Богами становятся

Февраль 1973 Уже вечер. Стемнело. Пахнет гвоздикой, корицей, теплом. В камине трещат дрова, за окном медленно падают снежинки. По радио крутят Shocking Blue. Идиллия, да и только. – Швейцария – рай на земле, – громко провозглашает Кройф, поднимаясь с дивана. – Чего-чего? – переспрашивает Пит из кухни. – Рай на земле, говорю, Швейцария, – повторяет Йохан, направляясь в кухню. – Всё, на старости лет куплю тут домик и буду балдеть весь остаток жизни. – Да, если доживём до старости – свалим сюда ко всем чертям, – соглашается Кайзер, помешивая глинтвейн. – Доживём, куда денемся, – усмехается Кройф, вытаскивая сигарету из пачки на столе. – Будешь столько курить – не доживёшь, – привычно ворчит Пит. – Чуешь, как пахнет? – Ещё бы. Скоро готов будет? – Йохан берёт зажигалку с полки. – Да, чуть-чуть ещё. Сейчас корицы добавлю, а то маловато. Славно, что они додумались в этот недельный перерыв уехать в Швейцарию покататься на лыжах. Идея, конечно, принадлежала Кройфу – он нашёл этот уютный домик со всеми удобствами, снял его на неделю, прикатили они сюда на его машине и теперь наслаждаются романтикой, чистым альпийским воздухом, белым снегом, беззаботным и безбедным существованием. На завтрак – что придётся, обедать или ужинать – только в ресторанах в ближайшем городке, куда они спускаются по канатной дороге. Дома по вечерам они варят глинтвейн или грог либо просто пьют вино, если лень возиться, смотрят телевизор, режутся в карты и предаются разврату. Днём катаются на лыжах, гуляют по горам, дышат свежим воздухом и опять-таки предаются разврату. Что может быть прекраснее? – But after all I can't let you go, – подпевает Кройф. Сигарета лежит в пепельнице, а он ловко чистит апельсин. – 'Cause I love you so, daemon lover… – Кройф, певец из тебя всё-таки дерьмовый. – Я в курсе, Кайзер. Не тем прославился. Глинтвейн готов, теперь можно разлить его по стаканам и удалиться поближе к камину для уюта. Телевизор пылится в углу, они о нём редко вспоминают. Им и так хорошо. Кройф уютно устраивается на диване возле Пита, Кайзер обнимает его. Всё, в таком состоянии можно и навеки законсервироваться. В Испании вот-вот снимут эмбарго, и Пит было насторожился – но Йохан не проявил никакого интереса. У него контракт с «Аяксом», его всё тут устраивает. Команда играет стабильно и славно. Всё хорошо. – Как теперь уехать отсюда, – тихо говорит Кройф, поглаживая руку Пита. – Только одного и хочется – остаться тут навсегда. – А давай останемся, – хлебнув глинтвейна, предлагает Пит. – Инсценируем нашу смерть, что погребены под лавиной, всё такое. И исчезнем вместе. – Мечтать не вредно, – Губы Кройфа касаются его щеки. – Но я хотел бы этого. Правда. Похоже, это такой запоздалый медовый месяц на шестом году совместной жизни. Ведут они себя как молодожёны и вполне довольны этим. – Что завтра будем делать? – спрашивает Пит, чтобы заполнить паузу между поцелуями. – Кататься пойдём, само собой, – Кройф пытается успеть допить глинтвейн, пока тот не остыл. – Помнишь, я тебе говорил? – Нет, не помню, – честно мотает головой Пит. – Ну и не надо, завтра увидишь. Туда и пойдём. Кайзер только кивает. Да какая разница, куда идти, если с ним. – А до завтра, между прочим, ещё целая ночь, – подмигивает Йохан. – Ненасытный ты, Кройф, – типа возмущается Пит. – Да неужели? – Ага. Маньяк просто. Затрахаешь ведь до смерти. – М-м, это я могу, – смеётся Йохан. – И даже не откажусь. Неужели ты будешь против? – Тебе сопротивляться – себе дороже… – усмехается Пит. – Слушай, ну не сейчас же, я ещё не допил. – Так допивай быстрее, остынет. – Ладонь Йохана скользит выше по его бедру. – А что, у нас ограничение по времени, что ли? – А то! – Кройф придвигается ближе. – Ночь вовсе не такая длинная, как тебе кажется… – Йохан… Твою мать! – Ничего, постираем, – обещает Кройф, прижимая губы к его шее. – Сам стирать будешь, – ворчит Пит. – Зато решилась проблема с допиванием. Не обжёгся? – Нет, он уже вполне остыл. – Вот и хорошо… А брюки твои теперь снять надо, ага? Не будешь же ты в мокром сидеть… – посмеиваясь, шепчет Йохан и расстёгивает молнию. – Тьфу на тебя, Кройф, как банально и грубо… – вздыхает Кайзер. – Ничего более оригинального не смог придумать? – А зачем напрягаться, ты и так мой. – Кройф стаскивает с него брюки. – Тогда зачем все эти ухищрения? – смеётся Пит. – Не многовато вопросов, а? Для интереса, дорогой мой. Ты лучше расслабься и получи удовольствие… О, это Пит и собирается сделать. Сейчас с ним вообще можно делать что угодно, особенно Йохану. Утром жизнь прекрасна, светит яркое солнце – просыпаются они поздно, ведь и заснули уже далеко за полночь. Йохан щурится от солнечного луча в глаза, сонно просит Пита поплотнее задёрнуть шторки – но Кайзер предпочитает его заслонить от солнца собой. – И кто ещё после этого маньяк, – вяло отбивается Кройф, но в конце концов уступает. Просыпаться с ним – и никуда не спешить, не бежать ни на какую тренировку, ни на какой завтрак. Пит уже и не думал, что им когда-нибудь доведётся вот так нормально поспать в одной постели. В общем, нормальный утренний поцелуй явно перерастает в нечто большее. – Ладно, ладно, – шепчет Йохан. – Давай уже выбираться из кровати, у нас на сегодня ещё полно планов, ведь правда? – Деловой ты, – усмехается Пит, с сожалением отпуская его. – Ладно, иди возрадуйся благам цивилизации, а потом пойдём сталкиваться с дикой природой. – Была б она дикая, мы бы недолго тут протянули, – сообщает Кройф, уже отползая в сторону душа. Ну, пока его нет, надо сообразить, найдётся ли в холодильнике что-нибудь на завтрак. Одевшись, Пит бредёт в кухню, но дойти туда не успевает – в гостиной звонит телефон. – Господи, кого ж черти надоумили позвонить с утра людям в отпуске, – ворчит Пит. Но ответить придётся, мало ли, вдруг жёны или начальство. Кайзер снимает трубку: – Слушаю. – Здравствуй, Кайзер, – отзывается знакомый голос. – Как отдыхается в Швейцарии? – Привет, Неескенс, – холодно отвечает Пит. – Славно отдыхается, погода великолепная. На лыжах кататься – одно удовольствие. – Ну рад за вас, – ещё более холодно говорит Прекрасный принц. Сейчас динамик инеем покроется, стопроцентно. – Позови Йохана, будь добр. – А он в ванной, – с нескрываемым удовольствием сообщает Пит. В кои–то веки все козыри у него на руках, наконец можно утереть нос этому юнцу. – Знаешь, мы прекрасно провели утро, с пользой. Позавтракаем – и в горы. – Ах вот как. – И