Богами становятся

Барселона, ноябрь 1977 – Йохан. – Неескенс торопливо открывает Кройфу дверцу машины. Кройф, оглянувшись, садится на пассажирское место, Неескенс спешит за руль, бросает быстрый взгляд в зеркало заднего вида. Мигнула фарами машина, стоящая у дома Кройфа: всё чисто, можно ехать, они останутся. – Как там? – спрашивает Йохан Второй, выруливая с обочины на дорогу. – Так, – морщится Кройф, и об его профиль, ставший только острее, порезаться можно. Неескенс встревоженно косится на него. Кройф вытаскивает из кармана рубашки сигареты, прикуривает, опускает стекло. Вдыхает дым глубоко, затягивается часто, значит, нервничает. – По-прежнему ничего? – Думаешь, они были бы там, если бы был результат? – бормочет Кройф, обшаривая местность нервным синим взглядом. – Ничего. Вообще ничего. Неескенс, притормозив перед поворотом, кладёт руку ему на колено, и Кройф крепко сжимает его ладонь. Он не хочет показывать, что боится, но Йохан Второй всё сам видит и сам понимает. Два месяца назад, в самом начале сезона, случилось жуткое. В дверь дома Кройфа позвонили, Йохан Первый открыл, подумав, что это курьер. Но это был совсем не курьер, а незнакомый Кройфу мужик с пистолетом. Несколько часов он держал в заложниках Кройфа и Данни вместе с детьми. Только чудо помогло Данни сбежать и отвлечь преступника – она выбежала из апартаментов, подняла шум, он гнался за Данни, упустил её, но ему удалось скрыться. Недалеко от дома Кройфа полиция нашла угнанный фургон, в кузове которого лежал матрас – преступник явно собирался похитить кого-то из семьи Кройфа с целью выкупа. Сукина сына до сих пор ищут. Днём около дома засада, а по ночам в гостиной Кройфа дежурят двое полицейских. Кройфу запретили оставаться одному, его сопровождает полиция, на тренировки и игры его возит Неескенс. Семью тоже охраняют. И всё это приводит свободолюбивого Йохана Первого в состояние, близкое к истерике. С одной стороны, он боится за Данни и детей, понимает, что охрана необходима, с другой – постоянный контроль его бесит, раздражает, злит. И никому, кроме Неескенса, он об этом не рассказывал. Полиция разрешила сказать только ближайшим, только тем, кто будет помогать. Остальным нельзя знать о мерах безопасности. Что ж, Йохан Второй теперь ещё и личный водитель Кройфа, потому что только с ним Кройфа отпускают без охраны. Шикарно, правда? Марианну тоже разрешили посвятить в детали ситуации, и она помогает Данни не сойти с ума от постоянного присутствия полиции. Сначала она без вопросов согласилась поддержать подругу, но недавно зашла вечером в гостиную, где Йохан Второй сидел перед включённым телевизором, глядя сквозь экран и размышляя о тщете всего сущего, и тихо спросила: «Йохан, когда мы начнём жить своей жизнью, а не жизнью Кройфов?» А никогда, дорогая, хотел ответить Неескенс, но промолчал. Пока они живут (и будут жить в обозримом будущем) как одна большая семья. Что с этим делать – он не знает, к детям пока не готов, Марианна тоже в глубоких раздумьях насчёт целесообразности немедленного появления потомства. В общем, пока Кройфу не исполнится тридцать один и он не уйдёт из футбола, они точно будут жить как одна странная семья. А тридцать один ему исполнится в апреле следующего года. Йохан Второй нервно косится на Кройфа, выдыхающего дым в окно его машины, – Марианна уже перестала ругаться из-за табачной вони, понятно, что Кройфу можно всё. Говорить с ним сейчас о будущем рискованно, он слишком занят своими проблемами. И эта ситуация на него давит, и в футболе всё идёт совсем на так, как ему хочется. Вроде после того, как они вместе добились увольнения Вайсвайлера, всё должно было наладиться, но и сезон 76/77 стал вовсе не таким, каким его планировали Йоханы. Провальный Евро-76 только испортил настроение. Кройф находился на пике формы и мастерства, но и в сезоне, обещавшем стать не хуже первого, его великолепную кондицию не удалось воплотить ни во что материальное. В феврале 1977 Кройф снова нарвался на скандальное удаление в матче с «Малагой» (что ж за проклятие такое) по той же причине: арбитр не увидел, что игрок «Малаги» забил гол рукой, а Кройф увидел и начал качать права. Более того, как говорил судья, Кройф его назвал сукиным сыном. Это было вполне в духе Кройфа, но Йохан Первый наотрез отказался признавать, что говорил такое, и до сих пор утверждает, что арбитру послышалось. Как бы то ни было, Кройфу показали красную карточку. Но дело было уже не в гостях, а дома, на «Камп Ноу», так что, увидев такое обращение с их кумиром, болельщики «Барсы» прорвали оцепление и понеслись на поле бить судью. Полиция взяла арбитра в кольцо и не допустила кровопролития, победу удалось удержать, только без толку. Йохан Первый был дисквалифицирован на три матча. Без него «Барсе» удалось набрать лишь одно очко, и чемпионство опять уплыло к мадридской команде, на этот раз – к «Атлетико». И новый сезон, который, по замыслу Кройфа, должен был стать для него последним, начался хреново. В июле в предсезонном матче с «Гамбургом» Кройф получил тяжёлую травму левого колена и выбыл из строя на два месяца. А как только он должен был по-настоящему включиться в игру, случилась эта жуткая история дома. Кройф в красках рассказывал Йохану Второму, как тот ублюдок приставил пистолет к его голове, как связал его, как вздумал его к стулу привязать и только для этого отложил оружие. В этот момент Данни удалось убежать. Связанный Кройф – это, конечно, красивое зрелище, Йохан Второй чрезвычайно впечатлился, когда представил. Но ему самому безумно хотелось бы поймать того урода и жёстко