уже собирался развернуться в противоположную сторону, но едва не налетел на вышедшего из комнаты эльфа, беспокойно теребящего в руках края своего одеяния. Заметив Драко, тот приглушённо пискнул и попятился обратно к двери, на ходу мямля:       — Вам сюда нельзя! Если Хозяин узнает…       Только ещё одного истеричного обитателя этого дома ему сейчас не хватало. И о чём же Драко нельзя знать? Очень интересно. У Гринграссов гости? Хотя…       Похер. Он тут не за этим.       — Где комната Астории?       Ещё мгновение назад чернющие из-за расширенных от испуга зрачков глаза эльфа вернулись к своему естественному мутно-жёлтоватому оттенку. Уже не дрожащим, но всё равно нетвёрдым голосом тот ответил, деловито вскинув подбородок:       — Молодая хозяйка отдыхает, мистер Малфой. Её нельзя беспокоить.       — Я ненадолго, — протянул миролюбиво, почти ласково, хотя мысленно уже пригвоздил голову этого мелкого уродца к стене.       — Её целитель настоятельно просил никого к ней не пускать. Если вы позволите, Тимми проводит вас…       Упёртый сраный эльф.       Первой мыслью, промелькнувшей в голове, было развернуться, найти-таки комнату Астории и задать той несколько животрепещущих вопросов, но второй… Второй — уже более осознанной — успокоиться и спуститься вниз к матери и Гринграссу для не терпящего отлагательств важного разговора, повестка которого, скорее всего, будет не самой радужной для него.       «Это ты виноват! Это ты виноват! Это ты виноват!»       А ведь Драко даже не хотел этого ребёнка. Просто принял как факт.       И, Мерлин, как же… Как же всё это его уже задолбало. Всё это.       Закрыться в комнате — с Грейнджер в идеале — и всё. Их ни для кого нет.       Пока каждый кретин, мнящий, что имеет право ему указывать, не выбьет из своих кретинских мозгов, что Драко Малфой никому ничего не должен. Больше нет.       Сыт по горло.       Возможно, однажды он наберётся храбрости и даже сможет произнести это вслух, а не только мысленно. Возможно, он даже скажет это отцу, который до сих пор почему-то свято убеждён, что смысл жизни Драко — исполнить долг перед своей семьёй.       Отец никому ничего не должен, а Драко — да. Драко должен.       Должен быть гордостью своих родителей. Должен поступить на Слизерин. Должен быть лучшим студентом. Должен быть лучше Поттера. Должен презирать грязнокровок. Должен принять Метку. Должен убить Дамблдора. Должен делать вид, что не замечает присутствия девчонки Лавгуд и Оливандера в подвале своего дома. Должен выдать Поттера. Должен молча наблюдать за тем, как человека, которого он знает с первого курса, пытает у него на глазах его же сумасшедшая тётка. Должен жениться на Астории Гринграсс. Должен быть достойным сыном своего отца. Должен — ведь так? — скорбеть по ребёнку, которого даже не хотел. Должен костьми лечь просто потому, что должен. Всем кругом он должен.       Должен. Должен. Должен.       Сука, вот только ему никто никогда ничего не должен.       А сейчас Драко должен поговорить с матерью и Гринграссом.       Соберись.       Под пристальным взглядом эльфа Драко вернулся к лестнице, спустился вниз, прошёл к гостиной и уже поднёс руку к дверной ручке, но замер у порога, не находя в себе ни сил, ни желания зайти в комнату. Наверное, он бы так и продолжил стоять тут как кретин, но хренов дотошный эльф Гринграссов, наверняка всё ещё буравящий его спину мутными жёлтыми глазёнками, одним щелчком пальцев распахнул перед Драко тяжёлую деревянную дверь и жестом пригласил войти в гостиную.       Вдох-выдох.       Переступил порог. Рассеянно обвёл взглядом присутствующих. Кивнул Гринграссу и прошёл к светло-бежевому стёганому дивану, где сидела болезненно бледная и поникшая мать, которая, стоило Драко расположиться рядом, взяла его за руку и тут же начала поглаживать подрагивающими пальцами тыльную сторону ладони, успокаивая.       — А вы не особо торопились, мистер Малфой, — прохладно заметил Гринграсс.       Драко поднял взгляд на сидящего в кресле напротив хозяина дома. Попытался вычленить из мыслей, так и норовящих спутаться в комок, хоть что-то внятное и уместное в данной ситуации, а не мельтешащее в голове «Какого хера меня хотят приплести ещё и к этому дерьму? Оставьте меня уже в покое».       Ты жалок.       Рохля. Нюня. Бесхребетный мямля.       Соберись, блять.       — Да, видите ли, Малькольм, я хотел увидеть Асторию перед нашим важным разговором, — ощущая на себе взгляд матери, наконец ответил он, подбирая слова. — Хотел узнать, как она чувствует себя, но ваш эльф…       — О, мистер Малфой, избавьте меня от необходимости выслушивать это лицемерное враньё о том, что вам якобы и правда интересно состояние моей дочери. Все мы знаем, что это не так, — раздражённо отмахнулся Гринграсс. — Впрочем, я позвал вас не за этим. Эта потеря, безусловно, большая трагедия для обеих наших семей, однако это вовсе не означает, что в будущем у вас с Асторией не будет здоровых наследников. Мистер Хекинг — наш семейный целитель — уверил меня, что нет причин волноваться по этому поводу. К сожалению, такое случается. И поэтому сейчас мы должны сконцентрироваться на том, как мы все можем помочь моей дочери пережить утрату.       