едва ли что–то может порадовать Кайзера так, как бессильная злоба в его голосе. – Понятно. – Погода просто чудо, – словно не слыша его, продолжает Пит. – А у вас как? – И у нас прекрасно. – Странно, но теперь он явно усмехается. – Свежий воздух, морской ветер, тепло. Сейчас солнце, а рано утром дождь прошёл. Ницца вообще восхитительный город. Опа. Это уже что-то интересное. Ницца?! Какая, к чёрту, Ницца, если он должен спокойно чахнуть в Амстердаме? Ницца… Значит, Дик. Дик ван Дайк. «Десятый». – Значит, и ты отдыхаешь, да? – осторожно уточняет Кайзер. – А что мне дома киснуть, – смеётся Неескенс. – Когда ещё нам отдохнуть удастся. А тут очень, очень хорошо… во всех отношениях. Неескенс совсем обнаглел, чёрт возьми. Никого не боясь, едет в Ниццу, да ещё и звонит оттуда, да ещё и кому – самому Кройфу! – Ладно, передавай тогда Йохану привет из Ниццы, – говорит Неескенс. – Мне пора уже. Я позвоню тогда вечером. Счастливо. – Пока, – ошарашено отзывается Кайзер. Короткие гудки. Ничего себе. Вот это нахальство. Йохан выползает из ванной, когда кофе уже готов. – Мне послышалось – или телефон звонил? – спрашивает он, застёгивая рубашку. – Звонил, ещё как звонил, – усмехается Кайзер, даже не обернувшись. – Есть будешь или просто кофе налить? «Сказать – не сказать, сказать – не сказать», – размышляет Пит, вынимая из буфета чашки. Впервые есть шанс чем-то серьёзно скомпрометировать Прекрасного принца. – Просто кофе, родной. И бутербродов парочку. С тем вкусным джемом, – потягивается Кройф. – А кто звонил? – Твой Неескенс, – отвечает Пит, наливая ему кофе. – Ишь ты, – удивлённо приподнимает бровь Йохан. Пит отдаёт ему чашку с кофе. – И что он хотел? – Тебя слышать хотел. Я сказал, что ты в ванной. – Кайзер лезет в холодильник за джемом. Сказать. Пусть знает, как и где проводит время его мальчишка, пока Йохана нет в Амстердаме. Может быть, хоть после этого Кройф поймёт, с какой тварью связался? – Ага, я ему перезвоню, – кивает Йохан, склоняясь к чашке и вдыхая аромат кофе – пить пока не рискует, слишком горячо. – Он сказал, сам перезвонит, вечером. Он, видишь ли, в Ницце. Йохан так резко ставит чашку на стол, что половина содержимого тут же выплёскивается. – Что?! – В Ницце он, – повторяет Пит. – Погода, говорит, хорошая там, всё отлично… Йохан, ты куда? А Кройф уже в гостиной, сорвал трубку с телефона, придерживая аппарат побелевшими от напряжения пальцами, крутит диск. – В Ницце он, – бормочет Йохан, набирая знакомый номер. – В какой ещё Ницце… Я ему покажу Ниццу… Замерев, Пит тупо смотрит на него и не узнаёт – это совсем не тот Йохан, который совсем недавно вышел из ванной. Кройф, побледнев от ярости, слушает долгие гудки в трубке, глядя в одну точку перед собой. Пять. Десять гудков. Он не бросает трубку, терпеливо ждёт. Очень терпеливо ждёт. – Твою мать, – наконец говорит он, подчёркнуто аккуратно опуская трубку на рычаг. – Дома его нет… Значит… Прежде чем Пит успевает хоть слово ему сказать, Кройф уже бежит в комнату, почти сразу пулей вылетает оттуда, на ходу распихивая по карманам деньги и документы. – Извини, Пит, – быстро говорит он, снимая с вешалки у дверей свою куртку. – Я скоро вернусь… Очень, очень скоро. Правда. Подожди меня тут, хорошо? Я быстро… – Куда ты?! – спрашивает Пит. – Я должен проверить… Тут не так далеко. Отдохни от меня пока. Кайзер только поражается, сколько в нём сразу прыти – как на поле прям. Когда ещё он с такой скоростью завязывал шнурки? Ещё не договорил, а уже отпирает дверь… – Даже кофе не выпьешь? – Почему–то этот факт сейчас расстраивает Пита сильнее прочих. – Некогда, прости… – Кройф в куртке нараспашку уже выскакивает за порог. Но пока прогревается мотор его «Ситроена», Кайзер успевает догнать его с чашкой ещё не успевшего остыть кофе, от которого на морозце валит пар. – Спасибо, – шепчет Йохан, обнимая его. – Спасибо. Я вернусь, это не займёт много времени, честно, прости… Короткий, пахнущий кофе поцелуй на прощание, Кройф садится в машину и срывается с места. Пит только вздыхает, вертя в руках пустую чашку.

***

Три намеренно долгих звонка в дверь. Между ними короткие паузы, которые Кройф пережидает, закусив губу, мрачно уставившись в блестящее отверстие глазка. – Qui est? – доносится с той стороны очень знакомый голос. – Дик, открой, – не тратя сил воображения на ложь, отвечает Кройф. Услышав родной нидерландский язык, ван Дайк тут же отпирает. Дверь, к несчастью, открывается вовнутрь, так что Дику немедленно достаётся этой самой дверью. Резко толкнув его в глубь квартиры, Кройф вваливается в прихожую и захлопывает за собой дверь. Дик на ногах удержался, но отступил на шаг – блестят в полумраке коридора его изумлённо распахнутые глаза. – Кройф?! Какого… – Где он? – тут же спрашивает Йохан, самостоятельно включив свет – хозяин этим едва ли озаботится. – Кто? Какого чёрта ты… – Ты прекрасно знаешь, кто, не ломай комедию! – резко повышает голос Кройф. – Ты охренел, что ли? – Он у тебя, я знаю, он у тебя, – пугающе тихо повторяет Йохан, а потом бросается на Дика и припирает его к стене, уверенно пытаясь ухватить за горло. – Раз сам знаешь, так и мне скажи! – требует Дик, отталкивая его руки – он крупнее и сильнее хрупкого Кройфа. – Ворвался в дом, мелешь какую-то чушь… – Если тут кому что и придётся объяснять, то явно не мне. – Кройф резко подаётся назад, ван Дайк теряет равновесие и – опять-таки не без помощи Кройфа – падает на пол. – Кройф, успокойся уже! – Дик пытается вырваться, но это не так просто – он на полу, а Йохан на нём, и на этот раз руки Кройфа крепко держат запястья Дика. – Я правда не понимаю, о чём ты! Чем ваше величество на этот раз недовольно, где я теперь нарушил границы, а? Кого я тут укрываю? – Неескенс, – чуть отдышавшись, говорит Кройф. – Он у тебя, я знаю. – Ты окончательно двинулся от ревности, – вздыхает Дик и перестаёт сопротивляться. Это может только ещё сильнее разозлить Кройфа. – Его тут нет и не было. – Ври больше. – Можешь обыскать квартиру, – предлагает ван Дайк. – Клянусь, у меня тут нет ни потайных комнат, ни шкафов, где я мог бы его спрятать. Отпусти меня. Убить всегда успеешь. Видимо, Кройф учуял здравый смысл в его словах – после долгого взгляда решил прислушаться к совету. Кроме того, ван Дайк физически сильнее его и, если дело дойдёт до серьёзной драки, трудно сомневаться в том, кто победит. Отпустив запястья Дика, Кройф поднимается с пола и молча идёт осматривать квартиру. Ван