Воспоминания о герое

Знаменитый архив был притчей во языцех, а представляли его все по-своему. Каждый отчасти прав: верна версия, что архив является подразделением управления со своими работниками и иерархией, верна и та, что он всего лишь толстый журнал, в который подшивают нужные сведения. Журнал есть, есть и сотрудники, однако этим деятельность архива не ограничивается. В магическом мире слишком много разновидностей информации, чтобы вся она умещалась на бумажном носителе. Что прикажете делать с теми же воспоминаниями очевидцев? Пергамент не помнит всего — он всего лишь пергамент, ему не под силу заменить человеческую память во всей её красочности. Кого попало в архив не пускали, не пускали и новичков — проводить Марселя выпало Арлетте в последнюю неделю её дежурства. Первая загадка архива заключалась в том, что он находится не там же, где главный штаб, и попасть туда самостоятельно бывает весьма трудно.  — Мы проехали, — заметил сын Бертрама, глядя, как лифт минует сначала этаж с его бывшим отделом, а потом и с нынешним. Признаться, Арлетта ждала, что он испугается или хотя бы удивится, но Марсель ограничился тем, что выгнул бровь. С кем поведёшься…  — Да. Тебе понравится.  — Неужто отдел тайн?  — Это не самая сложная загадка во вселенной. В отделе тайн огромное количество коридоров и комнат, а что в них хранится — всего не знают даже невыразимцы, не говоря уж о министре. Нам открыт доступ к самой малой его части.  — Какая прелесть, — восхитился Марсель. Знать бы ещё, чем именно. — А это правда, что здесь на входе трёхглавый пёс откусывает руки неугодным?  — Нет, ты что-то путаешь… Во всяком случае, не в моё дежурство, — улыбнулась Арлетта, поправив выбившуюся прядь. Почти приехали. — В своё время мне довелось долго просидеть над бумажной работой, это не всегда удавалось делать из дома, но никаких мутировавших собак я здесь не встречала.  — Они вас просто уважают, — предположил новобранец. — Поверьте мне, заслужить уважение какого-либо зверя не легче, чем человека.  — С чего это тебя к животным потянуло?  — Это всё ваш семейный сов! Отказался со мной разговаривать, отклевал кусочек Эмиля… И только после этого немного поработал.  — Фридрих — старая птица, он таскает наши письма ещё с сыновних школьных лет. И, вынуждена признать, он слегка социопат. Выходим… Очутились в круглой комнате с многочисленными дверьми, призванными сбивать посетителей с толку. Арлетта спокойно ждала, пока они перестанут крутиться, чтобы выбрать нужную; краем глаза она следила за Марселем, впрочем, тот предпочёл не подавать виду, что вся эта кружащаяся муть его жутко интригует. И один раз зажмурился, но быстро передумал.  — Как вы тут ориентируетесь? Или это профессиональная тайна?  — Именно что тайна. Если тебе когда-нибудь доведётся тут поработать — узнаешь сам. Открывшаяся дверь не подвела, оказавшись нужной. Перед ними вспыхнули ещё дорожки три-четыре, и Арлетта, немного поразмыслив, двинулась вперёд по крайнему слева коридору. В прошлый раз был крайний правый, она не пропускала рабочих дней, значит, схема простая… Тут и там виднелись двери, за некоторыми — приоткрытыми — наблюдались макушки сотрудников. Почти все они принадлежали к числу невыразимцев, за исключением малой части мракоборческого корпуса, обосновавшегося в самой дальней комнате. По центру нужного помещения располагался один из Омутов памяти — этих чаш оставалось очень мало, а секрет производства был давно забыт: магам-ремесленникам никак не удавалось воспроизвести технологию, так что на рынке продавались лишь подделки, неспособные как следует удержать воспоминания. Бракованные