Конечно, Драко последний человек, который мог предъявлять отцу Астории то, что тот не похож на человека, хоть сколько-нибудь опечаленного потерей собственного внука, но Гринграсс действительно выглядел и говорил так, словно они сейчас беседовали о погоде, а не об… этом.       — Сынок, у тебя кровь?       — Всё в порядке, — Драко бездумно коснулся уголка рта кончиком языка.       Действительно. Кровь.       Не без труда, но всё же он переборол себя — в очередной, мать его, раз за последние полчаса — и не подорвался с дивана, чтобы найти суку Даф и прописать ей живительный курс из нескольких Круцио в её наглую сучью голову.       — Ты уверен?       Ради Мерлина, мама, вот ты нашла место и время…       — Кхм, да, — Драко тихо прочистил горло и твёрдо — насколько вообще это было возможно в его нынешнем состоянии, — произнёс: — Я хочу знать, что произошло. Как это случилось?       Во внезапно повисшей тишине голос мистера Гринграсса — и без того бесцветный и монотонный — прозвучал особенно безразлично:       — А разве это теперь имеет значение? Ребёнка нет, — каждое слово сухим фактом. — Мистер Хекинг сделал всё, чтобы его спасти, но, боюсь, и он не всесилен.       — Почему вы сразу не отправили её в Мунго?       Будто удивлённая этим вопросом, мать тихо всхлипнула, крепче сжав его руку в подрагивающей ладони. Подняла на него влажные покрасневшие глаза. Кажется, она действительно расстроена. Хоть кто-то.       — Она… Она не захотела. Драко, клянусь, если бы я знала, что всё обернётся именно так, я бы настояла на своём и отправилась вместе с ней в Мунго, но она… — сбивчиво, сдерживая слёзы. — Она попросила отвести её домой и позвать их целителя. Сказала, что он знает, как ей помочь. А я… я…       — Ради Салазара, Нарцисса, давай обойдёмся без истерики. Мы здесь не за этим.       — Речь о нашем с тобой, Малькольм, внуке! — мать неверяще покачала головой, всё же бросив на Драко виноватый взгляд. — Как ты можешь оставаться таким безразличным?       — Я вовсе не безразличен, — сухо возразил тот. — У Марлены было три выкидыша перед тем, как она забеременела Дафной. Это трагедия, безусловно. Но я умею расставлять приоритеты, и сейчас больше всего меня заботит состояние моей живой дочери, так что я не вижу смысла обсуждать нежизнеспособный плод.       — Плод?! — потрясённо ахнула мать. — Это ребёнок!       — Безусловно, я могу понять тебя, Нарцисса. В конце концов, ты женщина, а вы склонны всё принимать слишком близко к сердцу. — Гринграсс одарил мать снисходительной улыбкой.       — Прошу прощения?!       — Разговор не об этом. «Плод» или «ребёнок» — это уже неважно.       Как интересно.       — А что же, по-вашему, важно, Малькольм?       — Астория, — преспокойно ответил Гринграсс, даже не удосужившись взглянуть на Драко.       Ну разумеется.       — И что же… Астория?       — Я весьма обеспокоен её состоянием, — Гринграсс подхватил с кофейного столика чашку чая и, закинув ногу на ногу, расслабленно откинулся на спинку кресла. — Даже представить не могу, что она сейчас чувствует. И что теперь будет с её и без того плачевным ментальным здоровьем после случившегося. Я размышлял, как мы могли бы помочь ей. Отвлечь от этого потрясения. Показать, что жизнь продолжается. И я не придумал ничего лучше, чем перенести вашу с ней свадьбу обратно на февраль.       Вопрос «какая ещё на хер свадьба?» встал комом в глотке. Вместо него из груди вырвался короткий смешок. Удивительно, что не истеричный хохот. А Гринграсс, мать его, не обратив на это ни капли внимания, преспокойно продолжил:       — Париж. День всех влюблённых… Романтика, — криво улыбнувшись, он отпил чай. — Это ведь была первоначальная дата, верно? Платье, приглашения, список гостей… Всё почти готово, так что я не вижу никаких проблем. Сейчас мы дадим Астории время прийти в себя, а в… скажем, начале декабря устроим официальный приём в честь вашей помолвки. Подготовка к приёму и предстоящему торжеству — отличная возможность отвлечься от гнетущих мыслей.       — Малькольм, а может… — мать осторожно покосилась на Драко, ещё сильнее сжав его руку. — Может, нам стоит отправить Асторию в Мунго? Восстановить силы. Понаблюдаться. Пару… недель.       — Зачем?       — Ты ведь сам сказал, что переживаешь за ментальное здоровье Асто…       — Исключено, — холодно отрезал Гринграсс. — Моя дочь не сумасшедшая.       Чушь. Бред. Фарс.       — Она ребёнка потеряла, а не карликового пушистика.       Его дочь потеряла ребёнка, а этот заботливый папаша рассуждает о подготовке к свадьбе. Как будто так и надо. Семейка чокнутых, и Малькольм среди них — главный. Потому что потакать всему, что натворила Астория, — это ещё постараться нужно. И сейчас говорить всё это на полном серьёзе в такой момент. Просто какой-то пиздец.       — Сбавьте тон, мистер Малфой.       — Или что?       — Или… Мы оба знаем, что со мной лучше не ссориться. Обычно это плохо кончается… — поведя челюстью из стороны в сторону, Гринграсс криво улыбнулся. — Кхм, итак. Париж.       Драко держался. Честное слово, держался. Ради матери, присутствие которой не позволило ему усугубить ситуацию с самого начала разговора, пока Гринграсс нёс всю эту ахинею. Но Париж… Париж, мать его!       — Какой ещё на хер Париж? — прошипел Драко, выдернув руку из ладони матери.       — Кажется, это где-то во Франции, — с откровенной издёвкой протянул Гринграсс.       