Дайк следует за ним. Оба молчат. Мрачное напряжённое молчание, которое страшно нарушить – любое слово может взорвать затишье, а осколками и пораниться можно. Аккуратная спокойная квартирка. Тут тихо. Везде порядок, всё по местам, только забытая чашка с остатками чая на журнальном столике у окна, рядом с двумя креслами. – Хорошо живёшь, – говорит Кройф. – Клуб квартиру дал? – Нет, эту сами нашли, – отвечает Дик, глядя в окно. – В той шумно было. Кройф тоже подходит к окну – ну да, здесь окна во двор. Сейчас там совсем безлюдно. Вечер. Дик наблюдает, как Кройф дотошно обыскивает комнаты, заглядывает в шкафы, даже под кроватью проверить не забыл. Дик идёт за ним, напряжённый, но невозмутимый, будто ничего особенного и не происходит. – Вот видишь, – констатирует Дик, когда они, обойдя все три комнаты, добрались наконец до кухни. – Нет его тут. – Тут нет, – смирившись с фактом, признаёт Кройф. – Но Ницца большой город, чёрт знает, где ты его спрятал… – С какого бы перепуга мне его прятать? – устало вздыхает ван Дайк. – Ты свалился, как снег на голову. Если бы он у меня тут и был, я бы не успел его спрятать. – А жена твоя ревнивая, кстати, где? – усмехнувшись, спрашивает Йохан. – У матери, дома, – отвечает Дик. – И дочка с ней. Скучает по Голландии, конечно, хотя не признаётся… Французский учит, все дела… Йохан, а ты позвонил бы Неескенсу. Домой. Вот увидишь, он дома. – Да я звонил уже, – отмахивается Кройф, устало опускаясь на табурет. – Ещё из Швейцарии ему звонил. Ван Дайк смотрит на него пару секунд и только потом решается уточнить: – Ни черта себе, это ты из самой Швейцарии сюда мчал? – Ага. – На машине? – Ну не на крыльях же любви… – нервно усмехается Йохан. – Так тем более, значит, ты ему давно звонил. Он что, вообще не может из дома выйти? В магазин, к примеру… Вот если и сейчас его не застанешь – будем его искать по городу. – Ладно, – подумав, соглашается Кройф. – Где у тебя телефон? – В гостиной. Пойдём. Кройф усаживается в кресло, Дик ставит телефон к нему на колени, аккуратно распутав длиннющий провод. Снова молчание, шорох и щелчки вращающегося диска – Кройф набирает знакомый номер, слушает гудки в трубке. Ожидание. И вдруг – голос Неескенса: – Алло. – Йохан? – изумлённо отзывается Кройф. – Ох, это ты! – кажется, Неескенс искренне рад его слышать. – Привет, как славно, что ты позвонил… – Это кому как, – перебивает его Кройф. – Так ты что, в Амстердаме? – Конечно, а где мне ещё быть?! Куда же я поеду… Одному скучно, а ты в Швейцарии… Как там? – Погоди, а что ты утром натрепал Кайзеру? – Ты о чём? – испуганно спрашивает Неескенс. – Я только попросил позвать тебя, он сказал, что ты в ванной, поговорили про погоду – и всё… – И всё? – И всё. А что такое? – Мне передали привет из Ниццы, дорогой. Неескенс молчит секунду. – Ничего себе, – говорит он. – Во даёт Кайзер. – А ты, душа моя, не оборзел? – срывается Кройф. – Куда ты так срочно собирался, что сказал: «Вечером перезвоню»? – Нет, ну а я-то здесь при чём? – защищается Неескенс. – В кино пошёл с Кролом и Джонни, вот и всё. Ни про какую Ниццу я ему не говорил, не знаю, чего он там тебе натрепал! – Твою мать… Не с потолка же он это взял! – Я не знаю, как с того, что я ему сказал, он мог решить, что я в Ницце! Йохан, правда! Клянусь тебе! – Ладно, чёрт с тобой, дома поговорим, – скороговоркой обрывает его Кройф и бросает трубку. Он чувствует внимательный взгляд Дика, но сам смотрит мимо, в одну точку, будто заметил на стене что-то интересное. Совершенно не хочется говорить с ним и раскапывать всю эту сомнительную ситуацию, но понятно, что от этого никуда не деться. Теперь ван Дайк имеет право задавать вопросы, и это бесит. Плюс ещё накатывает усталость после шести с половиной часов за рулём, когда он гнал, как сумасшедший – и куда? И зачем?... – Да, – наконец говорит Дик. – Видимо, кто-то из твоих любовников хорошо над тобой подшутил… – Давай-давай, ты ещё меня поучи, как с любовниками правильно обращаться, – огрызается Кройф. – Ты-то у нас мастер, вон как ловко крутил с Хааном и Неескенсом параллельно, а наивный Ари ни сном, ни духом… Дик смотрит на него, как на ненормального: – Ты о чём? Совсем двинулся со своей маниакальной ревностью? Мы с Неескенсом просто дружили, и я никогда… – Да ладно заливать, – устало отмахивается Кройф. – Я всё прекрасно знаю. Сначала вы, может, и были невинны, как ангелочки, но потом ты его трахнул, не отрицай. – Он что, сам тебе это сказал? – невозмутимо интересуется Дик, предусмотрительно отбирая у него телефон и ставя на стол. – Можно считать, да, – нервно усмехается Кройф, откидываясь в кресле. – Ты знаешь, что он вёл дневник? – Какой ещё дневник? – нахмурившись, переспрашивает ван Дайк. – Обычный дневник, куда записывал свои мысли, чувства… Про меня, про тебя, про Джонни, Крола, Ари, про всё, что было в сезоне 71/72. Дик садится в кресло напротив Йохана. Стоять рядом опасно, Кройф тоже может вскочить, и драки тогда не миновать. Он очень устал, но он на нервах, а это лучший допинг. – И что, он давал тебе читать этот дневник? Сомневаюсь… – Нет, конечно. Однажды я приехал, когда его не было… по делу, нужно было кое-что забрать… и случайно нашёл эту тетрадку. – И прочёл, конечно, – вздыхает Дик. – Само собой. А кто бы на моём месте не прочёл? Или ты собираешься мне и за это выговор сделать? – тут же огрызается Кройф. – Прекрати, не нанимался я тебя воспитывать, уже не мальчик… И что ты там вычитал? Кройф смотрит на него с такой злобой, что хочется отвести взгляд, но подобной роскоши Дик не может себе позволить. – Всю правду о том замечательном дне, когда вы ходили покупать этот драндулет, – отвечает Йохан. – И как вы ходили к нему отмечать данное событие, а потом ты его трахал. Что, скажешь, не было ничего? – Скажу, что у твоего Прекрасного принца отлично работает воображение, – тихо говорит Дик. – Я и не думал лезть к нему в постель, Кройф, это не в моих правилах – спать с мужчиной, который принадлежит другому. Йохан даже не сразу находит, что ответить на это. Шок, пожалуй, не хуже, чем от отсутствия Неескенса в Ницце и наличия оного в Амстердаме. – То есть, он это выдумал? – недоверчиво уточняет Кройф. – Раз этого не было, а ты утверждаешь, что ты это прочёл, выходит, что выдумал, – кивает Дик. – Не знаю, зачем, не спрашивай. Или спроси у него, но ответ тебя вряд ли обрадует. И что он там описал? – О, жаркую порносцену, – горько усмехается Йохан. – Пишет