варианты и вовсе приходилось изымать: игры с разумом — штука опасная. Насколько Арлетта знала, один из немногих правильных экземпляров по сей день у Вольфганга в его рабочем кабинете. Широкая чаша, кажущаяся почти плоской, сама по себе излучала мягкое свечение. В этом кругу света, распространявшемся самовольно вокруг неё, виднелись стеллажи с коробочками, ящиками и отдельно стоящими хрустальными сосудами. На каждом — этикетка с датой снятия воспоминаний и фамилией очевидца, к некоторым приписан ещё номер, по которому можно сориентироваться, к каким событиям привязан сюжет. Номерной перечень, в свою очередь, является одним из подразделов архивного журнала, над коим в своё время трудилась и Арлетта, стараясь при помощи усердной и кропотливой работы пережить нагрянувшее вдовство.  — Располагайся, — сказала она, зажигая стоявшие по периметру свечи от кленовой палочки. — Ты когда-нибудь делился воспоминаниями?  — Иронично, но я не помню, — Марсель потянул руки к какой-то полке, потом остановился.  — Ничего не произойдёт, возьми пустые сосуды.  — В вашей котельной тоже ничто не предвещало. Вы вообще знали, что там глаза живут?  — А, эти, — не удалось сдержать усмешки. — Я уже забыла, для чего они, кто-то из чад нуждался для эксперимента. Если ничего не путаю, третий глаз принадлежал греческому циклопу.  — То есть, это было не третье око? — разочарованно протянул Марсель. Мерлин, что ему там наговорили?  — Боюсь, что нет. Ты готов? Извини уж, мне положено постоять здесь, пока ты будешь наполнять сосуды.  — Звучит немного непристойно, — вполголоса отшутился новобранец, нервно сглотнул и коснулся палочкой виска. Стоять над душой Арлетта и не собиралась, так что она честно смотрела в сторону, отмечая, на каком стеллаже завёлся бардак. Сейчас они оставят ещё два задокументированных свидетельства, подпишут… Ещё бы Росио найти, да его снова нет. Воспоминания об арамоновом чаде с него не брали, а про Ла-Манш — хотели, но за всей бумажной работой это как-то потерялось. Теперь Рокэ умчал куда-то в море вместе с Лионелем, хотя его туда не звали, в очередной раз поставив в затруднение начальство и архивистов. И Арлетту лично, уверенную, что неродное теплолюбивое дитя воспримет как благодать тот факт, что его наконец-то не посылают на северные берега. Видимо, дитя, будучи себе на уме, восприняло что-то другое. Интересно всё-таки сложилась жизнь! Бродя вдоль стеллажей с мерцающими белым колбами и сосудами, тяжело не проникнуться собственными воспоминаниями. Несколько лет назад все не то что грезили — ждали, в какую потрясающую пару при исполнении превратятся Ли и Росио, но что-то пошло не так: старший из близнецов накрепко сработался с братом, что, в принципе, логично, Рокэ предпочитал работать в одиночку, тоже никого не удивив, и всё же жаль — при их взаимопонимании и схожем взгляде на жизнь… Или нет? Всё равно похожи, разница не столь значительна, ею можно пренебречь… Арлетта была искренне рада за своих, ведь, как ни крути, Ли с Эмилем блестяще друг друга уравновешивали. В бою нужны горячие головы, в расследовании — холодные, но нет такой битвы, что б обошлась без стратегии. Они при случае и заменить друг друга могли, что тоже очень на руку, просто кому-то лучше даётся одно, кому-то — другое. Может, поэтому у друзей детства не срослось? Они тоже могут друг друга заменить, но полноценно, без остатка, если речь идёт о работе. По части оригинальных решений, выходов из трудных ситуаций, по приблизительному уровню способностей и багажу знаний — считай, одно лицо; послужной список Рокэ и Лионеля несведущие архивисты путали часто, пока не научились смотреть сначала на фамилию. Также оба самодостаточны и независимы, только у Ли есть, на кого опереться в случае нужды…  — Я закончил, — Арлетта обернулась на голос Марселя, улыбнувшись своим мыслям. — Знаете что, это одна из самых кошмарных процедур в моей жизни.  — Зато теперь ты можешь всё забыть, — подсказала вдова. — Я не шучу. Когда воспоминания сохранены здесь, за них можно не опасаться: если понадобится, вернёшься и пересмотришь, а частичное забвение никто не запрещал.  — Вот как, — протянул Марсель, водворяя две заполненные склянки на полку. Даже без этого освещения он был бледноват. — Нет, спасибо. Очень заманчиво, но я стану этим злоупотреблять… Прошлое на то и прошлое, чтобы проходить, верно?  — Верно, — какой молодец, и кто вообще называл этого парня ни на что не годным трусом? — Подпишись, оставь дату и…  — Мэ-эм, — проблеял знакомый стажёр, засовывая нос в помещение. — Простите, мэм, там с журналом проблема…  — Какая ещё проблема? — замечательно, а как вовремя. — Ладно, не трясись, иду… Марсель…  — Я всё понял, — заверил новобранец. — Имя, дата, пожелания крепкого здоровья и успехов в личной жизни. Можете на меня положиться!

***

Он не собирался никуда совать свой любопытный нос. Никуда! Говоря начистоту, после собственных воспоминаний лезть в чужие вообще не хотелось. Сдавая первую порцию своего профессионального прошлого, Марсель развлекался тем, что подмечал оплошности, вылавливал моменты, когда Рокэ обращался в кота (нет, а как бы он ещё попал в этот дурацкий сарай?), а также разочаровывался в том, что после недавних догадок с картой история мёртвой морячки понятнее не стала. Может, её вообще не поймут, а может, ошиблись — когтевранцы отбыли на запад, и думать стало некому… Ладно, ладно, не всё так плохо, но они с Эмилем, оставшись вдвоём, сии попытки скоро бросили. Корабельные приключения опять повергли в тоску. В память въелись все детали, от которых мутило, пусть и не так сильно, как в первый раз. Ужас и кошмар! В общем, Арлетту отвлекли очень удачно, потому что иначе ей пришлось бы приводить в чувство беспардонно шатающегося новобранца. Внутренний голос занудно напоминал, что лёгкое головокружение — нормальный эффект после вытягивания воспоминаний, считай, тебя ударили в висок. Марсель с голосом согласился и, недолго думая, оперся на ближайший стеллаж. Стеллажу не понравилось, он тоже зашатался…  — Нет-нет-нет! — все недомогания как рукой сняло. Не зря ему чуть не поставили нулевые баллы за скрытность и проникновение… Или как там его… Валме в лёгкой панике ткнул новенькой ивовой палочкой ближайшую полку. Шкаф перестал опасно крениться. — Хвала Мерлину… И только один хрустальный сосуд всё-таки выпал, разбившись о край Омута, и белый с лазурными проблесками виток воспоминаний плавно скользнул в чашу, как и положено. Вот так это и вышло. Так что — да, он НЕ планировал ничего смотреть.  — Репаро, — пробормотал мракоборец, собирая воедино разбитый сосуд. А дальше-то что? Непросмотренные воспоминания идут обратно или нет? Как оно вообще работает? Нет, лучше не экспериментировать и кого-нибудь позвать, но эта мысль как-то зажалась между «сам разберусь» и «нашёл проблему». Вот оно, дурное влияние коллег. Сам он разберётся… Тут наверняка какая-нибудь страшная государственная тайна. Встав над светящейся всё ярче и ярче поверхностью памяти, Марсель критически её осмотрел. Сволочь — в смысле, чаша — то и дело показывала какие-то отрывки, для полного просмотра которых следовало окунуть голову. Замок, коридоры, набитые книгами стеллажи — всё это выглядело незнакомым. Мелькнул подол мантии, блеснула на солнце застёжка… Кто ещё носит значок под горлом?  — А вот и не полезу, — мстительно пробормотал Валме и рассмотрел сосуд. Этикетка затёрлась с годами — штука старая. Фамилия незнакомая, хотя… не то ли это уважаемое колдовское семейство, которое по слухам прокляли пару веков назад? Тогда при чём тут Рокэ? — Не полезу, я сказал, — нужно попробовать. Ни одно из заклинаний, на которые Марсель слегка рассчитывал, не загнало воспоминания обратно в сосуд. И хорошо бы не повредило им! Одна мелькнувшая картинка всё же зацепила — настолько, чтобы сунуть нос. Вот это его касается… …оказался в совершенно незнакомом месте. Двор, битком набитый людьми, все в утеплённых мантиях, колдовских шляпах и в немалом возбуждении. Зная, что его никто не видит и не ощущает, Марсель прошёл сквозь толпу, следуя за своим проводником — владельцем воспоминаний оказался достаточно смазливый юноша, которому тоже не терпелось посмотреть, что произошло. Вокруг бормотали на немецком или на каком-то диалекте, немецкий напомнившем. Куда их занесло? Вежливо дождавшись, пока молодой человек пробьётся к краю кольца, Валме проследил за его взглядом. Хозяин сего памятного эпизода не шибко заинтересовался упырём, закованным в цепи: бледное лицо, измазанное кровью, потухший взгляд и высохшие потрескавшиеся губы вурдалака остались без внимания. Полудохлого кровопийцу держали двое.  — Привет, — воспитанно поздоровался Марсель. Рокэ как раз кому-то кивнул в толпе, удачно получилось, считай — поговорили. Он здесь выглядел не то что моложе — младше, но уже не стажёр… Одно из первых заданий? А рядом кто? Высокий серьёзный товарищ, видимо, на тот момент ровесник Алвы, невозмутимо отвечал на вопросы прессы. Переведя взор на проводника, Марсель невольно присвистнул: тот с Алвы глаз не сводил. Восторженных таких глаз… Видимо, юноше удалось поймать взгляд своего кумира, он робко улыбнулся и что-то пробормотал.  — Надеюсь, я так не выглядел, — Валме обратился в никуда, и тут обстановка сменилась.  — Юстиниан! Хлопнула дверь, проводник в прошлое резко зашагал по коридору. Пришлось ускориться, чтобы поспевать за ним. Теперь стало ясно, что на парне тоже какая-то форма, отдалённо напоминавшая… да кто угодно мог такое носить, но Марсель был уверен, что это одежда для мракоборцев, проходящих обучение в немецком корпусе. На опытного вояку юноша не тянул, а какое-то отношение к происходящему наверняка имел — на стенах висели плакаты и брошюры, какие можно встретить и в лондонском управлении. На последнем повороте раздавали газеты, Юстиниан схватил не глядя. Первая полоса — насколько удалось прочесть — Рокэ Алва, Ойген Райнштайнер и непоименованный упырь. Вот когда это было! Угадал. Смена декораций — высокий потолок, уходящие в бесконечность строгие серые стены, каменная кладка на полу, симметрично расположенные камины.  — …они не возражают, — юноша говорил, слегка запинаясь, но всё равно решительно. Алва слушал его со скучающим видом, а может, не слушал. Что тут происходит, Марсель смутно догадывался и не мог определиться в своих чувствах. Ладно, досмотрим — узнаем, чем тролль не шутит. — Это понятно, я… всегда был белой вороной в семье. Никто ничего не потеряет, если я переведусь отсюда.  — И?  — И я решил просить вас, — надо признать, у молодого человека крепкий стержень. В одном этом «и» недвусмысленный посыл к чёрту читался без очков. — О рекомендации, и ещё…  — За рекомендацией обратитесь к Райнштайнеру, он знает вас много лучше, — Рокэ то ли спешил, то ли просто хотел отделаться от юного почитателя. — Почему я?  — Я слышал, что вы работаете один, — не сдавался Юстиниан, — и сотрудничать с кем-то на постоянной основе не обязательно, но я подумал…  — С чем и поздравляю, — как однажды написали в «Вестнике», чем вежливее этот человек вам улыбается, тем сильнее вы его раздражаете. — Думайте дальше, это полезно. Юноша явно был сбит с толку этими ответами, но уловил мысль, что мямлить и обрывать фразы не стоит. Он выпалил:  — Я хочу работать с вами, сэр!  — Нет, — отрезал Рокэ, наконец задержав взгляд на его лице. — Не знаю, с чего вы взяли, что я соглашусь — и не хочу знать, но если на этом всё…  — У нас много общего, — ой, парень… — Я понимаю, что вы меня не знаете, но я готов… Я сделаю всё, что вы скажете. По счастью, воспоминания просматривались не глазами того, кто их оставил, а со стороны: это позволило Марселю махнуть рукой на первоисточник и любоваться обоими. Ну, как — любоваться, думать: юноша весь трепетал, полный каких-то неведомых надежд, дома его явно ничто не держало, а вот Алву ничто не держало от того, чтобы послать надеющегося куда подальше. Интересно, что именно из услышанного его взбесило…  — Много общего? — а, пожалуй, что оно. Мерлин знает! — На каком основании вы сделали такой вывод — местные газеты или лондонские? Или, может, собственные домыслы? Мой вам совет, прекращайте выслеживать меня по всему посольству и займитесь чем-то полезным. Удивительно, но для какого-никакого звания приходится работать.  — Я не… — осёкся. Конечно, выслеживал, и сколько ж времени это заняло? — Здесь невозможно работать, сэр. Я всем чужой. Я думал, вы поймёте… поверьте, я пригожусь на своём месте.  — «Невозможно»? — ледяной взгляд, почти презрительный. Ну конечно, нашёл кому заявлять о невозможности… и всё же парня стало жаль. — Соболезную, но, если вам тяжело здесь, вам будет тяжело везде. Это жизнь. Либо привыкайте к ней, либо… не привыкайте, но меня будьте добры оставить в покое. Пригождайтесь кому-нибудь другому, вы мне не нужны. Другое помещение, другое время года, другие люди вокруг. Марсель поискал глазами своего проводника и не нашёл, поскольку думал о другом. Жестоко, конечно, но жаловаться человеку, который сам никому не жалуется и нытиков и неумельцев откровенно презирает… А какой это год? Может, Рокэ ещё не до всех это донёс и парнишка почувствовал себя обманутым?  — Перевод бы, — поделился соображениями Марсель. Никто не услышал, разумеется. Бормочут на своём германском наречии… Похоже на рабочее собрание. В углу уже знакомый Райнштайнер, с чуть отросшими волосами и ещё более холодными глазами. Видать, прошло время. Юстиниан обнаружился совсем рядом — справа от него. Вот и тот самый эпизод, завлёкший любопытного Валме в это… невесть что. Молодой человек изменился несильно, опущенный ворот оголял шею, а вместе с ней и продолговатое пятно синяка, будто от затянутой петли. Словно ощутив взгляд того, кого здесь не было, юноша вздрогнул и поднял воротник. Значит, он выбрал «либо не привыкать», а потом передумал. Или передумали за него? Может, верёвка порвалась? Неважно, жив — и ладно… Клубы сероватого дыма, в которые превращались окружающие фигуры, предвещали возвращение в реальность. Скоро растает всё воспоминание, и Омут честно выплюнет Марселя обратно. Странно всё же… Увиденное не несло никакой ценности для управления, разве что «зарубите себе на носу, Алве никого не предлагаем». Ещё и от лица Юстиниана — как сюда вообще угодил этот сосуд? Видимо, не такой уж порядок в архиве, как Арлетта ни старалась. В помещении её не нашлось. Может, отцова подруга застала нарушение правил, может — нет: из коридора, из открытых дверей не доносилось голосов. Пожав плечами, Марсель вернул на место воспоминания (после