Действительно, почему бы для полноты абсурдности «картины» не начать выдавать дебильные шуточки. Гринграсс этого у Блейза понахватался, пока тот жил с ними? И Драко уже почти готов был сорваться на крик, потому что с каждой секундой этого разговора, с каждой фразой, произнесённой отцом Астории, прежнее долбящее по мозгам раздражение постепенно переплавлялось в апатию.       На хер. Просто на хер это всё.       — Чего вы добиваетесь, Малькольм? — откинувшись на спинку дивана, Драко устало потёр зудящие глаза. — Кроме того, что портите жизнь мне и моим близким, разумеется.       На мгновение лицо Гринграсса исказилось от возмущения, но он быстро вернул себе привычный снисходительно-ядовитый вид. Как будто по утрам он только и делал, что, стоя перед зеркалом, тренировал лицевые мышцы, чтобы те машинально возвращались в нужное ему положение. Однако даже этой доли секунды хватило для осознания: Гринграсс прекрасно понимал, какой пиздец творится последние несколько лет. Прекрасно понимал, что натворила его дочь. И, кажется, он не слишком этим доволен.       Драко очень хотелось бы в это верить. Сейчас он готов поверить во что угодно, что дало бы ему надежду на то, что этого «торжественного линчевания» с видом на Эйфелеву башню можно как-то избежать. А сейчас шанс становился всё более ощутимым, ведь… ребёнка не будет.       — Разве не понятно? Как любой родитель я хочу счастья своему ребёнку и не хочу, чтобы случившееся сказалось на ней. Сейчас для меня важно лишь это. Если подготовка к вашей свадьбе поможет ей справиться со стрессом, я готов устроить торжество хоть завтра. Тем более что все формальности улажены. Проблем с этим возникнуть не должно.       — Завтра?       — Да, мистер Малфой, хоть завтра, но вы не переживайте так, — всё с той же любезно-ядовитой ухмылкой ответил Гринграсс. — Раз уж Астория хочет Париж и День влюблённых, значит, будут ей Париж и День влюблённых. Там же проведёте «медовый месяц».       — Мне кажется, нам всем необходимо ещё раз хорошо всё обдумать и обсудить этот вопрос, когда эмоции…       — Нарцисса, тут нечего больше обсуждать. Хватит уже тянуть с этим. Я ещё не говорил с Асторией, но уверен, что она будет только за. Сыграем свадьбу в феврале. Точка.       Нет, ни хера не точка.       — У меня работа. Я не смогу оставить Гре… Кхм, грёбаную школу на месяц.       Рохля. Нюня. Бесхребетный мямля.       — О, мистер Малфой, что за глупости? Уверен, руководство Хогвартса пойдёт вам навстречу в этом вопросе. А если не пойдёт, зачем вообще такая работа, верно? Не думайте об этом, я позабочусь, чтобы все нужные люди были на положенном им месте в нужное время. Благо, такие возможности у меня есть, вам ли не знать.       Гринграсс всегда умел очень вовремя напоминать, что, пока у того есть возможность испортить жизнь Драко и его семье, наивно рассчитывать, что свадьбы удастся избежать. Но только сейчас внутри что-то рухнуло. Зарылось куда-то глубоко под землю. Туда, где трепыхались последние крупицы надежды, что в нём оставались. Потому что теперь у него вроде как есть Грейнджер. А она…       Он ведь должен будет ей что-то сказать, да? Нет, рано или поздно разговор об этом зашёл бы в любом случае, но Драко не предполагал, что настолько рано.       «Грейнджер, тут такое дело… У меня свадьба в феврале. Мне нужен небольшой отпуск. Но ты не переживай. У меня ничего нет с этой сукой. Кстати, понятия не имею, насколько это затянется. Надеюсь, разберусь к лету».       «Конечно, Драко. Хочешь, я помогу тебе выбрать парадную мантию для столь важного дня? Или ты предпочитаешь смокинг?»       «Ты такая понимающая, Грейнджер. Кстати, я уже говорил тебе, что хочу, чтобы ты ушла от Вислого? Было бы неплохо, если бы ты начала решать этот вопрос в самое ближайшее время».       «Конечно, Драко. Всё ради тебя».       Разумеется, это был бы лучший вариант, но что-то ему подсказывало, что вот именно так ни хера не будет. Потому что это Грейнджер, мнение которой с недавних пор стало, сука, слишком важным, чтобы не думать о её реакции.       — Держи себя в руках, сынок, — шепнула мать, снова взяв его за руку.       — Я спокоен.       Очевидно, это жалкое ничтожное блеяние — или что там сейчас вырвалось из его рта, — не убедило бы никого, способного вовремя включить грёбаный мозг. А уж мать — тем более.       — Так, Малькольм, мы тебя услышали, — после непродолжительного молчания аккуратно начала она. — По поводу того, что подготовка к свадьбе, вероятно, и правда может помочь твоей дочери справится с этой… потерей, я отчасти могу согласиться. Отчасти. Но почему мы не можем провести торжество, скажем, в Мэноре? Думаю, Люциус хотел бы увидеть свадьбу собственного сына.       — Не вижу никакой проблемы, Нарцисса.       Мать озадаченно похлопала ресницами. Приподняв уголок рта, с натянутой любезной улыбкой продолжила:       — Я имею в виду, что в феврале Люциус ещё не сможет покидать…       — Я же сказал тебе, что не вижу никаких проблем, — не скрывая раздражения, резко перебил её Гринграсс.       — Но…       — Поверь мне, Нарцисса, в феврале с этим проблем не возникнет.       «Ой, как интересно. Это как-то может быть связано с вашими важными делами в Министерстве?» — почти успел ляпнуть Драко, но мать в очередной раз крепко сжала его руку.       — Мы тебя услышали, Малькольм.