он, конечно, так себе, но, сам понимаешь, меня это впечатлило. Если тебе любопытно, то сверху был ты, а в итоге он кончил тебе в рот. – Восхитительно, – грустно улыбается ван Дайк. – Вот фантазии у него были, оказывается, а я и не знал. Серьёзно, я даже не подозревал, что у него были относительно меня какие-то подобные мысли… – И вы… ничего и никогда?! – Кройф, ты всё никак поверить не можешь? Никогда и ничего. Вообще. – И по Амстердаму не гуляли, взявшись за руки? – решает допросить-таки его Кройф. – Это было, – признаёт Дик. – И шарф, который он мне связал, ты сам видел. И я действительно часто с ним виделся, мы много общались. И он мне чертовски нравился, это правда. – Хоть это не отрицаешь, – отмечает Кройф. – А что тут отрицать? Он красив. Только мало кто пытался разглядеть его дальше внешности, да и не подпускал он к себе. И да… в тот день, когда мы купили ему мотоцикл, я его действительно поцеловал. Но дальше этого дело не пошло. Он не решился предложить, а я не пытался настаивать. Понимаешь, он был твой, весь твой, слишком твой. С твоими засосами на шее, следами твоих зубов на теле, да и не в этом дело… просто – весь твой. Даже если бы я с ним лёг, ты всё равно был бы третьим в постели, потому что не отделаешься с ним от мыслей о тебе. Кройф внимательно слушает его, ещё не зная, как реагировать. С одной стороны, между Диком и Неескенсом ничего не было (по утверждению Дика, которому, вроде, уже незачем лгать). С другой стороны, судя по записи в дневнике, даже если ничего не было, Неескенс этого хотел. Очень хотел, настолько сильно, что нафантазировал чёрте чего, а потом ещё и сам в это поверил… – Я не мог его не поцеловать, – тихо заканчивает Дик. – Я бы никогда себе этого не простил. – Тогда и трахнул бы заодно, чего мелочиться. Неужели не жалеешь, что не сделал этого? – Кройф, я же только что объяснил… – Ладно, не повторяй… Я закурю? – Лучше в кухне, здесь всё провоняет – жена вопить будет… – Сейчас докурю – и поеду обратно, – говорит Йохан, чтобы нарушить молчание. – Пит ждёт там, в Швейцарии… – Куда ты в таком состоянии поедешь, – возражает Дик, смахивая со стола пепел – Кройф промахнулся мимо предложенного вместо пепельницы блюдца. – Стемнело уже, дороги не знаешь, усталый, на нервах. Оставайся теперь, утром уедешь, когда светло станет. Вроде, выяснили уже, что Неескенс ко мне не бегает в твоё отсутствие, что я с ним не спал… Убивать меня особо и не за что. – Уверен? – усмехается Кройф, глянув на него исподлобья. – Так список моих смертных грехов может быть продолжен? – удивляется Дик. – Тогда я устроюсь поудобнее и с удовольствием послушаю… – Не паясничай, не на публику выступаем… – вздыхает Йохан, постукивая сигаретой о край блюдца. – Ты же прекрасно знаешь, почему ты здесь оказался. – Потому что настраивал против тебя некоторых игроков, как ты полагаешь. На самом деле – просто потому что высказывал открыто всё, что я о тебе думаю. Потому что сблизился с Неескенсом и, по твоему мнению, пытался его у тебя отбить. Ничего подобного, Кройф, ты пойми, я всего лишь хотел открыть ему глаза на то, что его ждёт. – Что же его такое страшное ждёт? – иронически спрашивает Йохан, затушив окурок – и тут же вынимая из пачки следующую сигарету. – А то я тебя не знаю, – вздыхает Дик. – Ты совсем заморочил мальчишке голову. Ему девятнадцать было, когда ты его совратил. Поселил у себя, избавил от всех земных забот, да? И что, ты действительно полагаешь, что всегда так будет? Как он будет жить, когда останется один? Вы с ним не супруги, ты не сможешь быть с ним рядом, пока смерть не разлучит вас… Тебе ведь просто нет до этого дела. Когда тебя не будет с ним, он перестанет для тебя существовать, ты забудешь о нём, как будто его и не было… Йохан слушает его, хмуро глядя в сторону. Он чётко видит перед собой последнюю страницу дневника Неескенса и завершающие его слова: «Я буду с ним… даже когда его со мной не будет». – Ты для него всё, – говорит Дик. – А это такая ответственность, что тебе и не снилось. И тут же, без всякого логического перехода: – Кройф, а ты когда в последний раз ел? – Вчера, – честно отвечает Йохан. Как-то не до еды было. Теперь понятно, отчего так мерзко не только душевно, но и физически. – Тогда надо ужин сообразить. Хотел предложить выпить за встречу – не так часто видимся – но тебя на голодный желудок совсем развезёт… – Твою мать, какая забота о ближнем, ван Дайк… Я так тронут, сейчас заплачу… – нервно смеётся Йохан. – Вот уж действительно, Кройф – не паясничай, не на публике. – Дик поднимается и открывает холодильник. – Сейчас посмотрю, чем тебя можно накормить, а ты пока расскажи, что в «Аяксе» нового… Понемногу атмосфера на кухне разряжается. Дику удалось разговорить Кройфа, немного отвлечь его от мрачных размышлений на тему, кто же из любовников его так хорошо облапошил с этой Ниццей, и теперь у них даже более–менее получается нормально побеседовать о том, что сейчас происходит в Голландии, в Амстердаме, в «Аяксе». А с возрастающим количеством выпитого коньяка и Дик, и Йохан становятся всё более откровенными, так что, видимо, на нейтральных темах разговор удержать не удастся… – Что там Ари? – вдруг спрашивает Дик. – Нормально, – врёт Йохан. Мягкий золотистый свет из-под абажура умиротворяет, не хочется нарушать обманчивый покой. – У него всё в порядке. Играет прекрасно… – Ты об этом уже говорил. У него кто-то есть? – Пока нет, – опять лжёт Кройф. Нет, невозможно сейчас сказать Дику. Ему лучше и не знать, наверное. Пусть Неескенс останется для него идеальным, раз ван Дайку так нравится его идеализировать. – Ладно… молодой, найдёт ещё, – вздыхает Дик. – Жаль, конечно, что всё так кончилось. Пожалуй, лучших отношений, чем с ним, у меня не бывало. Тут же возвращается напряжённое молчание, его надо срочно нарушить. – А ты себе здесь нашёл кого-нибудь? – быстро спрашивает Кройф, подвигая пустой бокал поближе к Дику. Спросил так, из вежливости, ему вообще нет до этого дела. – Пока нет, – качает головой ван Дайк и снова наполняет бокалы. – Жена следит. И будет пока следить, её лучше не провоцировать сейчас. Да и не уверен, что мне теперь это нужно… Не уходи от разговора, Кройф, ты же знаешь, к чему всё идёт. – Твою мать… – Кройф лезет за сигаретой. – Зачем ворошить это. Уже столько лет прошло. – Дай. – Дик выхватывает сигарету из его пальцев. – Ты же не куришь. – Курю, но очень редко. Только если выпью. Йохан, пожав плечами, отдаёт ему