отомстить. Теперь и в испанском доме Кройфу пришлось завести двух доберманов. Пока они едут на стадион, со всех сторон им сигналят, машут, и приходится отвечать – в каком бы настроении ты ни был, люди, которые тебя любят, в этом не виноваты, и Кройф никогда не обижает своих фанатов. Даже автограф кому-то дал, пока они на светофоре стояли. Йохан Второй смотрит на него с болезненной нежностью – вдруг нахлынуло, когда он случайно напомнил себе, как скоро всё это может закончиться. «Это же была наша мечта, – думает он, глядя на профиль задумчивого Кройфа. – Мы же столько лет к этому стремились. Так хотели быть в Барселоне вдвоём. Строили планы. Этой мечте осталось жить чуть больше, чем полсезона. И во что она превратилась?» – Что? – спрашивает Кройф, поймав его взгляд. – Ты лучше на светофор посмотри, там уже зелёный. – А… да, точно. – Йохан Второй отворачивается и продолжает движение. Но Кройф всё понял. – Давай после тренировки… побудем вдвоём, – тихо предлагает он, повернувшись к Неескенсу. – Давай, – отзывается Йохан Второй. – Ключи у тебя? – Конечно. В бардачке лежат. Неескенс уже подумывал отказаться от «конспиративной» квартиры, которую снял для встреч с Йоханом Первым, потому что они всё реже и реже виделись там – проще Марианну куда-нибудь выгонять от случая к случаю, испанский она выучила чуть ли не быстрее, чем сам Неескенс, обзавелась местными подружками, может и погулять с ними. Но после травмы и уж тем более – после этой истории с неудавшимся похищением у Кройфа возникла отчаянная потребность в убежище. Йохан Второй по договорённости с полицией имеет право возить Кройфа без конвоя, значит, вместе они могут хоть ненадолго туда заезжать. С одной стороны, они стали проводить вместе куда больше времени, чем раньше, и это вроде бы хорошо, но с другой – душевное состояние Кройфа настолько хреновое, что Йохан Второй ощущает на себе его негативное влияние в полной мере. Уже и ему самому начинает казаться, что ничего и никогда хорошо не будет, что их мечта, за которую они столько боролись, сбылась только у Кройфа и только на один сезон, а он сам оказался в полном пролёте. Застёгивая браслет часов на запястье, Неескенс ловит в зеркале взгляд Кройфа – тот не спешит одеваться, так и лежит в постели, небрежно прикрывшись простынёй, глубоко затягиваясь сигаретой и наблюдая за Йоханом Вторым. – Что? – спрашивает Неескенс, глядя на его отражение в зеркале. – Любуюсь тобой, – отзывается Йохан Первый. – Что, нельзя? – Тебе можно, – усмехается Неескенс. – Сколько угодно. – Иди ко мне. – Опасно, – грозит пальцем Йохан Второй. – А то мы отсюда до вечера не выберемся. – А что, ещё не вечер? – смеётся Кройф, усевшись поудобнее. – Хватит ломаться, я жду. Неескенс, мученически вздохнув, идёт к нему и садится на край кровати. Жаль упускать такой момент, Кройф сейчас разомлевший, ласковый. Его теперь редко можно таким увидеть. – Ммм, да. – Кройф, переместив сигарету в левую руку, гладит его грудь – рубашку Неескенс пока не застёгивал. – Господи, какой же ты красивый. Сам себе завидую. Йохан Второй, отобрав у него сигарету, затягивается и тушит её в пепельнице, выдыхая дым. – Люблю, – шепчет он, накрывая губами пахнущие табаком губы Кройфа. Потому что это правда. Это всегда было и всегда будет так, даже если они расстанутся. Но сейчас Неескенс не может в это поверить. Как так. Они вместе уже семь лет, целых семь, страшно подумать. Какого чёрта им расставаться теперь? Кройф – лучшее, что было в его жизни, ничего подобного точно с ним больше не случится, и Йохан Второй отчаянно боится остаться без него и без надежды на то, что когда-то его жизнь снова станет такой же яркой, безумной и великолепной, как при Кройфе. – И я тебя, – отзывается Кройф, отстранившись. – Не спеши. Тут так хорошо. Никто нас в розыск не объявит, если мы здесь чуть-чуть задержимся. – Ладно. – Неескенс гладит его голую спину. Он такой восхитительно беззащитный сейчас. – Подвинься. Йохан Первый замирает, устроив голову на плече Неескенса. Таким нежным Кройф давно уже не был, и от этого как-то тревожно. Может, сейчас его спросить? – Йохан, – тихо говорит Неескенс, прижавшись щекой к его растрёпанным волосам. – Ты не передумал насчёт завершения карьеры в тридцать один? – Нет, не передумал, – отзывается Кройф, не открывая глаз. – Доживёшь до моих лет, мальчик, сам всё поймёшь. – Да что за ересь, ты в прекрасной форме. – Неескенс глубоко вдыхает запах его волос. – У тебя уже полно опыта, но ты ещё сильный, быстрый, выносливый. Это преступление против футбола. Ну блин, Йохан, ну представь, что, например, не знаю, Леонардо такой говорит: «Чего-то я, наверное, завершу карьеру и не буду «Тайную вечерю» писать». – У него было меньше шансов хватануть сердечный приступ в процессе написания картин, – вздыхает Кройф. – Слушай, мой папа умер в сорок пять, а ведь он вёл совсем другой образ жизни. У меня наследственность не очень, так что я тоже вряд ли до пятидесяти доживу. И, понимаешь, хочется другой жизнью пожить, детей растить, играть с ними, учить их, человеком себя почувствовать. А то что мы видим в своей жизни, кроме стадионов и тренировочных баз? Вроде объездили всю Европу, а что можем о ней рассказать? – Йохан Первый, потянувшись, тащит к себе вторую подушку и откидывается на неё. – Не уговаривай меня, Прекрасный принц. – Брось, единственный человек, который может тебя на что-то уговорить, – это ты сам, – отмахивается Йохан Второй, улёгшись на живот рядом с ним. – Именно, – соглашается Кройф, проведя пальцами по его щеке. – Знаешь, хоть тебе и идёт такая причёска, я немного скучаю по