просмотра они преспокойно вернулись в сосуд, что было подло, но всё-таки закономерно), разобрался со своими, оформив как положено. А ему ещё повезло! Правда, при несколько других обстоятельствах… Валме порадовался задним числом, что ему не пришло в голову столь прямолинейно набиваться в коллеги — вообще всё прошло в формате шутки, причём обоюдной. Хорош бы он был, если б начал хвастать коллекционными карточками… Кстати о настоящем, уточнить бы, насколько «для красного словца» его самого напарником назвали! После морской свистопляски, конечно, у всех немного сорвало крышу, и всё же любопытно.  — Прошу прощения, сэр, — в комнатку заглянули, и Марсель едва не подскочил на месте. Какой-то сопляк… стажёр! — Мне велели занести это сюда, сэр. Куда поставить?  — Вон в тот угол, будьте добры, — сориентировался Валме. Его приняли за дежурного! Парнишка бережно грохнул какой-то ящик на пол, то ли кивнул, то ли откланялся, после чего вышел и вежливо закрыл дверь. Какая удача… Решив брать всё от этой жизни, раз она сегодня так удачно складывается, Марсель без зазрения совести стал изучать стеллажи с конкретной целью и нашёл, что хотел. Слегка кусающуюся совесть утешало то, что любой бы на его месте полез искать Мадрид. Налёту был посвящён целый отсек с воспоминаниями, и кого тут только не было! Свои, чужие, дубликаты воспоминаний испанских коллег и свидетелей. Марсель остановился на фок Варзове, поскольку из перечисленных фамилий более всего был склонен доверять директору, и вернулся к Омуту. В этот раз чужая память сама потянула его вперёд, будто обхватив ледяными пальцами за шею — Валме даже не успел покаяться перед вопиющим нарушением морали. В следующий миг он уже ничего не слышал, кроме морозящего кровь свиста, отдалённого женского плача и неприятного то ли шуршания, то ли скрежета.  — За мной! Дверь слетает с петель, на пороге и на полу — следы чьих-то босых ног, явно детских и почему-то окровавленных. В гостиной — тела, на которые новый проводник — помолодевший на десяток-два директор — смотрит лишь мельком, убедившись, что люди мертвы. Кто-то бежит наверх, внизу скачет патронус-олень; наверное, это покойный старший Савиньяк…  — Разделимся?  — Арно уже наверху, двое — стоять здесь, ещё трое — на улицу.  — Так точно, сэр. Фигура поменьше за левым плечом директора, должно быть, Арлетта: она узнаваема больше, чем Варзов, тогда ещё не седой и полный сил. Грохот! Это гремит гром или вышибают очередную дверь? Дементор смотрелся до нелепости странно в уютной гостиной, только он даже через чужую память нагнетал страх. Холодно не было, муторно тоже, и всё равно Марсель инстинктивно потянулся за палочкой, даже понимая, что его это не коснётся. Вокруг темным-темно, стены покрылись инеем… Согнувшаяся пополам трёхметровая фигура неподвижна, только развевается рваньё чёрного плаща. С жадным хрипом дементор медленно втягивает воздух, и только вспышка молнии позволяет разглядеть, что происходит на самом деле.  — Назад! — к кому бы ни обращался директор, никто не шелохнулся, а Арлетта и вовсе подалась вперёд — к двум силуэтам в отдалении, один лежал, другой сидел, согнувшись. Со стуком и хрустом на пол упала чья-то палочка, заставляя обернуться на звук. Дементор не просто так хрипел, он, откинув капюшон, тянулся ближе и ближе к стоявшему на коленях ребёнку. Между ними что-то слабо мерцало — растерянным светлячком в воздухе парила душа… — Экспекто патронум. Касатка прогнала дементора, жизнь продолжалась, стены постепенно таяли в дыму, готовясь к прыжку в настоящее. Странно, когда-то ему больше всего хотелось узнать правду об этом эпизоде, а теперь