зажигалку, а себе достаёт ещё одну сигарету. – Так вот, – закурив, продолжает Дик, – ворошить это надо затем, что я до сих пор не могу понять, почему ты тогда ушёл. – У нас бы всё равно ничего не получилось, Дик. Это было ошибкой. – То есть дело было во мне? – Не только… – вздыхает Йохан и глубоко затягивается. – Мы же совсем мальчишки ещё были. Тебе девятнадцать было, мне восемнадцать… Какие тут могли быть отношения? Не понимали мы ещё ничего, в себе даже не разобрались, а уже… – За себя говори, – прерывает его Дик. – Я уже разобрался. Но с тобой поспешил, да. – Так получилось, – говорит Кройф. – Я же не знал тогда, что этим всё кончится, а потом было поздно тормозить. – На самом деле, притормозить никогда не поздно. – Но не когда тебе восемнадцать и ты уже весьма пьян, – усмехается Кройф. – А ты был у меня первым. – И ты у меня. Они молча опрокидывают в себя содержимое бокалов, аккуратно ставят их на стол. – Тебе не понравилось? – нарушает молчание Дик. – Не знаю… Не понял. Скорее да, чем нет. Но тебе-то явно не понравилось, тебе было больно. – Чёрт побери, если бы ты так не торопился, мне не было бы так больно… – резонно замечает Дик. – И разве я тебе сказал, что что-то не так? – Нет, – отведя взгляд, признаёт Кройф. – Ты говорил «Да, продолжай», но я же смотрел тебе в глаза, и там было «Не надо, прекрати». Ван Дайк, вздохнув, тушит сигарету. – Я думал, так и должно быть, – говорит он. – И понимал, что в первый раз по-другому и не может быть… Поэтому я и хотел продолжить после той ночи. Попробовать ещё раз. И не в сексе было дело, мне нравился ты. Тогда ты мне очень нравился. Кройф, бездумно вертя покрытый следами его губ и пальцев бокал, смотрит на дым, сгустившийся под потолком. – Да я понимал, что я тебе нравлюсь, – наконец говорит он. – Но снова лечь с тобой я не мог. Боялся опять причинить тебе боль. После той ночи они встречались ещё два раза. Они сходили вместе в кино. Йохан сидел напряжённый, как струна, и не решался даже прикоснуться к Дику, а тот буквально сразу, как только погас свет, положил руку на его колено. От его прикосновений в гулкой душной темноте зала Йохану сразу стало не по себе, но Дик не останавливался, его рука переместилась выше, он расстегнул молнию джинсов Йохана, проскользнул ладонью внутрь и начал ласкать его. И ласкал долго, терпеливо, пока Йохан наконец не повернулся к нему и не позволил себя поцеловать. На этом дело и закончилось. После сеанса Дик позвал его к себе, но Йохан отказался, сославшись на дела. На втором свидании они просто гуляли по городу. Гуляли, болтали, ничего больше, но, когда Дик снова попытался пригласить Йохана к себе, он выдал сакраментальное «Нам надо расстаться». Они толком не объяснились – вернее, Кройф не пожелал ничего объяснять, только сказал, что они не смогут быть вместе, и ушёл. Он всё равно не смог бы тогда сформулировать странную мысль, что ему некомфортно рядом с Диком из-за боязни снова причинить ему боль – и из-за той боли, которую уже причинил. Быстрый взгляд Дику в глаза даёт понять, что думают они об одном и том же. – А тогда, когда в кино ходили, я отсосать хотел, – вдруг сообщает ван Дайк. – Но народу слишком много было, заметить могли. Решил так… Йохан грустно улыбается. Бокал, предательски выскользнув из пальцев, с мелодичным звоном валится на бок, Кройф поспешно возвращает его в вертикальное положение. На самом деле, этот эпизод в кино ещё круче всё испортил, но Дику не обязательно знать об этом. – Забавно, – говорит Дик. – То есть больно было мне, первая ночь явно для меня была хуже, чем для тебя, но расстаться решил именно ты… Нет, не говори ничего, я понимаю. Самолюбие, всё такое. Вдруг узнать, что в постели с парнем ты вовсе не так хорош, как в постели с девушкой, что ты можешь отнюдь не всё делать первоклассно… Будь у меня такой характер, я бы тоже невзлюбил человека, который мне «помог» всё это узнать. – Экий ты у нас психолог, – смеётся Кройф. Но не возражает, потому что ван Дайк прав. – Это я сейчас такой умный. А тогда знаешь, как парился? Места себе не находил. Всё думал, что же во мне было не так… – Это ты зря… – вздыхает Йохан. – Не так было в основном во мне… Дик, смерив взглядом остаток коньяка, наливает ещё. Они молча пьют, глядя в никуда и думая каждый о своём. – Помнишь, да? – вдруг улыбается Дик. – День рожденья чей-то был. Вечеринка тогда уже закончилась, но нам хотелось продолжить… – Да, и решили продолжить у тебя, потому что я тогда ещё с родителями жил, – кивает Йохан. – Сидели у тебя на кухне, пили… А потом ты меня поцеловал. – Это ты меня поцеловал, – возражает Дик. – Ни черта, ты первый начал. – Странно, а я помню, что ты… В общем, стали целоваться, да. Ты мне очень нравился, правда. Я тебя специально к себе тогда уволок… А ты вроде и не очень удивился. – Да целоваться-то я целовался уже с парнем. Только вот до постели не доходило ещё. – А ты у меня вообще первый был. Самый первый. – Тяжело вздохнув, Дик ставит пустую рюмку на стол и поднимается. – До сих пор помню, как тебе особенно нравилось… – Что это ты такое помнишь? – усмехается Кройф. Пальцы отчего-то судорожно сжали мутный бокал и не желают его выпускать. Как спасательный круг, блин. – Вот это. – Дик подходит ближе, становится позади него, и Йохан чувствует, как ладони Дика ложатся на его плечи, а губы касаются его шеи. – Тебе очень нравилось, когда я тебя в шею целовал. Йохан запрокидывает голову, наслаждаясь прикосновениями его губ и языка, лёгкими укусами, его горячим дыханием, касающимся кожи. Ладони Дика мягко поглаживают его плечи. Прав ван Дайк, это его чертовски заводит. Дик проводит языком по его горлу, поднимается поцелуями к подбородку и наконец добирается до его губ. – Что ты творишь, – не спрашивает, просто вздыхает Кройф, снова уронив многострадальное хрустальное изделие. И теперь поднимать его уже нет смысла, всё… – А тогда ты такого вопроса не задавал, – смеётся Дик и целует его. Йохан отвечает, открывает губы ему навстречу. Он хорошо целуется. Он и тогда хорошо целовался. Надоело сидеть на этом стуле, перевернётся ещё к чертям – Кройф поднимается, обнимает Дика, снова находит губами его губы. Теперь он пахнет совсем по-другому. Мускусом, горечью, болью, игристой и сладковатой Ниццей. Его пальцы в волосах Кройфа, его бёдра, прижимающиеся к бёдрам Кройфа – и он возбуждён, эти воспоминания завели его. – Что, всё ещё хочешь меня? – смеясь, шепчет он, когда Дик отрывается от