твоим локонам. Ты был… ну правда, как принц. И сейчас как принц. Но уже другой. – Прекрати говорить мне такие вещи, – раздражённо поморгав, отвечает Неескенс и целует его пальцы. – У меня такое чувство, будто ты со мной прощаешься. Ты же не прямо сейчас помереть собрался? – Не дождёшься. – Кройф гладит его губы. – Ну вот. – Йохан Второй ласково облизывает его пальцы. – И что ты собираешься делать после? Ну, когда уйдёшь из футбола? Ты станешь тренером? – Охота мне, – закатывает глаза Кройф. – Четыре года штаны просиживать на учёбе, чтобы получить сраную лицензию? Нет, благодарю покорно. – А чем ты тогда будешь заниматься? – допытывается Неескенс, взяв его за руку. – Ты же больше ничего не умеешь. – Вот спасибо, душа моя, – смеётся Кройф. – Вижу, ты в меня весь веришь. – Не пытайся отвертеться, – хмурится Йохан Второй. – Мне надо знать, какие у тебя планы. Или ты считаешь, что вместе с футболом из твоей жизни исчезну и я? – Господи, так вот ты о чём! – Кройф придвигается к нему поближе. – И не думай, Прекрасный принц. Я не для того столько сил вложил в наши отношения, чтобы тебя теперь потерять. «Ты вложил», – мысленно усмехается Йохан Второй, но благоразумно решает промолчать и просто выдохнуть. – Пока не знаю, чем займусь, – помолчав, добавляет Кройф. – Посмотрим ближе к делу. Но, обещаю, мы что-нибудь придумаем, чтобы… Я вообще надеюсь, что особо ничего и не изменится. Но у меня будет больше времени для нас. – Вот да, вот хотелось бы, – кивает Йохан Второй. Кройф, конечно, всегда говорит правду, но его слова являются правдой только в момент произнесения. Поэтому можно пока успокоиться и продолжать держать руку на пульсе. – Слушай, ну… – Я всё понимаю, – перебивает Неескенс. – Не дурак. Поэтому могу только попросить тебя не сходить с ума, не становиться параноиком, не думать всё время о том, что может случиться с твоей семьёй, потому что из-за этого страдают все. И они, и ты, и я, и команда. – Не дай бог тебе узнать, что я чувствую, и пережить такое самому. – Я понимаю и это. – Неескенс бережно отводит прядь волос с его лица. Кройф прижимается щекой к его ладони. – Именно поэтому я лишний раз тебя не беспокою, вожу тебя на тренировки и матчи, открываю рот только для того, чтобы доставить тебе удовольствие, и стараюсь сделать всё, чтобы тебе было легче. Спасибо, что заметил. – Чёрт, Йохан, – вздыхает Кройф, – я, вообще-то, всё замечаю и ценю. Извини, что не говорил этого вслух. Наверное, я действительно слишком занят собой в последнее время. – Ладно, ладно, мне благодарственные письма от тебя не нужны, – усмехается Йохан Второй. – Но, если это твой последний сезон, в твоих интересах провести его так, чтобы не было мучительно больно, правда? – Тут не поспоришь, – признаёт Кройф. Неескенс, улыбнувшись, склоняется к нему и касается его губ своими. Кройф отзывается, гладит его волосы. В тишине кажется, что часы на запястье Йохана Второго тикают очень громко. – Сними их, – шепчет Кройф, коснувшись браслета. – Нам пора, – отзывается Неескенс, глядя ему в глаза. – Ты же знаешь… – Ничего не хочу знать. – Кройф, приподнявшись, коротко целует его. – Хочу тебя. Йохан Второй взглядом уточняет, правильно ли он понял Кройфа, и тот кивает. Это уже запрещённый приём, против такого невозможно устоять. Неескенс рывком сбрасывает с него простыню, швыряет её на пол и жадно припадает губами к его губам. Пусть будет так, как он хочет. Ну хорошо. Предположим, что-то удалось узнать, хотя определённости и не прибавилось – несколько важных слов Кройф сказал. Неескенс прекрасно понимает, что это сейчас он такой податливый, такой трепетный и нежный, а завтра всё будет совсем иначе, он снова станет угрюм и мрачен, замкнётся в себе. Но стоило попытаться с ним поговорить. Хотя бы ради того, как он стонет сейчас под Йоханом Вторым, как впивается ногтями в его спину (ох, остаётся надеяться, что Марианна не спросит, когда увидит), как толкается бёдрами навстречу пальцам Неескенса, глубоко проникающим в него. Как шепчет: «Люблю» – и в это «Люблю» хочется верить. Кадакес, август 1978 Вцепившись обеими руками в железные прутья изголовья старомодной кровати, Неескенс едва дышит, сладко стонет и требует ещё. Даже непонятно, от чего кайф сильнее: от того, что делает Дик, или от того, что это творит с ним именно Дик. Раздвинув ягодицы Йохана, Дик ласкает его языком, и ему это нравится не меньше, чем самому Йохану. Дик очень нежный, очень чувственный, в постели с ним хочется забыть о существовании остального мира и наслаждаться каждой секундой, каждым его прикосновением, потому что он невозможно хорош. – Ты лучший, – выдыхает Йохан, обернувшись. Дик продолжает, глядя ему в глаза, и его взгляд возбуждает так же, как его ласки. За окном льёт внезапный дождь, которого не было ни в одном прогнозе погоды и которого в принципе не должно быть в августе на побережье Испании, тут всегда адская жара и солнце. Но сейчас так, и это хорошо сочетается с тем невозможным, что творится тут, в одном из маленьких белых домиков деревушки в двух часах езды от Барселоны. – С ума сойти, – шепчет Йохан. – Да. Сегодня они встретились прямо тут, в квартире, которую снял Дик, и Йохан, едва поздоровавшись, набросился на Дика, а тот и не особо сопротивлялся – с ним Дик всегда готов, едва дотронешься до него. «Я страшно соскучился, – бормотал Йохан, пока Дик раздевал его. – В этой грёбаной Аргентине. Лучше бы с тобой провёл это время, чем за ещё одной такой же медалью ездить…» – «Тебе идёт серебро», – шептал Дик, целуя его плечи. – Ещё? – спрашивает Дик, легко шлёпнув его. – Слишком