***

      Слово дня — «пиздец».       В голове каша. Просто грёбаная каша.       Грейнджер. Ребёнок. Кретин Гринграсс. Астория. Свадьба в феврале. Грейнджер.       Повторить.       И ещё раз, пока Гринграсс продолжал свои кретинские разглагольствования. Пока они с матерью, наконец выбравшись из гостиной, поднимались на второй этаж. Пока каждый вымученный шаг приближал его к комнате Астории. Пока мать не одёрнула его мягко у самой двери, вырвав из той трясины, в которую он себя же и утянул. Пока он не услышал вопрос, отвечать на который не было ни малейшего желания:       — Как ты?       — Я всё ближе к тому, чтобы попрактиковаться на Малькольме в непростительных.       — Не горячись сейчас. Он своё ещё получит.       — Так же, как «получал» до этого, да?       Она посмотрела на него с той же раздражающей тоскливой жалостью, с которой смотрела с тех самых пор, как Астория переехала в Мэнор. С той же, с которой смотрела на него, когда Астория объявила о беременности. С той же, с которой смотрела на всё, что было связано с ним и Асторией.       На мгновение мать смешалась, не находя, очевидно, достойного ответа на его жалкий сарказм, но затем осторожно привлекла его к себе, приобняв за плечи. Зашептала, еле сдерживая слёзы:       — Я тебе обещаю, всё ещё вернётся на свои круги, сынок, — глухой всхлип ему в грудь.       Уже второй раз за последние полчаса внутри что-то с грохотом рухнуло. К горлу подкатила тошнота. И тошнило от самого себя в первую очередь. Потому что вместо того, чтобы начать наконец вести себя как нормальный сын, а не как херов беспомощный кретин, и найти правильные слова, успокоить мать и убедительно — не только для неё, но и для себя, — уверить её в том, что всё будет хорошо, что он сам со всем разберётся и ей не нужно в очередной раз спасать его, он убого забормотал:       — Мамненадопожалуйста…       Жалкий. Какой же ты жалкий.       — Всё будет хорошо, ты мне веришь?       — Конечно, верю, — с трудом выдавил он, рассеянно поглаживая мать по непривычно растрёпанным волосам. — Только вот когда?       С минуту мать не отвечала, успокаиваясь, восстанавливая сбившееся от слёз дыхание. Наконец с слабой натянутой улыбкой отстранилась, вытащила из кармана мантии белоснежный платок и легонько промокнула им глаза.       — Не знаю, — не стала кривить душой. — Завтра. На следующей неделе. В следующем году… Когда-нибудь.       Что ж, хотя бы честно.       — Дафна говорит, что случившееся — моя вина, — в глазах матери мелькнуло раздражение вперемешку с непониманием, и он нехотя объяснил: — Мол, я — мразь и подонок — наорал на бедную-несчастную Асторию в субботу, она сильно перенервничала, и ей стало плохо.       — Чушь. Если бы дело было в этом, всё произошло бы гораздо раньше. Она прекрасно себя чувствовала все те дни, что тебя не было.       — Но ведь наша ссора могла сказаться? В теории.       — Нет, конечно же, нет! — горячо возразила мать, почти сразу перейдя на шёпот, когда за дверью послышались голоса Дафны и миссис Гринграсс. — Не вини себя. Если кто и должен себя винить, то это я. Мне нужно было настоять на Мунго.       Теперь ещё и мать винит себя. Замечательно. Все кругом виноваты, кроме самой Астории, которая в самый нужный момент повела себя как безответственная овца и отказалась от посещения Мунго. А виноваты, оказывается, Драко и его мать. Разумеется. Кого ещё можно обвинить? Монику, блять, Беллуччи? Проклятие, которого, по мнению Грейнджер, нет, но от которого она всё равно попыталась защитить его ребёнка? Результат, так сказать, налицо.       С другой стороны, Грейнджер говорила, что зачарованный амулет может защитить только от магического воздействия и Драко почувствует, если что-то пойдёт не так. Значит, дело не в магии? Значит, дело в… Может, он и правда виноват и… Нет. Не-а. Хера с два кто-то сможет ему это предъявить. С него уже, блять, достаточно.       — Она ведь пила эти свои женские зелья для беременных, которые должны как раз от подобных… случаев страховать. Или я что-то неправильно понимаю?       Замешательство, вызванное его последней фразой, длилось недолго. Мать бросила взгляд на дверь, затем на него. Нахмурила тонкие брови.       — Какие зелья?       — Чтобы её не тошнило и что-то ещё… Я её тогда не особо слушал. Не знаю, какие-то зелья для беременных, которые ей готовил этот их семейный целитель.       — Я не знала, что Астория что-то принимала, — она вновь окинула его задумчивым взглядом и после короткой паузы протянула: — Очень интересно.       — Что-то не так?       — Не бери в голову. Я займусь этим вопросом.       И Драко так и не успел спросить, каким, собственно, вопросом она собралась заниматься: мать, чинно выпрямив спину, несколькими вежливыми постукиваниями оповестила присутствующих в комнате о визите. Открыла дверь, а затем…       Следующая минута прошла в каком-то полусне.       Первое, что он увидел, — её глаза: жалкие, затравленные и несчастные.       Блеклым фоном прозвучали слова матери: «Марлена, Дафна, давайте выйдем». Тем же гудящим фоном — гневное шипение прошедшей мимо Даф прямо на ухо, мол, посмотри, до чего ты её довёл.       Хлопок двери за спиной — отрезвляющий.       И вот — они одни. Астория, глядящая на него своими несчастными щенячьими глазами, и Драко, стоящий в нескольких шагах от её кровати и всё ещё не знающий, что он должен сделать или сказать. Прислушался к собственным ощущениям и…       Нет. Ничего.       Внутри ничего не ёкнуло. Пусто.       Ему казалось, что, когда он наконец увидит её, почувствует хоть что-то. Жалость. Сожаление. Вину. Хотя бы, мать его, что-то. Но не сраную пустоту.       — Ты пришёл, — с явным облегчением выдохнула Астория.       А у него был выбор?       — Да, пришёл.       Вдох-выдох.       В полной тишине сделал шаг. Второй. Третий. Четвёртый. Пятый. Шестой. И наконец последний — вымученный. Присел рядом с ней на край кровати. Заставил себя не отдёрнуть ладонь, когда Астория коснулась его пальцами, поглаживая и, наверное, желая успокоить, но… Он и так был спокоен. Он просто всё ещё понятия не имел, что должен ей сказать, кроме того, что его действительно волновало.       — Мы все ещё есть друг у друга, — всё-таки прервала затянувшуюся паузу она, заглядывая ему в глаза. — Мы это переживём, любимый, обещаю.       И Мерлин, лучше бы Астория просто молчала, потому что от этого её «мы», «любимый» и «обещаю» внутри вновь начало подниматься и бурлить раздражение. Как бывало всегда, когда она говорила сраным жалостливым тоном, пытаясь вызвать в нём хоть что-то, кроме тотального — мне не жаль тебя, Астория, не жаль, — безразличия к своей персоне.       Отрезвляющее такое раздражение. Мгновенно поднявшее в памяти разговор с Блейзом. И один вопрос.       — Наш ребёнок был сквибом?       Секундная паника в покрасневших от слёз глазах и ошарашенное:       — Что?! Нет! — неубедительное. — С чего ты взял? Ты думаешь, что у меня мог…       — Я уже ничего не думаю.       — Если ты переживаешь, что я не смогу родить тебе наследника, — горячо зашептала она, резко — почти вплотную — подвинувшись к нему, — то мистер Хекинг уверил меня, что потеря этого плода никак не повлияет на…       — Почему ты не отправилась в Мунго, когда тебе предлагали?       — Я… Я хотела как лучше… У меня…       Начинается…       — Забудь, — Драко инстинктивно отшатнулся от неё, увернувшись от сухих искусанных губ. — Всё это в любом случае неважно.       Уже неважно. Потому что этого ребёнка всё равно не будет. А свадьба-блять-в-феврале будет.       — Я не понимаю тебя… Ты в чём-то меня обвиняешь?!       — Да нет же, Астория. Тебе не о чем переживать. Пока что во всём обвиняют только меня.       — Что? — всхлип.       — Твоя ненормальная сестрица сказала, что это произошло из-за меня, — пока ровно, пока сдерживаясь. — Это так?       — Что? — снова всхлип.       Наверное, это должно было отрезвить. Напомнить, почему он вообще тут находился. Напомнить, что сейчас не время и не место для выяснения отношений. Напомнить, что перед ним была женщина, которая носила его ребёнка. Напомнить, что у него должно уже, блять, что-то дрогнуть внутри от осознания, что его ребёнок мёртв и никогда не увидит этот мир. Напомнить, что он всё ещё должен быть «любящим женихом» и должен делать то, что должен.       «Сыграем свадьбу в феврале. Точка».       Впрочем, плевать. Терять уже нечего.       — Это так? — встал с кровати, посмотрел на неё сверху вниз. — Да или нет? Ответь на сраный вопрос.       — Я не… не понимаю… — уже задыхаясь от слёз, снова пытаясь вызвать в нём сраную жалость.       Драко приподнял бровь, показывая, что этот «спектакль одного херового актёра» на него не действует.       — Я потеряла ребёнка, а тебя волнует это?       Да. Нет. Наверное. Впрочем, похер.       Этот разговор всё равно зашёл куда-то не туда. Хотя… Как будто у этого разговора вообще был шанс зайти куда-то «туда». Состав участников «диалога» изначально был бракованным.       Астория Гринграсс — манипулятивная ненормальная сука.       Драко Малфой — подонок и моральный урод, который испытал лишь облегчение из-за потери собственного ребёнка только потому, что эта манипулятивная ненормальная сука не сможет никаким образом привязать его к себе.       Изначально бракованным. Чего она вообще от него хочет? Все они?       — Любимый…       Достаточно на сегодня.       Увернувшись от её неловкой попытки вцепиться в рукав его пальто, развернулся на пятках, прошёл к выходу. У самой двери едко бросил:       — Всё ещё хочешь за меня замуж?       Ему было плевать, что она ответит.