Марсель всерьёз задумался, не хлебнуть ли по возвращении зелья забывчивости — не из уважения к чужим секретам, просто для сохранения рассудка. Такое хочется забыть… Да когда же обратно, чёрт возьми?! Всё происходило до неприличия медленно, фигуры таяли в дыму, а он так не хотел на них смотреть… смотреть и звать по именам, хотя знал каждого, кого видел. Это было неправильно. Совсем неправильно… Последние секунды в прошлом — размытый, ставший неразборчивым крупный силуэт опускает палочку, озирается, чего-то ждёт, встаёт на колени перед силуэтом поменьше. Свет гаснет, но, кажется, всё хорошо… В приступе сентиментальности Марсель ждал каких-нибудь объятий и не дождался — господин директор, пусть и подавшись вперёд, ограничился словами, которых он уже не расслышал. Хотел правды? Да получай. Никаких газетных домыслов, никаких лже-интервью от несуществующих очевидцев, никаких школьных баек о старшекурснике-когтевранце, который на самом деле вампир, мертвец, оборотень, нужное подчеркнуть. То, что произошло, не больше и не меньше. В расстроенных чувствах Валме не с первого раза задвинул ящичек, потом споткнулся на пороге и ещё немного побродил по коридору, пытаясь найти хотя бы следы Арлетты Савиньяк. Судя по голосам, один из которых звучал знакомо, вон та дверь подойдёт…  — Прошу прощения за задержку, ваш покорный слуга помогал таскать ящики, — почти не соврал Марсель, заходя. Помещение напоминало библиотеку, только вместо книг на полках были расставлены хрустальные шары.  — Мы знаем, — отозвалась Арлетта. Кивнул ошивающийся за стойкой парень, это он же забегал насчёт журнала — или не он? В полутьме как-то не очень получалось различать новые лица, хоть здесь и светлее, чем в логове Омута. — А ты быстро.  — Сделать пару записей — это несложно, — на это отцова подруга только подняла брови; что ж, стоило догадаться, что её не проведёшь.  — Я не об этом. Надеюсь, ты узнал, что хотел.  — Ничего я не хотел, — возмутился Марсель, убедившись, что стажёр их не слушает или успешно делает вид. — Но соблазн был велик, и я не постесняюсь обвинить в этом вас…  — Родной мой, если б я хотела тебе помешать — я бы помешала, — обнадёжила его Арлетта, — вот уж не сомневайся. Просмотр многих воспоминаний не остался бы незамеченным, так что я правда надеюсь, что ты сделал правильный выбор. Самому бы знать!.. Сочетание на миллион. Надо было не выделываться и посмотреть какую-нибудь скучную муть вроде записи обращения министра.  — Журнал-то в порядке?  — Он загорелся, — будничным тоном сообщила чудесная женщина. — Хорошо, что все записи продублированы. От краж, проникновений, чужих прикосновений и даже от размокания в случае потопа журнал защищён, а вот наложить чары невозгораемости никто не догадался.  — Это жизнь, — невпопад ответил Марсель, думая о своём. То есть, о чужом. Неважно. Разноуровневые коллеги копались с какими-то формальностями, передавали ключи, обсуждали свои архивные будничности, собирались расходиться. Стоило подумать об ужине — надёжнее всего перекусить в каком-нибудь проверенном заведении в Косом переулке, потому что в штабе, он же дом, постоянно пополнялся лишь запас напитков (несколько раз предпринятая попытка организовать семейный ужин провалилась, и вряд ли из-за того, что он не член семьи — половина не пришла, а вторую половину забрали работать). Но даже мысли о еде, самое стабильное, что может быть в этой жизни, не очень привлекали. Помимо школьных воспоминаний и газетных истерик, неиссякаемым источником сплетен о Рокэ были, как ни странно, подготовительные курсы при управлении. Марсель не отсвечивал, прекрасно понимая, что ни