хорошо, – отзывается Йохан, обернувшись. – А если так? – смеётся Дик, поднимая его и аккуратно укладывая на спину – кажется, Йохан чаще забывает, что у него трещина в ребре, чем Дик. – Это… это ещё более слишком хорошо, – стонет Йохан, когда Дик обнимает его губами. Дику очень нравятся оральные ласки, он любит и сам доставлять удовольствие таким образом, и получать его. Он как-то говорил, что считает такие ласки самыми нежными и романтичными, и что был бы не против, если бы секс ими и ограничивался. У Неескенса тоже уровень «эксперт» в этом деле, и порой они именно так и поступают. Но только не сейчас, когда Йохан так соскучился. – Дик… – шепчет Йохан, коснувшись его щеки, и он всё понимает. Йохан принимает его в себя, послушно закинув ноги на его плечи, целиком и полностью доверившись ему – он точно знает, что Дик сделает всё так хорошо, как только возможно. Когда Дик в нём, это и сбывшаяся мечта, и долгожданное единение, и воплощение его развратных фантазий перед сном, которых когда-то давно, в семьдесят втором году, Йохан стыдился, думая, что изменяет Кройфу. Теперь у него и в мыслях такого нет – Кройфу невозможно изменить. Кройф – часть его самого, а Дик – нечто совершенно другое, то, что идеально дополняет Йохана Второго, то, что ему необходимо, но Дик – это Дик, а Кройф – это Кройф. Оба они ему нужны, потребность в каждом из них автономна и не пересекается с другой. Когда Дик плавно выходит из него, Йохан смотрит на него с искренним недоумением – что не так? – Иди сюда, – манит Дик, ложась на кровать. – Не ты один соскучился. – Дик… – выдыхает Йохан. От одной мысли об этом такой мощный разряд пробегает по телу, что можно кончить, даже не начав. Ожидание и желание, которые волнами исходят от Дика, можно ощутить кожей, а не только прочесть на его лице, поэтому Йохан делает то, чего хочет Дик. В нём тесно, туго, и Йохан всё делает максимально аккуратно, медленно, а ван Дайк подаётся ему навстречу, сигнализируя, что ему совсем не больно. Не верится. Капля пота со лба Йохана падает на щёку Дика. Руки Йохана крепко обхватывают его бёдра, и уже Дик впускает его в своё тело, запрокинув голову и шепча: «Да, мой принц, смелее, хочу тебя всего во мне». – Посмотри на меня, – требует Неескенс, и Дик приподнимает голову, чтобы встретить его взгляд. Если смотреть ему в глаза, возбуждение моментально зашкаливает. – Быстрее, – тихо говорит Дик, не отрывая взгляда. – Глубже. Не бойся. «Что ты, Дик, как можно, я просто хочу отыметь тебя так, чтобы тебе понравилось». И это получается, судя по выражению лица Дика. Они неотрывно смотрят друг другу в глаза, как бы ни перехлёстывало через край наслаждение, и то, как хорошо второму участнику процесса, доставляет больше всего удовольствия. Йохан кончает первым, и Дик не торопит, даёт Йохану отдышаться, прийти в себя, прежде чем взять в рот член Дика и довести его до оргазма. – Ты… – хрипло шепчет Дик, ощутив, как Йохан глотает его солоновато-горькое семя. – Ты. Стоит жить… ради тебя. – Люблю тебя, – тихо говорит Йохан, коснувшись губами чувственных губ Дика. – А я-то тебя как люблю, – вздыхает Дик в ответ. – Так люблю, что даже нашёл нам угол в этом туристическом селе в самый сезон. – Никто тебя не заставлял сюда ломиться, – смеётся Йохан. – Тут красиво, – пожимает плечами Дик. – Давно хотел сюда с тобой. – Ты моё счастье, – совершенно серьёзно говорит Йохан, собирая губами капли пота с его лба. – Открой окно, – просит Дик. – Дождь кончился. Тут задохнуться можно. Йохан лениво вылезает из постели, доползает до окна и приоткрывает одну из ветхих деревянных створок. Ручка совсем на соплях держится. С улицы пахнет мокрой листвой, цветами, влагой, свежестью, фруктами. Такой август… – Расскажи хоть что-нибудь, – просит Дик, глядя на него. Йохан понимает, что в голом виде возле окна он представляет незабываемое зрелище, и не спешит уйти. – Ты всё-таки завоевал Кубок короля, играл на Чемпионате мира в Аргентине, а я только работал. – Сначала ты. – Неескенс вальяжным шагом возвращается к нему. – Почему ты вообще решил стать брокером по недвижимости? Что тебя подтолкнуло к этому решению? – Я же тебе говорил, – удивлённо отзывается Дик, сев в кровати. – У меня появились знакомые из этой сферы, и они предложили поучаствовать. А вообще, я много возился со своей квартирой в Амстердаме, пока сдавал и продавал её. Понял, что это мне интересно и у меня неплохо получается. Потом стал для нас с тобой квартиры в аренду искать… – Дик смеётся. – Короче, нормально так в рынке разобрался, а раз у меня мозги под это заточены – почему не заняться. Остальное на ходу схватил. Но почему тебя это заинтересовало? – Так, – вздыхает Неескенс, ложась с ним рядом. – Есть один, хм, друг, который тоже закончил футбольную карьеру. – Он всё-таки это сделал, – понимает Дик. – Ох, Йохан. – Это ты кому из нас? – нервно смеётся Неескенс. Кройф сделал всё, как и обещал. Ушёл из футбола в 31 год. Сказал, что навсегда. Чемпионство для «Барселоны» он на прощание не добыл. Кройф опять получил предупреждение за препирательства с арбитром в малозначительной игре и пропустил матч с «Реалом». Без него «Барсу» раскатали 4:0, а мадридский «Реал» стал чемпионом. Для Кройфа организовали два прощальных товарищеских матча – один с «Аяксом», второй с «Баварией». Оба закончились плачевно: «Аякс» победил 3:1, «Бавария» от «Барсы» вообще ничего не оставила: 8:0. Единственное, что Кройфу удалось подарить «Барсе» перед уходом, – Кубок короля. Впервые за 10 лет он достался каталонцам, они победили «Лас-Пальмас» со счётом 3:1. Это было, конечно, здорово, но это