***

      Либо сегодня какой-то кретин объявил негласное соревнование «доведи Малфоя до нервного припадка», либо звёзды решили, что ему слишком хорошо живётся в последнее время. Другого — логичного — объяснения всему тому, что сегодня произошло, у Драко не было. Было лишь дичайшее желание напиться и разложить в голове по полочкам всю свалившуюся на него информацию. Казалось бы, алкоголь и активный мыслительный процесс — вещи взаимоисключающие, но кому не плевать, да?       Поэтому первое — отчаянное, — что Драко сделал по возвращении в Хогвартс: едва ли не бегом отправился в свою комнату, искренне надеясь, что у него в запасе ещё есть огневиски, и Блейз не открыл после бала последнюю бутылку.       Хера с два.       Второе — наглое и беспардонное — проникновение в комнату Грейнджер, где опять-таки — ноль запасов алкоголя. Непонятно, на что Драко вообще надеялся, ведь она говорила ему, когда они «прощались» у камина, что после кретинской выходки Блейза Уизлетта в одиночку влила в себя почти три бутылки красного полусладкого.       Третье — жалкое — лежать на кровати Грейнджер, уткнувшись лицом в подушку, вдыхая пока ещё сохранившийся на наволочке аромат её волос, игнорируя гневное пыхтение старого назойливого книззла около уха и позволяя себе хотя бы на десять минут поддаться этой иллюзии покоя. Позволяя до тех пор, пока воспалённый и одуревший мозг не начал подкидывать Драко издевательские картинки лежащей рядом Грейнджер, которая обнимает его, успокаивающе проводит ладонью по спине, опаляя кожу фантомными прикосновениями.       Четвёртое — кретинское — блуждание по комнате под пристальным взглядом книззла Грейнджер.       Книг на полке немного, ведь бóльшую их часть она отнесла к себе домой в пятницу, когда хотела забрать свой… «костюм». Интересно, она доставала его из шкафа прямо при Вислом или всё-таки дождалась, когда он выйдет из спальни? Скорее всего, второй вариант. Но если первый…       Рональд, ты самый фееричный кретин из всех, что знаю.       Беглое изучение содержимого шкафа показало, что кроме пары платьев почти всё он уже на ней видел. И почему Грейнджер их не надевает? Возможно, всё дело в их длине, а возможно, Драко не меньший кретин, чем Вислый, раз вообще залез в её шкаф.       Уже на этом этапе, по-хорошему, нужно было уйти на хер из её комнаты и не опускаться в собственных глазах ещё ниже. Но он не смог. Потому что хорошо. Потому что спокойно. Потому что правильно. Потому что в каждом окружающем его предмете была Грейнджер. В воздухе, в идеальном порядке на письменном столе, в смятой мантии на стуле у шкафа, в сраном книззле, который уже нагло царапал ему штанину, просясь — ты это, блять, серьёзно, животное? — на руки. Во всём этом была она. Только её самой не было.       Ему нужна Грейнджер.       Потому что в пустой комнате, несмотря ни на что, взгляд рассеянно продолжал искать копну каштановых кудрей и широко распахнутые огромные карие глаза, смотрящие на него, словно он — всё, что ей нужно в этой грёбаной жизни. Продолжал искать, пока в момент, когда рука потянулась к дверной ручке ванной комнаты, ему не стало откровенно тошно от собственной никчёмности.       Выпить. Ему нужно выпить. И Грейнджер.       Последнее — пятое — коротенькая вспыхнувшая мысль, и вот он уже, не глядя под ноги, не различая перед собой ничего, шёл туда, где точно сможет найти всё то, что ему сейчас необходимо: красное полусладкое и фантомное присутствие Грейнджер. Иллюзию покоя.       Ещё никогда путь в кабинет маггловедения не был настолько бесконечным. По тёмному, освещённому слабо мерцающими факелами коридору. Поворот. Мимо проплывшего призрака Толстого Монаха. Наконец, нужная — спасительная — дверь кабинета.       Приглушённый скрип. Долбящий по ушам — ну и какого хрена? — мужской гогот и женские хихиканья. Слепящий мигающий свет.       Да вы, блять, издеваетесь.       И тут же обеспокоенное — Блейза:       — Наконец-то, как там Асто…       — Свалили. На хер. Отсюда.       — Что?       — Считаю до трёх, — вдох сквозь стиснутые зубы, и на выдохе: — Один…       — Пóйдём, девóчка мóя, тебе нéльзя нервни́чать.       — Но…       — Дядя́ не в духе.       Тонкий шлейф фужерного парфюма прошедшего мимо Фабре, утягивающего за собой испуганно пялящуюся на Драко жену Лонгботтома. Хлопок двери. А через несколько секунд — полумрак от выключенного проектора. Тишина. И три пары глаз, неотрывно следящих за тем, как он молча подошёл к столу Грейнджер и достал из нижнего ящика — отлично, ещё две бутылки, — вино.       — Вам нужно особое приглашение? — после нескольких глотков язвительно протянул Драко. — Или у вас проблемы с английским?       Блейз даже не пошевелился. Никак не прокомментировал. И даже… даже не вякнул ничего, отдалённо напоминающего очередную охренительную и как всегда «к месту» шутку. Напротив, бегло оглянулся на стоящую у проектора Лавгуд, бросил Драко понимающий взгляд и покосился на почти полную — то есть эти недоумки ещё и пьянствовали в их с Грейнджер месте, зашибись, — бутылку огневиски.       По крайней мере, теперь у него будет огневиски. Но сначала…       — Сначала вино, — не то жалкое, не то решительное.       — Как скажешь, мой друг, — снисходительное, и тут же до омерзения ласковое: — Тыковка, может, вам с Не…       — Я останусь, — обеспокоенное.       Потрясающе.       Ещё один спасительный глоток.       На третьем Драко чуть не поперхнулся из-за опустившейся на плечо ладони: Лонгботтом, который всё это время молча пялился на него, вырос перед ним с самым что ни на есть сострадательным видом. Посочувствовать решил? Что Забини — язык, блять, без костей — успел им всем наплести?       — Я знаю, что ты чувствуешь, Малфой.       — Рад за тебя, — ещё глоток.       Чем быстрее он напьётся, тем быстрее перестанет воспринимать реальность. Тем быстрее окружающие его люди станут не более, чем фоновым шумом. Тем быстрее он вырубится. Тем быстрее пройдёт время. Тем быстрее он увидит Грейнджер.       — …знаю, каково это, поверь… В прошлом году у Ханны тоже был выкидыш, и я винил себя, что не уделял ей достаточно внимания, а она нервничала…       Ещё глоток. И ещё. Почти не различая, что пьет: сухое, полусладкое или… Плевать. Наверное, это даже к лучшему. У Грейнджер — или кто там выбирал это пойло — весьма хреновый вкус на вина.       — Лонгботтом, мне кажется, сейчас не лучший момент для…       — Т-с-с, Забини, я знаю, о чём говорю.       — Ладушки.       Какого хрена Грейнджер тут нет, когда она так ему нужна? Она бы сказала, что Драко не должен винить себя во всей этой херне? Или просто побыла бы рядом, пока он накачивает себя алкоголем? Или…       — …очень важно поддерживать её сейчас, понимаешь? Ты ведь мужчина. Сейчас ей особенно важно чувствовать твою заботу и любовь и видеть, что на тебя можно положиться, несмотря ни на что, понимаешь? Дашь слабину — и всё…       Глоток. Ещё. Последний. И… мир поплыл. Охренительно так поплыл.       Одна бутылка меньше чем за пять минут — его новый личный рекорд в этом году. Сомнительный рекорд, но кому не плевать, да?       — …всё ещё будет хорошо, Малфой. Поверь, это не конец света. И уж точно не означает, что вы с Асторией отдалитесь друг от друга. Всё зависит от тебя.       О да.       Драко отставил пустую бутылку на преподавательский стол. Дёрнул плечом, скинув с себя широкую ладонь всё ещё мямлящего что-то Лонгботтома. Скривился от вида Лавгуд и Блейза, глазеющих на него с жалостью. Потянулся за второй бутылкой.       — Если тебе нужно сейчас побыть с ней, только скажи. Уверен, мы что-нибудь придумаем и подменим тебя на занятиях столько, сколько потребуется. Флитвик не будет против, а уж Гермиона…       Достаточно.       — Какого хера он знает?       В ответ Блейз только беспомощно развёл руками.       — И что это, блять, значит?       — Это я виновата, — подала голос Лавгуд. — Невилл, ты мог бы…       — Исчезнуть с глаз моих. И это всех касается, — вместо неё закончил Драко. — Заранее спасибо.       Он открыл вторую бутылку и сделал глоток: снова мерзкая жижа вместо нормального вина, но на вкус всё равно как…       Как охренительное времяпровождение.       Бросив ему последний сочувствующий взгляд и хлопнув его по плечу, Лонгботтом молча ретировался из кабинета. Жаль, что Блейз и Лавгуд не последовали примеру этого идиота, но Драко уже наполовину осушил вторую бутылку — полусладкого? — а значит, скоро настанет черёд огневиски, и ему в общем-то будет насрать, кто там мандит и пялится на него с соседней парты. Кстати, о мандении…       — …«услышала» и спросила у Блейза, а Невилл услышал, как я спрашивала…       Похер.