его скрытые амбиции, ни историю попадания туда, куда он в итоге попал, лучше прилюдно не развешивать, однако в пересудах участие принимал — просто чтоб было. Официально не существовало ни понятия напарничества, ни формальных предписаний, где какой-то конкретный мракоборец А. обязывался работать исключительно с мракоборцем Б., не менее конкретным; однако всегда складывались какие-то компании, сработавшиеся лучше или хуже других. На курсах самые наивные поговаривали о том, как было бы круто набиться в компанию к Алве, как раз потому что он наиболее демонстративно из всех отрицал такую возможность (даже когда не предлагали). Теперь хоть понятно, почему, или не совсем понятно, но видны истоки.  — Ты подозрительно молчалив, — заметила Арлетта, когда они шли обратно. — Мне проявлять беспокойство или переживёшь без этого?  — Я погряз в прошлом, — охотно пояснил Марсель, — и не вылезти мне оттуда без посторонней помощи, увы. Вы рассчитывали, что я посмотрю что-то конкретное, не так ли?  — Слишком громкие слова. Я полагала, что ты захочешь что-нибудь узнать… вероятнее всего, о Рокэ, ведь ты заинтригован, а от него чего-то добиваться — как горох в стену кидать, причём в стену бронированную.  — Ну допустим… А если бы я, скажем, страшно расстроился или жутко испугался, что бы вы с этим делали?  — Ты не такой, иначе бы тебя здесь не было. Вряд ли тебя отталкивают недомолвки или насмешки.  — Тоже мне, Авада Кедавра, — искренне возмутился Валме, хватаясь за лифтовую решётку. — Ещё бы я от каждого косого взгляда в обморок падал!  — Я и говорю, — она странно улыбнулась и ничего не добавила. Нет, по части недомолвок и загадочного молчания это у них семейное, пусть и не через кровное родство.  — Вы были правы, он не повесился. Не до конца, — прямота Арлетту тоже не сразила. — Так что можно было не таить пугающую истину… или что-то вроде неё. Если вы волновались, что я схлопочу сердечный приступ от того, как Рокэ его отшил, зачем пустили в Омут? Смею заметить, даже я подкатывал не так навязчиво!  — Я не собиралась тебе ничего рассказывать, но лишь потому, что вышло бы слишком предвзято, — впервые Марсель почти физически ощутил их родство с Лионелем. Сухо, прохладно, тем не менее — честно. — Ты, пожалуй, имеешь право знать… как напарник. Росио никогда не делал из этого тайны, но без причины он ничего не расскажет и вообще будет играть на своём страшном образе до тех пор, пока не надоест. Я бы запуталась в суждениях — мне жаль того юношу, но по понятным причинам другая сторона мне ближе. Подстроить случайность и дать поглядеть со стороны — лучший вариант.  — Мило… И весьма похоже на вас. Надеюсь, я не должен выносить какой-то вердикт, сверкать пятками по направлению прочь отсюда или клясться в вечной верности и преданности?  — Нужны мне твои пятки, — трогательно отшутилась отцова подруга. — Сам решай.  — Мне всё равно, — сказал Марсель, лишь после подумав, что это прозвучало слишком радикально. — Не сложилось у песни начало, и чего страдать? Я вот до сих пор жив и не изгнан, более того, я устраиваю всех, кого собирался устроить… О прошлом горевать скучно. И бессмысленно. Видимо, ответ удовлетворил. А что тут ещё скажешь? Было и было… Не с ним же! Вовремя разговорившись, Валме увёл собеседницу от дальнейших расспросов, делая вид, что подглядел только одну вещь. Память не сыграла на контрасте, память просто была, и в чём он точно уверен — лезть с расспросами об этом не стоит. Вообще. Если и лезть, то только к Рокэ, хотя… «А почему ты, друг мой, столь уверен насчёт своей души»? Нет, увольте — любопытство любопытством, а жить всё-таки хочется больше.