было не то, чего от него ждали. На Чемпионат мира в Аргентине Кройф не поехал, но туда поехал Неескенс – и пожалел. Ему пришлось брать на себя роль лидера, замещать Кройфа во всём, строить команду, вдохновлять и заряжать её, додумывать тактику. И что? Голландцы снова дошли до финала и снова проиграли хозяевам чемпионата – сборной Аргентины. Опять привезли домой серебро, а Неескенс – ещё и трещину в ребре. И никакие приёмы в королевском дворце не могли сгладить ощущение чёртова дежавю, будто они провалились в семьдесят четвёртый год. Кройф остался дома, с семьёй. Того ублюдка до сих пор не поймали, обстановка накалялась, похищений с целью выкупа становилось вокруг всё больше и больше, и Кройфу было очень страшно. «Ну вот что ты сделаешь? – отчаянно спрашивал Неескенс, который разве что в ногах у него не валялся, умоляя поехать на Чемпионат мира. – Тут и так полиция и два твоих добермана». – «Пистолет и доберманы всегда могут сделать больше, чем одни доберманы», – весомо отвечал Кройф, небрежно вынимая пистолет из-за спины, где стал его носить, заткнув за ремень брюк, как бандит. «Ты совсем умом тронулся со своей паранойей», – стенал Йохан Второй, но сделать ничего не мог. Кройф был непоколебим, как скала Гибралтара. Уехать на другой континент, когда его семье угрожает опасность, Кройф считал неприемлемым. Когда Неескенс возвратился с грустью и серебряной медалью, Кройф выместил на нём всю свою злость за то, что сам же и не поехал. Йохан Первый комментировал финал на телевидении, смотрел, мучился и понимал, что если бы он был там – голландцы с вероятностью девяносто процентов вернулись бы с золотом. Упущенная возможность терзает его. Йохан Второй догадывался, что Кройф поведёт себя именно так, но не ждал такого напора, поэтому постарался свести контакты с Кройфом к минимуму, пока тот не остынет. Но это было рискованно. Йохан Первый завязал с футболом, было совершенно непонятно, куда его понесёт дальше, и нужно было держать руку на пульсе. Однако Неескенс чуял, что, если Кройф его ещё чуть-чуть подостаёт, он и сам сорвётся, поэтому, быстро смотавшись с женой на Мальорку и подлечив своё ребро, он связался с Диком и потребовал немедленно встретиться. От такой хрени только Дик может спасти. – И что он дальше планирует делать? – помолчав, спрашивает Дик. – Не знаю, – хмуро отвечает Неескенс. – Он не говорит. – Как команда? – Опечалены, – вздыхает Йохан. – Кройф был центром команды. Лидером. Без него будет тяжело. Но у меня контракт до следующего года, так что ещё на сезон я точно останусь. Этот чокнутый индеец, Уго Сотиль, кстати, домой поехал. – Чего так? – сочувственно интересуется Дик. – Слишком много пьёт, – мрачно отвечает Йохан. – Это уже невозможно скрывать. Если он продолжит пить в таких масштабах, это приведёт к трагедии. Раз уж это неизбежно, пусть это случится где-нибудь подальше от нас… А может, там он образумится. – Жаль, – кивает Дик, обнимая его. – Но это, наверное, самое нормальное решение. – Он сына Йоханом назвал, – помолчав, говорит Неескенс. – В честь Кройфа. – А может, в твою честь, – пожимает плечами Дик. Неескенс, покосившись на него, качает головой. – Думаешь, он из-за Кройфа спился? – уточняет Дик. – Думаю, да, – отзывается Йохан, склонив голову на его плечо. – Но я много чего думаю. Надо бы поменьше думать всякое. – Прекрасный мой принц… – шепчет Дик, поцеловав его в макушку. – Ладно. Не переживай. Сейчас вино принесу из холодильника. Прохладное белое вино в такую жару приятно освежает, а если пить его голыми в постели – совсем замечательно. Дик смотрит на Йохана с таким же обожанием, с каким сам Неескенс смотрит на него. – Прекрасный принц, – тихо говорит Дик, взяв Йохана за руку. – Ты, пожалуйста, на меня сейчас не ори, но подумай здраво. Ты уже взрослый и самостоятельный. Отношения с Кройфом тебя разъедают, огорчают и губят. Прежде чем они превратятся во что-то такое, из чего тебя будут вытаскивать наркологи или психиатры… – Не говори так, – морщится Неескенс. – Дослушай. Ты уже можешь жить без него. А если вы расстанетесь сейчас, у тебя ещё останется шанс сохранить его светлый образ. – Дик тяжело вздыхает. – Не знаю, что у Кройфа на уме, но вряд ли что-то хорошее. Его тесть тебе и так по старой дружбе поможет с заключением нового контракта, когда твой договор с «Барсой» кончится. – Дик… – хмуро мотает головой Йохан Второй, вертя в руке запотевший бокал вина. – Нет, я не смогу. У него сейчас и так тяжёлый период. – Отговорки, – пресекает Дик. – Сначала переждёшь с ним тяжёлый период, потому что не можешь его бросить в такой момент, а потом начнётся светлая полоса, и всё покажется не таким уж и страшным, да? Только что будет в следующий тяжёлый период, Йохан? Неескенс грустно вздыхает. Ну, предположим, он уйдёт от Кройфа. Смешно. Сезон всё равно он будет доигрывать в «Барселоне», под боком у Йохана Первого, а потом куда он денется? Куда уйдёт? Йохан Второй неимоверно высоко задрал планку, начав встречаться с Кройфом и пробыв с ним в отношениях почти восемь лет. После него любой мужчина покажется так, пффф, что он такое по сравнению с великим Йоханом Первым. И клубов высокого уровня, в которые Неескенс может перейти, выбор небольшой – во многих странах до сих пор действует эмбарго на иностранных игроков. Марианна… ну, с Марианной можно развестись, но… Йохан ловит внимательный взгляд Дика и, наконец, начинает понимать, что на самом деле имеет в виду ван Дайк. На первый взгляд, это отличный вариант. Дик – практически идеальный мужчина, единственный его недостаток – он не Кройф, но ведь никто не Кройф, кроме