***

      3 ноября 2004 года       Среда       — Тише! Вы же всех разбудите.       Шёпот Лавгуд оглушал даже больше, чем звук удара собственного тела, так удачно впечатавшегося во… что-то. И резкое звяканье этого чего-то об пол.       Кажется, Драко только что сшиб плечом настенный подсвечник.       Наверное, ему повезло, что эта грёбаная штуковина не используется по прямому назначению и он случайно не подпалил себе одежду или волосы. Наверное, он даже по достоинству оценил бы этот «подарок» судьбы, если бы не был вдрызг пьян. Ну или ему не было бы так похер.       — Ну давай же! Маленький шаг для трезвого человека, но большой — для пьяного.       — Отъебись.       Но Блейз не отъебался: шумно выдохнул и в который уже раз за этот кажущийся вечностью путь от кабинета маггловедения до башни преподавателей закинул его руку себе на плечо, не позволяя Драко вырубиться прямо в коридоре на холодном каменном полу.       — Ты. Не. Помогаешь, — прошипел Блейз, крепче взяв его под руки.       — Отъебись, — это всё, на что его хватило.       Скажи Драко хоть на слово больше, и всё: его «сопровождающие» рисковали выслушать поток такой бессвязной чуши, заполонившей его голову, что потом ему наверняка пришлось бы пару раз запустить в них Обливиэйт, чтобы они забыли про… многое, о чём никто не должен знать. Никто. Никогда.       Например, о том, как пахнет её кожа. Её волосы. Вся она. Это волшебно.       Или как дрожит её голос, когда она… Или о том, какие у неё изгибы и… вся она. Или о том, как… Или о том, как он сейчас хотел бы снова уткнуться лицом в её подушку, чтобы… стало хорошо.       — Блейз, стой.       — В чём дело? — всё еще поддерживая его под руки, Блейз остановился, чтобы отдышаться. — Я почти его довёл. Пожалей мою спину, ну. Я уже не тот юный…       — Давай его положим… здесь.       — Я не то чтобы против, но боюсь, пойдут слухи, если утром его найдут спящим в коридоре.       Кому не плевать?       — Когда я говорю «здесь», я имею в виду — здесь.       — А-а-а…       — Угу.       — Это очень, очень плохая идея, Тыковка.       Почему они просто не заткнутся?       — Доверься мне.       Блейз тяжело — о, ради Салазара, только посмотрите на этого бедного, несчастного страдальца! — вздохнул, но спорить не стал. Сделал последние вымученные шаги, вновь заставив Драко сдвинуться с места, и замер у… её комнаты. Лучшего окончания этого отвратного дня и быть не могло. Хотя всё же могло, если бы в комнате Грейнджер его ждала сама Грейнджер, а не холодные остывшие простыни и старый книззл.       Скрип двери.       Так и не включив свет, Блейз, ориентируясь лишь благодаря Люмосу, которым их обеспечила Лавгуд, довёл его до кровати и скинул на покрывало, пропитанное её ароматом.       Снова лицом в подушку. Снова эта иллюзия покоя. Снова пыхтение книззла около уха. И наконец-то хорошо. Не идеально, но…       Хорошо.       Ладно, терпимо.       Но когда Блейз и Лавгуд оставят его одного, станет хорошо. Не идеально, но хорошо.       — Хочешь, я напишу ей? Или позвоню. Она объясняла, как пользоваться этой маггловской штучкой на случай, если нужно будет что-то экстренно ей соо…       Да, пожалуйста. По-жа-луй-ста.       — Нет, — в подушку. — Она всё бросит и прискачет меня спасать.       Странно, что Лавгуд вообще хоть что-то поняла из его несвязной речи.       — Я же вижу, что…       — Не нужно меня спасать, — жалкое, упрямое.       Короткий удручённый вздох и слишком громкое в тихой комнате: «Блейз, идём». Потухший Люмос. Скрип двери. Книззл, устраивающийся поудобнее у него под боком. Её запах. Иллюзия покоя.       Почтиодин в почтитишине. Не идеально, но хорошо.       Идеально было бы, если бы Грейнджер бросила всё и прискакала его спасать.       Да, было бы идеально.