его губ. – Да я и не переставал тебя хотеть, – выдыхает ван Дайк, расстёгивая его рубашку. – Все эти годы, даже когда на дух тебя не переносил, когда ненавидел – всё равно хотел тебя… – Вот как, – улыбается Кройф, выскальзывая из рубашки. Похоже, ван Дайк говорит правду… Его ладонь скользит по бедру Йохана, гладит его сквозь ткань джинсов, пахнущие коньяком губы ласкают его плечи. Очень похоже на то, как всё было тогда… Кройф касается губами его волос, поворачивает к себе его лицо, снова впивается в его губы безудержным поцелуем. Безумие, наверное, так не должно быть – но так будет. Пальцы ван Дайка находят его ладонь, кладут на уже твёрдый, выпирающий сквозь ткань член партнёра – Йохан гладит его, аккуратно сжимает, пока Дик разбирается с молнией его джинсов. – Дик… – шепчет Кройф, прикусывая его ухо, – мы даже тогда потрудились до спальни дойти… – Мы и сейчас там окажемся, – обещает Дик, гладя его грудь. – Сейчас, возьму что-нибудь, что за смазку сойдёт… Вроде, оливковое масло ещё оставалось. – Не забудь уж, – смеётся Кройф. – А то что два раза бегать… В спальне темно. Йохан сам ложится на широкую кровать, не дожидаясь пока Дик подтолкнёт его, пытается сам снять джинсы, но этого ван Дайк ему не позволяет. Раздевает сам. Дик склоняется над ним, целует его соски; Йохан смотрит в потолок, гладя его по волосам, вздрагивая и постанывая от его ласк. От его стона, когда Дик доходит губами до шрама от аппендицита, вздрагивает и ван Дайк: – Что-то я не помню, чтоб ты тут такой чувствительный был… – А ты меня там не целовал, – поясняет Йохан. – Я же сверху был. Сразу тебя на кровать повалил и лёг на тебя. И не отпускал уже… – Ясно. – Дик спускается поцелуями ниже, замирает внизу живота Кройфа на секунду. Йохан часто и тяжело дышит, пока Дик ласкает его рукой, наблюдая за его реакцией, размазывая по головке первые выступившие капли. Дик забирает его в рот – Кройф стонет, закусив губу. Теперь Дику опыта не занимать, он аккуратный и страстный, делает всё как нельзя лучше, но чёрт побери, никогда ещё Кройфу не отсасывали так, что сразу становилось ясно – партнёр сверху, Кройф снизу. Йохан полностью в его власти, его рот даже слишком хорош, приходится отзываться вздохом, стоном, прикосновением к волосам Дика на каждое его движение. И управлять им совершенно не хочется. Йохан хочет его. Конечно, не так болезненно, как его хочет Дик, но отчего-то понимание, что ему отлично отсосут, а потом его первоклассно трахнут, не вызывает бурной радости. Наверное, потому что Кройф его слишком хочет сейчас. Он не привык кого-то так хотеть, кроме Кайзера и Неескенса. И своим первым мужчиной предпочитал считать всё-таки Пита, а ночь с Диком не вспоминать, как неудачный дебют. Но… Дик плотнее обхватывает его губами, Йохан вскрикивает, вцепившись в его волосы, и желание думать окончательно пропадает. – А ведь почти забыл твой запах, – наконец говорит ван Дайк, приподнявшись. – Тебе хорошо, Йохан? – Мне офигенно, – отзывается разомлевший Кройф. – Опыта ты поднабрался, да… И я, кстати, тоже. Дик не сразу понимает, что Йохан хочет этим сказать, но, когда Кройф поднимается и опрокидывает его на постель, всё становится ясно само. Губы Йохана уже смыкаются вокруг его члена, тонкие пальцы ласкают соски, язык облизывает головку, дыхание обжигает, пальцы поглаживают, щекочут, и весь Кройф вдруг превращается в ароматное облако ласки и нежности, из которого не хочется выныривать… Кройф бросает на него лукавый взгляд исподлобья – Дик вздрагивает от этого взгляда, гладит его по голове, шепчет его имя – и Йохан продолжает, сжимая его губами, лаская пальцами у основания. – Нравится? – Безумно… Но хватит, я тебя слишком сильно хочу… – Я этого тоже долго ждал, – признаётся Йохан. Да, когда он сам кончил в ту ночь, трахая Дика – он был тесный, горячий внутри, долго продержаться с ним было невозможно – и упал рядом, то просто лежал, тяжело дыша, и смотрел, как Дик доводит себя до оргазма рукой, хотя и понимал, что должен взять у него в рот – но не смог, не решился. После долгого поцелуя ван Дайк снова валит Йохана на спину, раздвигает его ноги. Кройф ждёт, пока Дик аккуратно смажет пальцы оливковым маслом, стараясь не пролить его. Ван Дайк готовит его долго, тщательно, глубоко входя в него пальцами, заставляя Йохана стонать, запрокидывать голову, подаваться вперёд, насаживаясь. Дик внимательно вглядывается в его лицо, нежно целует его пальцы, которыми Кройф гладит его губы. А потом Дик наконец берёт его. Тоже очень аккуратно, медленно проникая в него, так мучительно медленно, что Йохан вцепляется в покрывало, стонет, едва сдерживаясь, чтобы не попросить его делать всё быстрее, резче. Но двигается ван Дайк в нём всё-таки быстро, не сдерживая себя. Ещё скользкие от масла пальцы касаются лица Йохана, а тот отдаётся – с криками, стонами, полностью, потому что сейчас ему этого хочется. Тогда хотелось овладеть, сейчас – отдаться. У Дика приоритеты изменились с точностью до наоборот. Чёрт побери, и как такое возможно, как возможно то, что сейчас тут происходит? Они же воспроизводят сцену из дневника Неескенса… А, возможно, теперь и у Кройфа разыгралось воображение, он давно спит, всё это ему снится, и ничего этого никогда не было, нет и не будет… Дик склоняется к его лицу, ловит губами его губы, целует его – и Кройф отвечает, прикусывая его нижнюю губу, обнимая его… – Как хорошо… – шепчет Дик, скользя губами по его щекам. – Да, – коротко отзывается Йохан и предпочитает отдать свои губы в распоряжение Дика, чтобы не сказать ещё что–нибудь. И первым кончает всё-таки Кройф – Дик снова отстранился, закинув его ногу на своё плечо, и Йохан, чувствуя приближение оргазма, начинает ласкать себя рукой. Нескольких движений оказывается вполне достаточно. Ван Дайк стонет от наслаждения, чувствуя, как плотно обхватил его собой Кройф, продолжая двигаться в нём – и вскоре тоже кончает. Кройф, и так тяжёло дыша после оргазма, замирает, чувствуя, как Дик слизывает ещё тёплую сперму с его живота. Тишина, темнота, молчание. Падает свет из кухни в прихожую, они так и не удосужились его погасить. Дик приподнимается на локте и замирает рядом, глядя на его лицо в полумраке. – Ты так прекрасен сейчас, – с непонятной болью в голосе говорит он и снова падает рядом без сил. Йохан бездумно обнимает его, просто потому что нельзя не обнять человека, который рядом с тобой в постели. С которым ты только что занимался любовью. Тишина.