Кройфа. Однако, если быть с ним, это что, в «Ниццу» переходить? Да эти французы не обеспечат Йохану ни достойный заработок, ни уж тем более достойный его уровень футбола. Бросать футбол рано. Оставаться в «Барсе» и продолжать мотаться между Испанией и Францией? Опять эти редкие свидания в съёмных апартаментах? Кошмар. – Дик… – шепчет Йохан, глядя на него с тоской и грустью. – Что, глупость сказал? – широко улыбается Дик, сжав его ладонь. – Ну ладно. Подумай пока. Барселона, март 1979 – Господи, кого там несёт, – удивляется Неескенс, неохотно поднимаясь из кресла. – Откроешь? – кричит Марианна из кухни. – Да-да, уже иду, – отзывается Йохан Второй, торопясь к двери. Гостей в этот ненастный вечер он точно не ждал, но кто-то трезвонит так настойчиво, будто пожар. Посмотрев в глазок, Неескенс не верит увиденному и распахивает дверь. На пороге – семейство Кройфов в полном составе. Йохан Первый держит на руках Йорди, Данни прижимает к себе девочек. И, судя по обилию чемоданов и сумок вокруг них, с ними все их вещи. – Это как понимать? – похлопав глазами, спрашивает Неескенс. Пауза. Кройф тяжело вздыхает, откинув с лица промокшие под дождём волосы, Данни косится на него: – Ну объясни ему, что ли, – предлагает она мужу. – Нас выселили из дома, – сообщает Кройф. – Жильё изъяли. За неуплату. Кор оплатил нам билеты в Амстердам, но рейс только завтра. Короче, Йохан, можно мы у тебя переночуем? Что?! Это как вообще такое могло случиться? – Да заходите уже. – Марианна отодвигает оторопевшего Неескенса, берёт Шанталь и Сусилу за руки, ведёт их в дом. – Данни, возьми Йорди, я помогу вам с вещами… Йохан, чего ты стоишь, я одна эти чемоданы таскать буду? А оба Йохана хмуро смотрят друг на друга и знают, что им предстоит очень долгий и неприятный разговор. – Тебе он тоже ничего не сказал? – спрашивает Данни, пока Неескенс распределяет чемоданы и сумки в гостиной. – Ни слова, – бормочет Йохан Второй, потерянно глядя на неё. – И мне. И папе. Вообще никому. – Данни, вздохнув, валится в кресло. – Что произошло? – тихо спрашивает Неескенс, склонившись к ней. – Пусть он сам тебе расскажет, – отвечает Данни, глядя мимо него. – Я устала. Больше не могу об этом говорить. Только не дави на него, ладно? Он понимает, как всех нас подвёл. И ему очень плохо. – Марианна поможет вам разместиться, – говорит Йохан, накрыв ладонью её руку. – А я пока с ним поговорю. Отдыхай. – Спасибо, – отзывается Данни, отвернувшись. Такой измотанной и опустошённой Йохан Второй её ещё не видел. – Я тебя слушаю, – сообщает Неескенс, привалившись к кухонному шкафу и скрестив на груди руки. Кройф, покачав головой, наливает себе полстакана виски. Его Неескенс таким тоже никогда не видел: он растерян и мрачен. – Помнишь, я тебе говорил, что собираюсь начать свой бизнес? – наконец спрашивает он. – Помню, – отвечает Йохан Второй. – Ты только не сказал, какой именно. Обещал рассказать, да всё темнил. – Вот, – после паузы говорит Кройф. – Вот поэтому всё теперь так. Слушай, не стой там столбом, выпей со мной. Терять уже нечего. Ладно. Неескенс закрывает дверь кухни и садится за стол напротив Йохана Первого. То, что Кройф ему рассказывает, заставляет Неескенса сильно усомниться в том, происходит ли всё это на самом деле или это какой-то бредовый сон. По словам Кройфа, один из его барселонских знакомых, которых у него за годы, прожитые в столице Каталонии, появилось великое множество, уговорил его вложиться в животноводство. Ферму, то есть, построить. И разводить свиней. Дело верное, прибыль гарантирована, бизнес-план был отличный – во всяком случае, Кройфу так казалось. И он ввязался в это дело, никому не сообщив и ни с кем не посоветовавшись. Он купил землю под Барселоной – три больших участка. И вложил в это большие деньги. Когда Кор Костер приехал в гости, Йохан ему решил похвастаться, какой он теперь крутой бизнесмен и будущий свиновод. Тесть осторожно поинтересовался, где же бумаги на землю. «Какие бумаги?» – удивился Йохан, ни разу в жизни не заключавший подобных сделок. Костер проверил по кадастрам: никакой земли в собственность Кройфа не перешло, то есть, его просто развели. Костер сказал – «поимели». И был чертовски прав. – Как он тебя не убил? – спрашивает Неескенс, налив себе полный стакан. – Прикинул, что с учётом потерь не сможет организовать мне достойные похороны, – грустно усмехается Кройф, – вот и решил повременить с этим. – Господи, Йохан, – стонет Неескенс, хлебнув виски. – Ну почему ты не сказал никому. Ну почему. – Думал, что сам со всем справлюсь, как обычно, – пожимает плечами Кройф. – Так, а если в суд пойти? – Думаешь, мы не рассматривали этот вариант? Все юристы сказали, что мы ничего не докажем, и только выставим себя идиотами. А потом пришла ещё одна беда, откуда не ждали. Новый президент «Барселоны» Хосеп Луис Нуньес заявил Кройфу, что, в соответствии с изменениями в законе, он будет обязан ретроспективно заплатить налоги, которые ранее платил за него клуб. «Барселона» взяла на себя задолженности всех игроков, кроме Кройфа, потому что он ушёл из клуба. Таким образом, Кройф оказался должен государству кучу денег. События развивались стремительно. Большая часть имущества Йохана Первого ушла с молотка, а теперь и апартаменты изъяли из собственности за долги. – Охренеть, – бормочет Йохан Второй. Только что его любовник был самым богатым футболистом Европы, а теперь ему, значит, ночевать негде. – Чего ты раньше не сказал? – спрашивает Неескенс. – Я бы хоть был морально готов, а то совсем как пыльным мешком по голове. – Думал, разрулю, – вздыхает Кройф. – Но