***

      4 ноября 2004 года       Четверг       План на вечер — «быстро и безболезненно».       Как сказала бабуля в последнем наставлении перед тем, как Гермиона покинула Голд-Кост: «Это как пластырь сорвать. Открываешь рот и просто говоришь это. Без лишних сантиментов и прелюдий».       Отпустить эмоции. Только рассудок. Быстро и безболезненно. Как мантра.       Нужного настроя ей удалось достичь только после пяти выкуренных подряд сигарет в сквере за углом дома. И только когда лёгкие начало буквально жечь и колоть от количества окутавшего их дыма, а глубокий вдох сделать чисто физически не получилось, Гермиона отправилась домой.       Квартира встретила её полной тишиной.       Рональда нигде не было. Он… на работе? Уже пять вечера, а он всё ещё не улизнул из магазина? Чудеса да и только.       Признаться, Гермиона была уверена, что стоит ей покинуть пределы Англии, Рональд самостоятельно «выпишет» себе небольшой отпуск, и к её возвращению квартира будет похожа на результат очередной проказы Пивза, но… всё сияло идеальной чистотой, а от приторно-сладкого аромата свежих — ещё и Молли наведывалась? — булочек с корицей и яблочного пирога, которые обнаружились на кухне, едва не потекли слюни. И рука уже на автомате потянулась к нежнейшим тающим во рту булочкам, чтобы привычно, как во времена её работы в Министерстве, за вечерним чтением съесть пару — ну и кому ты врёшь? — штучек и запить их горячим какао, но в голове очень вовремя промелькнула мысль, что у Гермионы вроде как нет права покушаться на стряпню Молли. Больше нет права. Только не после того, как она изменила сыну Молли, а сейчас ждёт его, чтобы сообщить о разводе.       Быстро и безболезненно.       Все последние дни Гермиона прокручивала в голове предстоящий разговор. Прокручивала, подбирая правильные слова, перебирала десятки вариантов того, что Рональд ей может сказать.       Как он отреагирует? Спросит ли, в чём причина? Спросит ли, есть ли у них шанс всё исправить? А может, ему вообще будет всё равно? Сможет ли она держать язык за зубами и не выпалит ли на эмоциях: «Я изменила тебе с человеком, которого ты презираешь ещё со школы»?       Лишь в одном из десятка воображаемых разговоров Гермиона не проговорилась. Лишь в одном из девяти, где она всё же проговорилась, получила пощёчину. В остальных восьми случаях Рональд даже не возжелал касаться её предательской щеки. И только — только — в одном случае из десяти Гермиона не разрыдалась.       «Как ноги перед почти женатым мальчиком раздвигать, так ты первая. А как дело доходит до серьёзных вещей, так сопли распускаешь! И как это называется?»       Слабачка. Это называется «слабачка».       Бабуля всегда умела подобрать «правильные» слова, действующие на Гермиону, как ушат гниющих помоев, вываленных прямо на голову. С чувством. С расстановкой. Прямо на голову. Мол, на, полюбуйся, до чего ты довела свою жизнь. Вдохни полной грудью и насладись результатом своих трудов. Нравится? Нравится тебе?       Восторг бешеный.       Решимость же неумолимо таяла с каждой минутой, проведённой в мучительном ожидании, когда она наконец сможет поделиться с Рональдом своим ушатом помоев. Спустя почти час с момента возвращения, Гермиона оторвалась от увлекательного сверления булочек с корицей стыдливым взглядом и вышла из кухни. Ещё час, как полная идиотка, потерянно гипнотизировала их с Рональдом свадебные колдографии в альбоме и колдо со времён обучения в Хогвартсе. Когда Гермиона дошла до изображения, где на заднем плане виднелся Драко в компании Гойла и Паркинсон, в голове почти тут же замельтешили по-детски глупые наивные мысли: вот бы здорово было, если бы Рональд тоже ей изменил, а она его уличила в этом и смогла бы без зазрения совести подать на развод.       Совесть? То есть сейчас мы наконец заговорили о совести, да?       Невольно усмехнувшись, она отложила альбом в сторону и со стоном уронила лицо в ладони, перебарывая в себе желание прямо здесь достать из кармана пачку сигарет и закурить. Вслушивалась в тишину, действующую на нервы и лишь изредка разбавляемую визгом шин проезжавших за окном автомобилей. Вслушивалась в бившие по оконному стеклу гулкой картечью капли дождя, вжимаясь в спинку кресла, пока за спиной не раздался хлопок аппарации и низкое уставшее…       — Как там Австралия?       — Стоит, — дрожащим голосом ответила Гермиона, убрав ладони от лица.       Ответила, но так и не смогла заставить себя обернуться, трусливо зацепившись взглядом за стену, так же увешанную их колдографиями. Глубоко вдохнула, собираясь с мыслями, чтобы начать разговор, но Рональд опередил её, прервав образовавшуюся неловкую для неё паузу. Правда, лучше бы он не говорил этого.       — Там мама твои любимые булочки принесла. Ты видела? Сможешь, как раньше, умять десяток, а мы сделаем вид, что этого никогда не было.       — Я не голодна.       Неоднозначно хмыкнув, он прошёл к спальне, оказавшись в поле зрения. Остановился у двери. Потянулся было к дверной ручке, но…       — Зачем приходила Молли? Она не приходит к нам с тех пор, как…       — Я попросил.       — Зачем? С каких пор тебя волнует чистота нашей квартиры и вообще хоть что-то, кроме… — Гермиона оборвала сама себя, опешив от желчи, полившейся изо рта. Это точно не тот вектор развития разговора, который она пыталась избрать.       Но Рональд даже не обратил внимания на это. Напротив, он выглядел смущённым и… озадаченным?       — Джинни написала мне. Спрашивала, как у нас с тобой дела. Сказала, что у тебя сейчас трудности на работе и что я должен хоть как-то тебя порадовать. Если ты будешь знать, что дома у нас всё хорошо и тебя жду любящий… я, то тебе будет легче справляться со всем. Ты ведь знаешь её: вечно лезет со своими «очень важными» советами. Но здесь я с ней согласен. Раз ты начала нормально общаться с Забини и Малфоем, должно быть, совсем отчаялась. Вот я и позвал маму, чтобы она тут немного поколдовала к твоему возвращению.       Всё-таки Джинни что-то заметила. Неудивительно, впрочем. Нужно быть слепым, чтобы не заметить, когда Драко так демонстративно и нагло… При всех…       Дурацкая Джинни.       Но смущение и стыд ушли на второй план. Вместо них в груди зародилось новое чувство — возмущение. И желание наорать на Джинни, чтобы та прекратила лезть не в свои пёсьи дела.       — Совсем… отчаялась, да, — после короткого раздумья процедила Гермиона.       — Ну так… — Рональд неловко почесал затылок. — Ладно, я пойду в душ, а то после этой инвентаризации от меня несёт, как…       Быстро и безболезненно.       — Стой, — она вскочила с кресла, едва не запутавшись в ватных от долгого сидения по-турецки ногах. — Нам нужно поговорить.       И пусть на последнем слове голос предательски дрогнул, а горло сжала судорога, решимость вновь была с ней. Назад пути нет.       — Знаешь, Фред однажды сказал, что, когда женщина произносит эту фразу, нужно в панике уносить ноги, — он усмехнулся, — потому что ничем хорошим такой разговор обычно не заканчивается.       — Рон…       — Это по поводу тех ублюдков, спаливших «Три метлы»? Я сам не могу поверить, что Аврорат так долго тянул с их поимкой: это же просто кучка тупоголовых недо-Пожира…       — Что? Их поймали? Когда?!       — Сегодня в «Пророке» об этом писали, — растерянно ответил он, нахмурив брови. — Я думал, ты из-за этого раньше времени вернулась. Гарри говорил, что…       Стоп.       Стоп. Стоп. Стоп.       Потом. Об этом потом. А сейчас…       — Рон, присядь, пожалуйста.       — Я лучше постою, — сложив руки на груди, он прислонился плечом к стене. — Значит, разговор не об этом.       — Не об этом.       — Хорошо, и о чём же ты хочешь по-го-во-рить?       Ей бы опустить голову и покончить со всем, выпалив это на одном дыхании, ощущая на себе настороженный взгляд, но… Но у неё нет права избегать его глаз. Нет права. И поэтому…       — Я хочу развестись.       А в ответ — молчание. Долгая пауза, в которую Гермионе так и хотелось вывалить на него всю правду. Добиться хоть какой-нибудь реакции кроме тишины.       Но тут — Рональд будто отмер. Тяжело вздохнул и…       — Тоже устала делать вид, что всё хорошо, да?