***

Внезапный резкий звук – от него Кройф, видимо, и проснулся. Светит солнце, где-то в другой комнате лопочет по-французски радио. Пахнет кофе. Странно, вчера показалось, что кровать повёрнута изголовьем к окну, а на самом деле – боком стоит… Так, стоп. Что вообще происходит, где он? Приподнявшись, Йохан изумлённо рассматривает комнату – что за ересь, какой ещё балдахин над кроватью? Не было его… Точно не было… Или… Да что он вообще помнит о вчерашнем дне? И чья это квартира, кстати? И к чему здесь этот яркий плакат, спросонья Йохан никак не поймёт, что же на нём изображено. Репродукция какой–то сюрреалистической картины, вроде бы. Он ищет свою одежду – и не может найти. На полу валяется множество вещей, но своих он среди них не находит. И постель смята только с его стороны, будто он спал тут один… «Но со мной же кто-то был… Дик ван Дайк, я же помню его, помню, как целовался с ним в кухне, как он тащил меня сюда…» – смутно вспоминает Йохан, и эта мысль его почему-то совершенно не удивляет, скорее, убивает – а мёртвые эмоций уже не чувствуют. Огромный будильник возле кровати обозначает странное время – три часа десять минут, и солнце ярко светит, хотя сейчас темнеет рано. Внезапно в дверном проёме появляется Дик. – Проснулся? – спрашивает он, и Кройф с удивлением обнаруживает, что на ван Дайке его рубашка. – А почему ты надел мою рубашку? – вопросом на вопрос отвечает он. – Попалась случайно, – пожимает плечами Дик и начинает снимать рубашку. – Мог бы и дать поносить после того, как я всю ночь на диване проспал. – Почему? – Ты на кровать завалился и раскинулся тут, а ложиться рядом с тобой, знаешь ли, не хотелось… – поясняет ван Дайк, аккуратно складывая его рубашку. «Как? Так что, никакого секса с ним не было, это всё привиделось? – обалдев, соображает Кройф, и тут накатывает облегчение. – Значит, мы просто нажрались, как свиньи, и я отрубился ещё в кухне, а он меня сюда притащил и уложил… Стоп, а разделся-то я зачем?» Так и не раздевался, только сейчас Кройф обнаруживает, что джинсы, которые он тщетно искал на полу, всё ещё на нём. Господи, ты есть! – Лови! – коротко говорит Дик и швыряет ему рубашку. Йохан ловит её и… просыпается. За окном пасмурно. Моросит дождь, видимо, этот мерный стук по жестяному подоконнику и разбудил Йохана. Никакого балдахина над кроватью и в помине нет, плаката на стене – тоже, разбросанной по полу одежды – тем более. Широкая кровать, смятые простыни, от подушки, на которой Кройф просыпается, пахнет кем-то другим, это не запах Кройфа. Подушка, предназначавшаяся Йохану, валяется на полу возле кровати. А радио бурчит-таки по-французски в кухне. Только пахнет вовсе не кофе, а едой. Перевернувшись на спину, Кройф лежит и смотрит в потолок. Так, значит, то, что было до этого, было сном. А что же произошло на самом деле, где он? И что вчера, простите за банальность, было? Он прекрасно помнит всё. Лучше бы забыл. И как сорвался из Швейцарии, и как приехал сюда. Звонок Неескенсу, коньяк… разговор… губы Дика на его губах, Дик расстёгивает его джинсы, кладёт его ладонь на свой член – и Йохан ласкает его, Дик целует его – и Йохан отвечает… Кровать, секс, руки Дика на его бёдрах, движения Дика в нём… – Твою-то мать… – хрипло выговаривает Йохан. – Мать твою… Стакан воды на тумбочке рядом – Кройф залпом выпивает её, ищет взглядом свою одежду. Странно, вроде вчера разбросали всё как попало, а теперь его вещи аккуратно висят на спинке стула. Похоже, Дик давно встал и навёл порядок в квартире… – Что ж на нас вчера накатило… – шепчет Кройф, пытаясь встать – штормит основательно после вчерашнего. – Всё, больше не пью… Вообще. Никогда, ничего. Только сок и кофе… И чай ещё можно… И воду… Он быстро одевается – очень велик соблазн одеться, выбраться по-тихому из квартиры, пока Дик гремит посудой на кухне, и смотаться из этой чёртовой Ниццы подальше, но это слишком смахивает на трусость. Уж если допустил такое, падать надо до самого дна. Шея болит – хоть засосов он там не понаставил? А то красота будет несусветная… Это надо же так. Напиться с ван Дайком, поговорить с ним по душам, а потом ещё и ноги перед ним раздвинуть! Какого чёрта Дик потащил его в постель? Нет, его как раз ещё можно понять, хотел – и получил, а вот что с ним-то самим, Йоханом Кройфом, случилось?! – Дик… Что ж ты наделал… – бормочет Кройф, опускаясь на кровать и закрывая лицо руками. Споил и трахнул. Всё очень банально и весьма мерзко. И это Дик, которого Неескенс считает почти святым, да и сам Кройф, несмотря на неприязнь, всё-таки полагал, что до такого Дик никогда не дойдёт… Зачем? Заболтал, нашёптывал ему в ухо что-то ласковое, нежное, целовал его так, что Кройф и сам забыл, что к чему в этом мире… И самое гадкое, что Кройф хотел этого, точно так же, как и сам ван Дайк. Обнимал его, отвечал на его поцелуи и прикосновения, даже в рот у него взял – и получал от всего этого удовольствие. Очухавшись и встряхнувшись, Йохан идёт на кухню, не забыв заглянуть в ванную на пару минут. Дик хлопочет у плиты, соображая завтрак. Если он за женой так же ухаживает, повезло ей… – Доброе утро, Йохан, – улыбается Дик, обернувшись. – Как спалось? – Утро добрым не бывает, – честно отвечает Кройф, прислонившись к стене. – Воды плесни, пожалуйста, сушняк долбит. – Ещё бы, – Дик наливает ему воды. – Может, душ примешь? Кройфа передёргивает от одной мысли о том, что ему придётся задержаться в этой квартире. Сначала душ, потом Дик предложит ему волосы высушить, потом чаю, а потом и опять в постель потащит. А может получиться и так, что Кройф снова не устоит. Трахается Дик замечательно, опытен, многому научился (любопытно даже, где он столько навыков получил). А Йохану терять уже нечего. Где один раз – там и два, и три… Брр. Сейчас нехорошо даже от одного его прикосновения, когда он передаёт Йохану стакан воды. И по его взгляду Кройф ясно видит, что нравится ему даже такой – хмурый, с похмелья, заспанный, с растрёпанными волосами, в помятой одежде… Нет, нет, задерживаться тут нельзя. – Нет, я поеду уже, и так поздно, – как можно спокойнее отвечает он. – Можно от тебя ещё раз позвонить? – Сколько угодно. Позавтракай хотя бы, а? Ехать далеко… – Некогда, Дик. Извини. Спасибо за… гостеприимство, – вздыхает Кройф. Ван Дайк слегка обижается, но молча ведёт его в гостиную. Кайзер берёт трубку далеко не сразу. – Да, – отзывается он. Голос у него мрачный, хриплый. Пил, что ли, всю ночь? Неудивительно… – Пит… – А, это ты, – сухо говорит Кайзер. – Ну как там Ницца? Как Неескенс? Как ночь провели, сколько раз он кончил? – Нет его здесь, – отвечает Кройф, хмуро теребя шнур телефонной трубки. – И не было. Он дома, в Амстердаме. И никуда оттуда не выезжал. – Вот оно как, – без эмоций отзывается Пит. – А откуда звонишь? – От ван Дайка. Сейчас выезжаю к тебе. – Не спеши. Я тоже скоро уеду. – Э… Куда? – не сразу понимает Кройф. – Домой, в Амстердам, к семье. Хватит уже с меня. А ты можешь оставаться там сколько хочешь, раз тебе так надоело моё общество. – Нет, – твёрдо говорит Кройф, опускаясь в кресло, – но хотя бы свой голос он ещё может контролировать. – Нет, Пит. Я совсем скоро буду у тебя. У нас осталось ещё время, мы ещё можем побыть вдвоём, не уезжай. Подожди ещё чуть-чуть… – Всю ночь ждал. И весь вечер думал, что ты хотя бы позвонишь. А зря, не вспомнил даже. Всё, у меня поезд на Берн уже скоро. Счастливо. Короткие гудки. Йохан осторожно кладёт трубку на рычаг. Дик сидит на диване напротив, глядя в сторону – скрещённые на груди