не разрулил. – И что ты будешь делать дальше? Опрокинув в себя виски, Кройф смотрит на него тяжёлым взглядом несколько очень долгих секунд, а потом отвечает: – В Амстердам вернусь. Пока что. Здесь мне жить нормально уже не дадут. Сам понимаешь, я теперь посмешище. Сколько каталонцы издевались над моей корыстью и жадностью – и вот, типа, кара меня настигла. – Кройф смеётся. – Сколько ты потерял? – Сам не считал – что толку, если потерял, в общем-то, всё? – пожимает плечами Кройф. – Но, говорят, около шести миллионов, если в долларах. – Если бы ты их в рулетку или в покер проиграл, мне бы не было так стыдно, – бормочет Йохан Второй, глядя в стол. – Мне тоже, – соглашается Кройф. – Но в покер я бы не проиграл. Ты же знаешь. – Знаю. А дальше-то что будешь делать? – Как что? – разводит руками Кройф. – Вспоминать, как мяч пинать. Ты оказался прав, больше я ничего не умею. – Всё ты умеешь, – вспыхивает Йохан Второй, – но не со всеми знаниями рождаются, некоторые надо получать. – Вот я и получил. – Кройф придвигает к нему стакан. – Дорогая учёба вышла, а что поделать. Налей ещё. Выпивая, они обсуждают варианты, куда Кройф может направиться дальше. Там эмбарго, туда не хочется, там уровень не тот… – Кор говорил про Америку, – сообщает уже основательно захмелевший Кройф – только тут до Неескенса доходит, что его надо было сначала покормить, а уже потом поить. Вряд ли он сегодня что-то ел. – И, знаешь, это вариант. – Так в Америке толком и футбола-то нет, – удивляется Йохан Второй. – Ну почему, он там как раз зарождается, – возражает Кройф. – И есть шансы встать у истоков. Но, если бы не вся эта ситуация, я бы охотнее в «Барселоне» остался. – У меня тоже контракт заканчивается, – вздыхает Йохан Второй, – и мне его не продлят, чую. – В смысле – не продлят? – поднимает бровь Йохан Первый. – Ты же тут теперь главная звезда, фанаты – и особенно фанатки – «Камп Ноу» сожгут к чертям, если ты не останешься в клубе. – Нуньес свою команду будет строить, – предполагает Неескенс. – И мне, как твоему человеку, там места уже не будет. – Скотина он, этот Нуньес, – бормочет Кройф, вертя перед собой стакан. – А как пел, когда его президентом клуба выбрали. За поддержку меня благодарил. Сукин сын. Йохан Второй смотрит на него, на его взъерошенные волосы, расстёгнутую до середины рубашку, золотые цепи, блестящие на его груди, и с ужасом думает, что вот и настал тот самый миг, когда он потеряет Кройфа. Внезапно. Без предупреждения. Он к этому совершенно не готов. Ему казалось, что всё налаживается – и этого ублюдка-похитителя, наконец, поймали и посадили за решётку, и у Кройфа вроде хорошо идут его таинственные дела, о которых он никому не рассказывает. А тут такая… подстава, мягко говоря. Может, там всё было по-другому и Кройф потерял свои деньги как-то иначе, просто не может об этом рассказать, вот и придумал эту нелепицу про свиноводство? Может, в криминал вляпался, может, оказался замешан в тёмных делах, поэтому не смог пойти в суд и остался без гроша? Неескенс с надеждой вглядывается в его быстро мутнеющие от вискаря глаза, но, похоже, Йохан Первый не намерен делать никаких сенсационных заявлений. – Знаю, я всё разрушил, – вдруг говорит Кройф, глядя на него. – Всё, что у нас с тобой было. Всё, к чему мы так долго шли. Прости. – Перестань, – морщится Неескенс и трёт переносицу. – Ты не виноват. – Виноват, – упирается Кройф. – Мы сейчас ничего уже не исправим. – Неескенс поднимается. – Ладно, лично я жрать хочу. Тебе бутерброд сделать? – Давай, – охотно соглашается Кройф, потягиваясь. – Так, я устал уже тут сидеть. На диван переползу. Вскоре они оба валяются на диване, поедая бутерброды с колбасой и сыром. Кройф, жуя, пытается доказать, что ещё ничего не потеряно, а Йохан Второй знает, что потеряно. Ну просто потому что вот так. Чуйка ему подсказывает. Так что он молча кивает – пьяному Кройфу особо не возразишь, даже если сам пьян – и смахивает крошки хлеба с рубашки Кройфа. «Завтра он улетит в Амстердам, и я его больше не увижу», – проносится в голове страшная мысль. – Чего ты? – спрашивает Йохан Первый, заметив, что Неескенс поспешно отвернулся. «Да ничего, чёрт возьми! Как-то не мог себе представить, что наша с тобой история закончится вот так, бутербродами и вискарём на моей кухне в Барселоне!» – думает Неескенс, быстро смаргивая выступившие на глазах слёзы. – Не надо, – тихо говорит Кройф. – Всё наладится. Вот увидишь. «У тебя-то да, а у меня? Я останусь в Барселоне с нелюбимой женой, командой, в которой должен быть лидером, хотя у меня больше нет никакого стимула, совершенно один». – Вот увидишь, – повторяет Йохан Первый, поставив стакан с остатками виски на подлокотник дивана. Задремал. Неескенс аккуратно, чтобы не разбудить, стряхивает оставшиеся крошки с его подбородка и рубашки, подкладывает ему под голову маленькую диванную подушку. В квартире тихо. Наверное, Марианна уже всех уложила и все вырубились от усталости. Йохан Второй осторожно приоткрывает дверь, выглядывает – да, верхний свет погашен, в гостиной на диване при свете ночника спят в обнимку Шанталь и Сусила. Как быстро они выросли… Вроде только что обмывали спиртом возле роддома их появление на свет, а одной осенью девять исполнится, второй уже семь стукнуло. Значит, и отношениям Кройфа и Неескенса больше восьми лет. А девять, видимо, не будет. Подкравшись к столику, на котором стоит телефон, Йохан осторожно снимает его со столика и тащит в ванную – только там можно закрыться, чтоб никого не разбудить разговором. Длины провода хватит, это Неескенс проверял неоднократно во время