***

      Как Гермиона ни пыталась уговорить Рональда остаться и объяснить, что ему вовсе не обязательно сегодня же перебираться жить к Джорджу и Анджелине и он может жить в этой квартире хоть до конца учебного года, потому что сама она всегда в Хогвартсе, он всё равно молча собрал свои вещи и аппарировал.       На удивление, всё прошло хорошо. Нет, не хорошо — сносно.       И хотя Гермиона не сказала ничего из того, что планировала изначально, слова шли легко и сами срывались с губ. Почти бездумно. Быстро и почти безболезненно.       А потом, будто со стороны, будто в замедленной съёмке, так же отстранённо потягивая вино прямо из бутылки, она наблюдала за тем, как Рональд вытащил с балкона старую потрёпанную сумку, сохранившуюся ещё со времён, когда он играл в «Пушках Педдл», и начал складывать туда вещи. Не стала возражать против того, чтобы держать всё в тайне, пока их официально не разведут, чтобы избежать…       Ну, Гермиона могла назвать как минимум трёх человек, которые постарались бы их отговорить от столь «необдуманного шага».       Она не стала возражать, когда Рональд предложил самому рассказать его семье об их разводе. Не стала, потому что… не особо-то и хотелось, если честно. Молли его мать, в конце концов. Вот пусть сам и разбирается.       К моменту, когда он покинул её квартиру, первая бутылка вина была выпита. Открыть вторую — вопрос времени. Несложный вопрос. На поверхности.       Плёвое дело.       А после — картина маслом.       Включив радио на первой попавшейся станции и раздевшись до самого белья, Гермиона в лёгкой эйфории кружила по кухне, в одной руке сжимая бутылку полусладкого, а в другой — не то третью, не то четвёртую булочку с корицей. Кружила, не понимая до конца, что громче бьёт по ушам: собственное сердце, колотящееся как сумасшедшее, или одуревший от её смелости внутренний голос, горячо нашёптывающий, дразнящий, умоляющий…       Доставить ей Драко Малфоя. Здесь и сейчас.       Она так соскучилась.       Ей нужно громче.

«Это — моя вечеринка, и если я хочу — пла́чу, хочу — нет. Пла́чу, если захочу, пла́чу, если захочу. Ты бы тоже плакала, если бы это случилось с тобой».

      Вторая — последняя — бутылка вина всё. Осталась брошена где-то под ногами.       На очереди бурбон. Вернее, то, что осталось в её «тайнике» после Забини.       Громче.

«Это — моя вечеринка, и если я хочу — пла́чу, хочу — нет. Пла́чу, если захочу, пла́чу, если захочу. Ты бы тоже плакала, если бы это случилось с тобой».

      На подходе к шкафчику с алкоголем в гостиной взгляд снова рассеянно зацепился за их с Рональдом колдографии на стене. Рука сама потянулась в карман, а потом…       — Бомбарда, — еле шевельнув губами. — Бомбарда.       Соседи её возненавидят.       Переступила через разбитое стекло фоторамки. Ей нужен бурбон. Она даже не обратила внимания на то, что один из острых осколков больно резанул ступню. Не обратила внимания на смазанные капельки крови на ковре, полу и наконец — на кухонном кафеле. Снова кружила с глупой улыбкой на губах, упиваясь собственной смелостью и решимостью.       Всё. Она почти всё сказала. Больше не нужно притворяться.       Громче.

«Ты и я, раньше мы были вместе, Каждый день вместе, всегда».

      Боль в ноге стала ощутимей только тогда, когда Гермиона в какой-то момент хаотичных кружений по кухне обнаружила себя сидящей прямо на холодном кафельном полу, прислонившись спиной к тумбе, тупо пялясь на браслет в своей ладони и задыхаясь от… разрывающих её изнутри рыданий. Потому что…       Потому что в ту секунду, когда сквозь звуки музыки и собственную эйфорию она почувствовала, как с её руки слетает браслет и ударяется о кафель, на неё накатила такая чудовищная усталость, что она села там же, где и стояла.       Глоток бурбона прямо из бутылки. Гермиона даже не поморщилась: покрутила в пальцах браслет и… разрыдалась ещё сильнее.       От жалости к Рональду. От жалости, которая ему не нужна. От злости на саму себя. За своё предательство. За своё трусливое молчание.       Оттого, что так мучительно хотелось, чтобы Драко…       Громче.       Быстро и почти безболезненно.