Воспоминания о герое

Фридрих клевался. Игнорировать возмущённую птицу становилось всё тяжелее, и Лионель наконец открыл глаза, не сомневаясь, что сова может пустить в ход и когти, и крылья, а может и кинуть ему на подушку дохлую мышь, причём вовсе не в знак признательности. Фридрих заухал с чувством выполненного долга, позволил отвязать от лапы плотный конверт и получил заслуженное лакомство. Для стандартного письма из Хогвартса было рановато — июль на дворе, они совсем недавно уехали из школы. Тем не менее, это было именно оно. Предчувствие не подвело, хотя предчувствием во многом руководила логика: оставив Фридриха кормиться на подоконнике, Ли перебирал вложенные в конверт бумаги — помимо обычного списка литературы, каких-то предписаний согласно уставу и напоминания о запрете на колдовство, внутри оказались две новые вещи. Первая — отдельный пергамент, напоминающий о грядущей сдаче СОВ, вторая — маленький латунный значок старосты. Если о Стандартах Обучения Волшебству он помнил, чтоб не сказать — думал денно и нощно, то о назначении старост с пятого курса забыл напрочь. Кто-то в гостиной обмолвился то ли в апреле, то ли в мае, что профессор фок Варзов наверняка назначит своего любимчика; Ли ничего не ответил, но запомнил. Хоть директору было несвойственно продвигать кого-то не по заслугам, все ждали, что значок старосты окажется у Рокэ. Он всегда учился лучше многих, с эпохальной дуэли со Слизерином ещё и приобрёл некоторую популярность — не ту, что раньше, когда каждый первый считал своим долгом приплести к любой ситуации налёт на Мадрид, а такую… лестную. Хогвартс ещё полгода перетирал подробности схватки, и от этого никуда не деться. Пожалуй, если бы не этот случай, никому бы и в голову не пришло такое предположить — Росио никогда особо не стремился наладить отношения с однокурсниками, которые тоже, к слову сказать, поддерживали взаимное игнорирование, но теперь не поигнорируешь — восходящая школьная звезда. Тем не менее, вот он, значок. Не поддельный, не ошибочный — приложена записка, где филигранным почерком декана подписано, кому и для чего.  — Ух, — напомнил о себе Фридрих. Внимательные совиные глаза глядели на него с укором.  — Согласен, — ответил Лионель и положил значок в карман. Убедившись, что клетка почищена и от дохлых мышей избавлена, он проводил птицу на заслуженный утренний сон, а сам толкнул дверь и вышел в коридор. Часы показывали половину восьмого — братец, как пить дать, дрыхнет, а мама на кухне. В том, что она не ложилась, Ли не сомневался, так как ночью коридорный пол освещался тонкой полоской света из-под двери маминого кабинета. Его спальня располагалась на том же этаже. Вниз по лестнице — широкая гостиная с убранным столом и спящим камином, направо — дверь на уютную кухоньку, куда был открыт доступ только своим. Левая половина дома, оба этажа, ранее принадлежала в основном отцу: его кабинет и спальня, общая библиотека, а также мрачноватое, не вписывающееся в атмосферу помещеньице, где хранились лекарственные зелья в склянках и пылился котёл. Детям туда лазить не разрешали; естественно, именно там дети бывали чаще других потайных местечек.  — Доброе утро, мам, — с порога кухни был отлично виден стол, заваленный почтой вместо еды. Значит, Фридрих был не первой птицей, потревожившей кого-то этим утром. Мать подняла глаза из-за груды свитков и газет:  — Тебя тоже разбудили совы? Садись, родной, я сварю кофе.  — Спасибо, я сам. Ты будешь? Она кивнула, слегка улыбнувшись, и вернулась к бумагам, позволив Лионелю заняться туркой. Ещё совсем недавно это делал отец, и аромат кофейных зёрен невольно напоминал о нём, как и всё в этом доме. Когда особняк был тих, особенно по утрам, можно было подумать, что папа ещё здесь; поэтому они старались разговаривать о чём угодно, не теша себя пустыми надеждами. Без магии справляться с готовкой трудновато, но уж кофе-то он освоил. Послеживая за огнём, Ли ни о чём не думал, что позволяло ощущать настроение матери. Он не считал, что подслушивает или нарушает чьё-то личное пространство — он просто ориентировался, просчитывал шаги, ставил себя на её место и думал, что можно говорить, а чего нельзя. Пока ни разу не удавалось спросить об отце, кроме того дня в прошлом июле, когда она сама о нём заговорила. Как-то раз Ли едва не задал терзающий его вопрос — естественно, об убийце — но неумолчный головной радар предупредил, что Борна упоминать не стоит. Способность прощупать почву, прежде чем заговорить, оказалась весьма на руку, несмотря на то, что они и так друг друга неплохо понимали.  — Передержишь.  — Нет, я слежу… Это у тебя по работе?  — Вроде того, — уклончиво ответила она. Все знали, что официально Арлетта Савиньяк всё ещё держала траур и не выполняла своих прямых обязанностей, но у мракоборцев всегда хватало и бумажной волокиты, как у любого другого подразделения министерства. С потерей стольких бойцов за несколько лет нужны были все руки, все глаза и все головы, способные соображать.  — Что-нибудь интересное?  — Ничего про папиного убийцу, Ли. Убавь огонь. Такой прямоты он не ожидал. Разумеется, судьба пропавшего предателя Борна занимала Лионеля с позапрошлой осени, только вот никто не считал нужным держать в курсе сыновей Арно. Сначала — маленькие, потом — не касается, сейчас — сейчас он понимал, что взрослые действительно ничего не знают, а на тщательные поиски врага не хватало рабочих рук. Рокэ сказал, что мракоборцев могли уничтожать специально, расчищая себе дорогу к захвату министерства, Ли с ним не согласился: захват министерства — это перебор, кому вообще такое надо? Но первая мысль не давала ему покоя, хоть ни мать, ни профессор фок Варзов не дали толкового ответа. Не знают или не хотят, чтоб знали мы, как-то так звучал среднестатистический вывод. В последний раз они болтали об этом в Хогсмиде, весной, забившись в угол неприглядного трактира, чтобы никто не подслушивал. И — диво дивное! — всех урезонил Эмиль! Тогда Лионель подумал, что сильно недооценивал братца (факультетские стереотипы сказываются — птицам змей не переплюнуть, однако о когтевранском самомнении тоже ходили легенды): пока они с Рокэ разрабатывали план, как выяснить правду, проникнуть в министерские архивы, пораньше записаться в мракоборцы и вообще закончить школу экстерном, Эмиль смотрел на них, как на разогнавшихся охотников в квиддиче, а потом выдал:  — Вы правда думаете, что двух школьников-выпендрёжников воспримут всерьёз?  — Тебя ли я слышу? — не поверил Ли. — Как же риск, отвага?..  — Глупость, — припечатал бракованный гриффиндорец. — Вы не подумайте, я тоже больше всего на свете хочу узнать, за что и почему убили папу. Но ему бы не понравилось, если бы вы из-за этого кинули учёбу, и вообще…  — Что — вообще?  — Мне Роберт, капитан команды, часто говорит, что я веду себя неблагоразумно на игре, но знаете что… В такие моменты я просто смотрю на вас.  — Мы ещё не успели повести себя неблагоразумно, — не согласился Рокэ, сворачивая в трубочку план захвата министерства. — Всего лишь рассчитали, как это сделать.  — Когтевранцы думают, гриффиндорцы делают, — подхватил Лионель, чуточку пристыженный братским просветлением. Такое случалось всякий раз, когда Эмиль напоминал отца, а он частенько его напоминал…  — Не буду я ничего делать! — возмутился Эмиль. — Мы уже однажды чуть не вылетели — спасибо, с меня хватит! …кофе вышел сносным. Если бы не он не отвлекался на посторонние мысли, можно было б назвать напиток вкусным, но Ли был честен с собой — во всяком случае, насчёт кофе. Присев рядом с мамой за чуточку разобранный стол, он вытащил из кармана значок старосты.  — Смотри, что прислали… Вместе с горой наставлений про СОВ.  — Я не сомневалась, — к маминой улыбке с оттенком грусти он уже привык и почти не замечал. На людях у неё получалось лучше, скоро и при своих станет едва заметно. — Примерь-ка.  — Прямо на пижаму?  — А какая разница? Я что, в пижаме тебя не видела?  — В пижаме со значком — нет, — чувствуя себя немного глупо, Ли прицепил значок. Не сопротивляться же матери, раз её это порадовало. — Правда, я думал…  — Не чувствуешь себя старостой? Я тоже привыкла не сразу. Была уверена, что это место займёт Геора, однако…  — Почему не Рокэ? Его теперь полшколы обожает, да и директор тоже.  — А причём здесь обожание и любовь? — резонно заметила мама, поправляя покосившийся на пижамной ткани значок. Когда она наклонилась поближе, стали видны тонкие морщинки, которых раньше Лионель не замечал. — Староста — дело ответственное, ты подходишь. Бывали случаи, когда значки давали ребятам, способным раскрыть свой потенциал. У директора своя голова на плечах, он знает, что делает.  — И всё равно не понимаю, почему я, а не он.  — Мне кажется, Росио это не нужно, — нашла слова мама. — Сам спросишь. В чём я уверена точно — он не расстроится, увидев значок у тебя… Ой ли? Они, конечно, никогда не соревновались, но последние полгода всё к тому и шло, а вышло совсем иначе. Подумать об этом не было времени — с лестницы донёсся вопль то ли ликования, то ли ужаса, то ли ещё чего, и лихорадочный топот по ступенькам вниз.  — Вы не поверите! — Эмиль ворвался на кухню, едва не сшибив стул, и застыл — у него на пижаме был нацеплен очень похожий латунный значок…

***

 — Хвала Мерлину!  — Вот уж спасибо, дружище! Потрясающая поддержка… И так — всю дорогу до замка. Купе потряхивало не столько от заковыристых рельсов, сколько от перепалки, которую Рокэ и Эмиль не прекращали с самого отъезда. Мама оказалась права, Росио настолько не расстроило неназначение старостой, что аж обрадовало, а Эмиль на скором собрании познал, сколько у них будет дополнительных обязанностей. В общем, они сидели друг напротив друга и с упоением препирались о школьных правилах, словно выросли из ежегодного соревнования в длине волос или росте. Однажды отпущенные на спор волосы понравились всем, кроме дяди Гектора, но дядю Гектора никто не спрашивал, оставив судье судить кого-нибудь другого.  — А что я могу поделать? — развёл руками Рокэ, не без удовлетворения наблюдая, как Эмиль дуется на злополучный значок. — Заделаться за тебя гриффиндорским старостой?  — Не злорадствовать!  — Я не злорадствую. Я благодарю великого Мерлина и бессмертный дух его за то, что меня миновала чаша сия…  — Зараза!  — Это не заразно. Хотя Ли тоже получил значок, вероятно, я неправ.  — Тогда сволочь, — выкрутился Эмиль.  — Что есть — то есть, — согласился Рокэ. Оба замолчали.  — Больше всего злит другое, — Лионель очень долго не мог дождаться этой паузы, а перебить этих двоих оказалось невозможно. — В этом же году у нас СОВ. Почему нельзя было назначать старост на шестом курсе? Как раз уцелеют самые стойкие. Мы и так и этак слетим с катушек…  — У вас есть почётная возможность слететь с катушек со значком на груди, — подсказал Рокэ, и Ли разделил желание братца выкинуть его с поезда. — Ладно, если вы пообещаете обойтись без рукоприкладства, я кое-что расскажу.  — Ты и так расскажешь, — пожал плечами Лионель.  — Я тебя тресну, — одновременно пообещал Эмиль.  — Кто не рискует — тот не я, — Росио отодвинулся подальше от Эмиля и пояснил: — Директор считает, что старостами надо назначать тех, у кого хватит терпения и выдержки не только возиться с первоклашками и нарушителями, но и готовиться к экзаменам. Вы к тому же талантливые маги, которым не составит труда освоить программу — дураков никогда не назначали…  — Почему не ты? — Эмиль упрямо повторил всех тревожащий вопрос, свирепо глядя на названого брата. — У вас же весь факультет о том талдычил! Алва то, Алва сё… Директор тебя любит, все это знают, было очевидно, что он тебя назначит и…  — Правда, что ли? — скептически переспросил Рокэ. — Это так выглядит со стороны? Если бы ты знал, сколько раз за лето он назвал меня безответственным разгильдяем…  — Да ты же лучший колдун потока!  — И безответственный разгильдяй, — не удержался Лионель и получил локтем в бок.  — А ты, можно подумать, ответственный…  — Я не знаю, как произвёл такое впечатление. На каждом первом нарушении устава нас ловили вместе.  — О нет, — друг весьма живописно изобразил страдание. — Мне придётся нарушать одному… Ты же не станешь наказывать сам себя.  — Ничто не мешает мне НЕ наказывать самого себя, — ухмыльнулся Ли, радуясь, что их это развеселило. Сам он пока не знал, найдётся ли вообще время на жизнь с обещанной программой подготовки к СОВ, но перспектива быть паинькой со значком на груди его не прельщала. И, честно говоря, директор не мог этого не понимать…

***

СОВ победили всухую. С первого учебного дня стало ясно, что пятикурсникам в этом году не жить — только учиться, иначе аттестация будет неминуемо завалена. По сравнению с пошаговой формулой и диаграммой превращения совы в табуретку, превращение мыши живой в мышь игрушечную казалось сущим пустяком, а ведь ещё два года назад они не могли справиться и с этим! Преподавательница по зельям задрала планку, профессор по защите от тёмных искусств и того оказался строже некуда — вместо предыдущего неумёхи, наконец-то выгнанного директором взашей, им прислали какого-то Катершванца, дальнего родича легендарного Катершванца, чей портрет шепеляво орал на всех в восточном коридоре. Что ж, фамилию он оправдывал сполна. Более того, каждый учитель считал своим долгом напоминать о том, что только его предмет по-настоящему важен, и задать как можно больше домашнего задания. В нагнетании атмосферы СОВ больше всех преуспел профессор Вейзель, воспринимавший экзаменационный год максимально серьёзно, словно сам готовился сдавать. Как дела обстояли на других факультетах, Лионель не знал — Эмиль отказался говорить о чём-то, кроме квиддича, мотивируя это тем, что «изо всех щелей эта учёба лезет». Утешившись этими словами (значит, он хотя бы учится), Ли настаивать не стал. Но на родном Когтевране всем пришлось несладко. Будучи гордыми носителями звания «самых умных в этой школе», пятнадцатилетние когтевранцы не могли позволить себе ударить в грязь лицом. Многие старались перескочить программу и частенько оказывались в медицинском крыле с переутомлением или чем похуже. Находились и те, кто уповал на смекалку и сообразительность, только вот в большей части предметов СОВ нужна была сухая выматывающая зубрёжка, на которую оставалось всё меньше и меньше сил. Осень проходила под знаменем растущей паники среди общепризнанных умниц — кто-то боялся напортачить перед другими, кто-то — уронить собственное достоинство в своих же глазах, кого-то беспокоили оценки, а кого-то — будущее, некоторым попросту было неприятно отставать от однокурсников. Разрываться между учёбой и обязанностями старосты Ли ещё мог, тем более что вторых на поверку оказалось не так уж много. Если б это было единственное, что его волновало! Никогда ещё Лионелю так не хотелось избавиться от своего сомнительного дара, а ведь он ещё ни разу не применял легилименцию на практике! Не считая игры в детектор лжи и подслушивания чужих настроений, он вообще этого не делал, а вот ненасытный мозг решил иначе — он будто магнитом притягивал волны эмоций со всех сторон, словно взамен угасших собственных. То и дело в сознание пробирались обрывки чужих мыслей, и это мешало сосредоточиться на учёбе, что хуже всего — постоянно болела голова.  — Принимай эту настойку каждый вечер перед сном! — заявила ведьмочка в медицинском крыле, когда он сдался и обратился за помощью. Такая просьба была далеко не неожиданна от замученного пятикурсника. С разочарованием Ли заметил, что хвалёная настойка из шалфея и чего-то там ещё не очень помогает — только как лёгкое снотворное. Ещё бы, это ведь не для медиумов… Как можно перекрыть сознание от посторонних, если ты даже не влияешь на собственный дар? Теперь он с новой силой жалел о том, что не смог поговорить с отцом — папа ведь так и не узнал. Не успел. Они все не успели…  — Часы приёма для школьников… — заладила статуя на входе в директорскую башню.  — Мне очень надо, — препираться со статуей ему ещё не доводилось.  — Надо — не надо, вам тут не рады! — возмутилась статуя. Изображала она кого-то рогатого, уродливого и очень вредного. — А ну кыш отсюда, готовься к экзаменам, мелюзга! Значит, фок Варзов либо сильно занят, либо не в школе — обычно он всё же реагировал на просьбы учеников, если эти просьбы были не совсем дурацкими и их не могли решить деканы. Ну не к декану же идти… Сто раз читанная книжка про легилименцию ничего не давала… В единственный свободный выходной Рокэ куда-то делся, ничего ему не сказав, и Лионель не стал его искать — в совятне пусто, ну и пожалуйста, раз так — он напишет матери. В конце концов, рано или поздно она узнает, а сейчас пригодилась бы любая помощь. Хоть бы письмо не сильно её расстроило. Не нужно быть великим легилиментом, чтобы понимать — первое время мама держалась только ради них, а теперь вежливо-равнодушный фасад с хладнокровным спокойствием вошёл у неё в привычку. Писать на коленке в совятне было, конечно, не лучшим решением, зато его никто не отвлекал; отправив радостного Фридриха на волю, Лионель вернулся в замок, где было гораздо теплее, нежели в продуваемом совином домике на самой верхотуре.  — Помоги мне, пожалуйста, — на повороте в последний коридор на пути к гостиной его перехватила напарница. Вторая староста-пятикурсница, умница с длинной чёрной косой, Лионелю нравилась, в прошлом году он едва не предложил ей встречаться, но что-то отвлекло — что-то или кто-то, в конце четвёртого курса девчонки внезапно стали очень симпатичными. Теперь они поддерживали товарищеские отношения, что особенно пригождалось в стычках со слизеринскими старостами. — Он опять буянит!  — Кто? — оставалось только надеяться, что не Росио, а то он давно ничего предосудительного не делал. Самое время… Оказалось, речь шла о второклашке, который третий раз за неделю перешёл дорогу Отто (всё тому же змеиному прихвостню, доведшему в своё время кузена). Мальчик был ни в чём не виноват, так как Отто наложил на него хитроумный сглаз — сегодня проклятый ребёнок бегал по стенам и плакал, так как не мог остановиться. Вся гостиная сидела в ужасе.  — Это подло, — заворчал приятель, хмуро поглядев на вошедшего Лионеля. Хмурыми здесь были все, кроме жертвы сглаза: пропускной пункт даже не потребовал со старост разгадать загадку, изрядно подустав от происходящего в гостиной хаоса. — Это на грани тёмной магии. Я читал, что такое разве что на седьмом курсе проходят, и то мельком, а Отто на шестом… Ничего не говоря, Ли внимательно наблюдал за бегающим туда-сюда малолеткой. Дождавшись, когда тот споткнётся о настенную картину, он направил палочку и чётко произнёс контрзаклятие — ребёнок рухнул аккурат в мягкое кресло, и гостиная возликовала, едва ли не рукоплеща спасителю.  — Ну ты даёшь, — слышалось со всех сторон. — Настоящий Савиньяк!  — Мы такого не проходили… Банши мне в свекрови, это ж даже не школьная программа!  — Здорово, Ли! Ты прямо второй Рокэ!  — Да-а, ловко он его поймал, почти как Алва…  — И не говори… Лионель хотел было сказать, кто научил его этому контрзаклятию, но передумал. Что-то во всеобщем ликовании его задело, в неугасающем гомоне разобрать не удалось. На правах старосты велев всем шуметь потише, он поднялся в спальню, раздражённо толкнув дверь. Совсем забыл — с поступлением в этом году множества одарённых первоклашек спальни переделали, и теперь они жили не по двое, а по четыре человека. И здесь тебе ни тишины, ни покоя!  — Что там происходило? — поинтересовался Рокэ, приподнявшись на локте. Так вот где он был — валялся на кровати с таким видом, словно соседей не существует. Оно и понятно, к ним умудрились подселить бывшего капитана команды по квиддичу, Тозачини, и веснушчатого задиру, с которыми было пройдено немало стычек и ссор. Последнего на пятом курсе прозвали огненным виски — тоже рыжий и вызывает изжогу. Эти двое сидели в стороне, на подоконнике, злобно косясь на соседей и делая вид, что учат теорию заклинаний. — Такое ощущение, что кто-то бегал по стенам.  — Именно так. Мог бы сам выйти и помочь им, — почему-то огрызнулся Ли. Голова опять начинала болеть, а ещё эта гора недописанных эссе…  — Серьёзно? С такими же звуками обычно пляшут после удачного матча, — нет, Рокэ определённо не волновало, что их слушает капитан. Лионель решил не отвечать, да и нечего было, а вот история Напитка живой смерти сама себя не напишет. Конечно, гораздо удобнее готовиться в гостиной, но все именно так и поступали — у камина до полуночи не присесть, все углы забиты, подоконники заняты. Они зажигали свет в спальне, кое-как обустраивали себе рабочие места и почти не разговаривали, занимаясь каждый своим делом. Когда новые соседи вышли, Ли выдохнул с облегчением, хотя ему они особо не мешали.  — Попутного ветра, — пробормотал Рокэ, не глядя на закрывшуюся дверь. Он читал что-то по тёмным искусствам, держа книгу над собой при помощи левитации, что было весьма удобно — и не надо руками лишний раз шевелить, чтоб перевернуть страницу.  — Да ладно тебе, они вроде вежливые.  — При тебе.  — Вы опять за своё?  — Кто — мы? Я сижу тихо и не выделываюсь, — он зевнул, подчёркнуто равнодушно перелистывая книгу. — Как все и хотели… Хотя, кажется, я опять кому-то не угодил и не заметил. Ты не знаешь?  — Нет. Что произошло? — проследив за небрежным взмахом руки друга, Ли перевёл взгляд на тумбочку. Там демонстративно развалился вредноскоп, расколотый на две части. — Упал?  — Да, конечно. Лёжа у меня в ящике, упал аж на нижней ступеньке лестницы.  — Я скажу им.  — Не надо, мы уже поговорили. Если ты не заметил, у огненного виски всё ещё дымятся брови.  — Так что случилось-то?  — Ничего нового, Ли. Я лучше всех сдаю защиту, потому что я порождение дьявола, поцелованный дементором и вообще та ещё тварь, — скучающим тоном перечислил Рокэ, взмахом палочки вытряхивая из книги старую закладку. — А если лишить меня всяческого инвентаря, подобного ложному вредноскопу, я растаю на солнышке, аки вампир, и завалю экзамены. Ты что, «Пророк» не читал?  — Ну и бредятина, — Лионель покачал головой. — Не слышал такого больше года. Я думал, они уже перебесились. На самом деле…  — Что?  — На самом деле, это глупо для когтевранцев. Дело в том, что ты им не нравишься, но они не хотят лезть на рожон, предпочитая мелкие пакости. Как-то по-слизерински…  — Спасибо, заметил. Знаешь, что обидно? Даже если вести себя паинькой, как завещал мой несравненный опекун, тебя всё равно будут ненавидеть, если ты лучше. То, что я всего лишь прочёл больше книжек и не тратил время на ерунду, никому в голову не приходило. И, как ни странно, именно на нашем факультете это вылезает на первый план — когда каждый первый убеждён, что он самый мудрый и остроумный в своём поколении, трудно признать, что твой сосед по спальне быстрее машет волшебной палочкой. Ли расслышал оттенок горькой иронии только потому, что умел слушать — в остальном короткий монолог Рокэ оставался подчёркнуто равнодушным, как и всё, что он в последнее время делал, за исключением колдовства. Зная, что он больше не гонится за общешкольным признанием, зная, почему и зачем отрабатывает чары… Только вот мало кто знал — все предпочитали верить тому, что хотели видеть, а Рокэ им ни за что не расскажет правды — никто бы не рассказал, представляя, какое отношение может породить эта самая правда. Ложась спать несколько часов зубрёжки спустя, Ли припомнил, что слышал сегодня в гостиной, и ощутил внутри неприятный холодок. Не оттого ли он сам испытывал злость, что оказался не на первом месте?