руки, поза молчаливого соболезнования. Тьфу ты. – Так и растеряешь всех, Йохан, – наконец говорит он. – Останешься совсем один. Лучше бы он этого не говорил. Правда, лучше бы продолжал сочувственно молчать. – Теперь хоть Неескенса сбереги, – вздыхает Дик. Искренняя жалость в его голосе окончательно способна сейчас только взбесить. Особенно Кройфа. Да как он смеет жалеть его? Кто ему дал такое право?! – Неескенса, говоришь, сберечь? – ядовито ухмыляется он. – Побережёшь такого. Ты бы видел, в кого он превратился. Пьёт, как лошадь, мотается повсюду на своём драндулете, пугая народ, трахает всё, что движется – кроме женщин, конечно. Даже Ари твоим не побрезговал, хотя говорил, что не любит б/у… Дик медленно переводит взгляд на него. – Что ты сказал? – тихо переспрашивает он. – Что слышал. Совратил он твоего Хаана, как несмышлёную девку, затащил к себе в постель и оттрахал во все дыры. Занёс в послужной список, так сказать. И так тёмные глаза ван Дайка темнеют ещё сильнее, губы сжимаются. Он ещё не верит, но Кройф уже видит, что задеть его за живое удалось, о да. – А ты откуда знаешь? – сдерживая эмоции, интересуется он. – Застукал их в постели, дорогой мой. Как в анекдоте – возвращается муж из командировки… – усмехается Кройф. – Что-то мне не верится, что ты деликатно отвернулся и удалился… – И правильно, и правильно, что не верится… – Кройф поднимается и подходит к нему. – Неужели я упущу возможность отменно развлечься? Мне понравилось, Неескенсу тоже, да и твоему Ари было хорошо, хоть и кричал он совсем другое… – Что ты с ним сделал? – Дик хватает его за запястье. – Что ты с ним сделал, сукин ты сын? – И так он меня тоже называл… – смеётся Кройф, глядя на него сверху вниз. – А ты позвони ему и спроси. Захочет – расскажет. А то ещё решишь, что я тут обманываю тебя… Позвони и спроси. И за руки меня хватать не надо. Думаю, ночью ты меня достаточно лапал, не прикасайся ко мне больше. Дик выпускает его руку и поднимается. – Убирайся, – тихо говорит он. – С удовольствием. Все преимущества твоего гостеприимства оценил – меня уже споили и трахнули, к чему тут оставаться дольше… – Вон, – ещё тише говорит Дик, снова отводя взгляд. Ван Дайк молча идёт за ним, стоит рядом, пока Кройф шнурует ботинки, застёгивает куртку. Тёмно-красный шарф, подаренный Дику Неескенсом на день рожденья, сиротливо свисает с вешалки. – Так что сберечь Неескенса – не проблема, – добавляет Йохан, заметив шарф. – Как бы других от него уберечь – вот это вопрос. – Это ты сделал из него чудовище, – мрачно отвечает Дик. – Тот Йохан Второй, которого я знал, не был таким. Он любил тебя до умопомрачения, не мог и подумать о ком-то кроме тебя. Я полгода вокруг него ходил, не знал, как прикоснуться к нему, настолько прекрасен он был – страшно было дотронуться, боялся сломать его хрупкую красоту. Он был невероятно красив внешне – но его душа была ещё прекраснее… А ты превратил его в то, чем он стал сейчас. И я тебе этого не прощу. Кройф секунду смотрит на него, надевая перчатки. – Я тебе тоже не прощу, Дик. Я ничего тебе не прощу. Уходя, он с грохотом захлопывает за собой дверь. Дик смотрит на то место, где он только что стоял, осмысляя его последние слова. Похоже, Кройф действительно думает, что его тут просто споили и трахнули… Этого Дик от него никак не ожидал. Наоборот, это была попытка нейтрализовать ту странную ночь, которую они когда-то провели вместе, перекрыть плохие воспоминания хорошими, наладить отношения, избавить Кройфа от комплексов, сделать так, чтобы Дик перестал для него ассоциироваться только с негативом. Но это же Кройф, чёрт побери. Споили и трахнули, ха. Вот и налаживай после этого отношения с людьми… Нет, кажется, Дик никогда не поймёт, что же сейчас-то он сделал не так. Вздохнув, он идёт искать старую записную книжку. Там ещё остался телефон Ари, этот блокнот удалось скрыть от жены, как и пару фотографий. Лучше действительно позвонить и прямо спросить, так ли это, правда ли всё то, что ему наговорил Йохан – или он наплёл это со злости… Господи, сколько лжи всегда вокруг Кройфа и его приспешников. Через пару минут Дик уже сидит в том же кресле, в котором только что Кройф выслушивал, как Пит посылает его ко всем чертям, и набирает родной номер Ари. Раньше он знал эти цифры наизусть, но теперь последние две цифры почему-то стёрлись из памяти – нет, всё-таки 15. Не 16. Почему ему казалось, что 16… Ах да, день рожденья Ари – 16 ноября. Гудки. Стук сердца, кажется, даже громче гудков… Дик очень давно не слышал голос Ари. Прошло больше полугода. – Алло, – отзывается приятный женский голос – жена Ари. – Добрый день, я могу поговорить с Ари Хааном? – спрашивает Дик, изменив свой голос, насколько смог. – Знаете, а его нет дома, – отвечает она. – Кто его спрашивает? – Это из газеты, насчёт интервью, он знает. А когда он вернётся? – Так он у Йохана Неескенса, – радостно сообщает жена Хаана – видимо, давненько Ари журналисты не интересовались. – У вас, наверное, есть его телефон, можете там его поискать, если это так срочно… С трудом заставив себя вежливо закончить разговор, Дик вешает трубку. У Неескенса… ну и что с того, неужели он не может просто так зайти к Йохану Второму? «Не может», – печально подсказывает здравый смысл, но поверить в это Дик всё-таки не решается. И, прежде чем он успевает себя остановить, он уже набирает номер Неескенса. Йохан Второй вдруг накрывает ладонью губы Ари: – Тихо… Что там ещё… – Телефон звонит, – говорит Джонни, целуя плечо Неескенса. – И, судя по звонкам, межгород, – замечает Крол, тоже притормозив. – Вашу ж мать… – вздыхает Неескенс, вылезая из кровати. – Займитесь пока друг другом, сейчас приду… Рууд провожает его взглядом, а потом оборачивается к откинувшемуся на подушки Хаану. – Мне давно твои губы нравятся… – шепчет Крол, проводя пальцем по его губам. – Думаю, они много всего соблазнительного умеют? – А ты сомневаешься? – отзывается Ари, целуя его пальцы. – Мне нужны доказательства… – хищно ухмыляется Рууд. Джонни, свесившись с кровати, пытается нашарить какую-нибудь из бутылок, в которых ещё осталось пиво. Неескенс, дойдя до телефона и привычно крикнув через плечо: «Да тихо вы!», снимает трубку. – Алло. Молчание. – Говорите, я вас слушаю, – нетерпеливо требует Неескенс, пытаясь выровнять дыхание. Молчание. Нет, кто-то дышит на том конце провода – значит, это не техника шалит. Фанатка, что ли, какая-нибудь… – Вас не слышно, – сообщает Йохан Второй, закуривая. – Либо вы молчите. Второе не слишком вежливо с вашей стороны… И тут, услышав в трубке тихий вздох, он вдруг шестым чувством понимает, кто это. Сигарета ломается в пальцах. – Это ты? – выдыхает он в шелестящий помехами динамик. Дик бросает трубку на рычаг, ставит телефон обратно на столик и замирает, закрыв лицо руками. Теперь сомнений у него не осталось. Всё, что сказал Кройф, правда. Ари действительно крепко влип, а от прежнего Неескенса не осталось даже голоса. Только в последней фразе он услышал безнадёжно далёкое эхо голоса своего Прекрасного принца, который и в самом деле мог узнать Дика по ритму дыхания. – Кто это был? – интересуется Джонни, передавая бутылку Неескенсу. – Никто, ошиблись номером, – равнодушно отвечает Йохан Второй, наблюдая за тем, как Рууд, опустившись на колени над лицом Хаана, медленно, ритмично трахает его в рот. – Тьфу ты, пиво тёплое совсем, дрянь… Пожалуй, я возьму его сзади, – добавляет он, кивнув в сторону Крола. – А ты принеси себе нормального пива из холодильника и наслаждайся зрелищем.