поздних бесед с Диком. Прикрыв за собой дверь, Йохан Второй садится на край ванны, открывает кран и, поставив телефон себе на колени, набирает номер, который знает наизусть. Линия свободна, дозвониться удаётся сразу. Чёрт, даже на часы не посмотрел, наверное, уже глубокая ночь. – Алло, – отзывается сонный голос Дика. – Привет, это я, – тихо говорит Йохан Второй. – А ты в курсе, который час? – интересуется Дик. – Примерно, – вздыхает Неескенс. – Что-то случилось? – В голосе Дика прорезается беспокойство. – Да. – Хотя бы все живы? – Да, – повторяет Неескенс. – Но это срочно, как я понимаю. – Угадал, – отзывается Йохан Второй. – Тогда положи трубку, я перейду на другой аппарат и перезвоню. – Хорошо. – Неескенс опускает трубку на рычаг и, покрутив колёсико внизу, убавляет громкость звонка. С минуту он сидит и смотрит на серебристую струю воды из крана, как загипнотизированный. Потом телефон подаёт тихую трель, и Неескенс, прижав трубку к уху, отвечает. – Чего у тебя там? – спрашивает Дик. – У меня, дорогой, в кухне на диване дрыхнет пьяный Кройф, – сообщает Неескенс, – в спальне для гостей спят Данни и его сын Йорди, а в гостиной на диване – его дочки Шанталь и Сусила. Вот что у меня тут. – И что это значит? – уточняет Дик. Йохан Второй вкратце объясняет. – Охренеть, – выдыхает Дик. – Не думал, что кто-то может с Кройфом такое провернуть. – Ну, видишь, без Костера он совсем не так хорош в этих делах, – отзывается Неескенс. – Но я тебе о другом хочу сказать. Дик, он уезжает. Сейчас в Амстердам, оттуда, скорее всего, в Америку. Ты понимаешь, о чём я? – Слышу, ты тоже не особо трезв, мой Прекрасный принц, – констатирует Дик. – А кто бы после такого был трезв? – Да, тут не поспоришь. Сейчас найду стакан… – Дик и правда чем-то шебуршит там, у себя, в Сен-Поль-де-Вансе. – Может, вернёмся к этому разговору завтра? – Нет, – упирается Неескенс, пытаясь сохранить равновесие, не выронить телефон, не навернуться в ванную и удержать плечом трубку возле уха. – Давай сейчас поговорим. Он уедет, и я буду свободен. – Ты хочешь выслушать моё предложение и оценить его конкурентоспособность, да, я понял. – Дик тяжело вздыхает. – Боюсь, я тебя разочарую, Прекрасный принц. Я не раз прикидывал варианты и понял, что мне нечего тебе предложить. Особенно если сравнивать с Кройфом. – В смысле? – хмурится Йохан Второй. – В прямом. – Дик наливает что-то в стакан, и это явно не сок. – Я могу пристроить тебя в «Ниццу». Но это не твой уровень, ты просто зароешь свой талант в землю. Я могу дать тебе долю в моём бизнесе, но ты сойдёшь с ума от скуки. Могу поселить тебя в красивую квартиру в Ницце, холить и лелеять, но жизнь мальчика-содержанки не для тебя, ты гениальный футболист и должен развивать свой талант. В любом случае, Йохан, тебе будет тоскливо, если в твоей жизни останусь только я. О чём мы будем говорить? О моей работе? Вряд ли. Только о футболе? А что за футбол у тебя будет, если ты решишь связать свою жизнь со мной? Будем вспоминать Кройфа? Раньше ты приезжал ко мне на него пожаловаться и найти утешение. А теперь? – Мы же любим друг друга, – растерянно говорит Неескенс. Да что за день такой. – Любим, – подтверждает Дик. – И ты самое драгоценное, что мне жизнь подарила. Это правда. Это честно. Поэтому я очень не хочу, чтобы наши отношения закончились банальщиной и бытовухой. Всё это нас убьёт. А если, как сейчас, видеться от случая к случаю, это можно назвать красивой любовной историей, но вряд ли – отношениями. – Неужели мы ничего не придумаем? – отчаянно шепчет Йохан Второй. – Я уже по-всякому пытался на эту ситуацию посмотреть, – отзывается Дик, – и ничего не придумал. Может, у тебя есть мысли? С удовольствием тебя выслушаю. Кройф выходит из кухни, прикрывает за собой дверь. Неескенс исчез совершенно незаметно, и это Йохана Первого категорически не устраивает, если уж им выпал шанс переночевать в одной квартире напоследок – этим надо пользоваться. И трезвым Йохан Первый не упустил бы такую возможность, а уж пьяным – тем более. Он заглядывает в гостиную, видит своих спящих дочерей, нежно улыбается и крадётся мимо по коридору. В ванной шумит вода, и можно подумать, что Йохан Второй пошёл туда умыться, но Кройф чуть не споткнулся о телефонный шнур, который тянется из гостиной в ванную. Так, это уже интересно. Осторожно подойдя к двери, Йохан Первый приближает ухо к узкой щели, оставленной Неескенсом для провода. Сквозь шум воды можно разобрать голос Йохана Второго: – Послушай, подожди. Сколько мы с тобой вместе, Дик? С семьдесят третьего, верно? Это уже шесть лет, и ты собираешься после всего, что мы пережили, вот так вот расстаться со мной по телефону? Кройф грустно улыбается. Очень трудно оставаться в вертикальном положении без возможности ухватиться за приоткрытую дверь, чтобы не спугнуть Неескенса, но Кройф старается, честно старается. – Нет? – уточняет Йохан Второй. – А тогда что ты со мной делаешь, Дик? Я тебе, вообще-то, в трудную минуту позвонил, а ты… Ну да, да. Ты же у нас самый искренний. Хотя мог бы сейчас и соврать, что у нас всё будет хорошо. Кройф, устало вздохнув, возвращается в кухню, плотно закрывает за собой дверь. Распахивает окно. Находит на столе сигареты и зажигалку, закуривает и возвращается к окну, чтобы замереть, выдыхая дым в промозглую мартовскую ночь. – Ну и денёк, – говорит самому себе Кройф, опершись на подоконник. – Что-то тебе тоже не везёт, Прекрасный принц. Кто бы мог подумать, что это так закончится, но, кажется, всё действительно заканчивается прямо здесь и сейчас. В эти минуты. – Что ж, – шепчет Йохан Первый, – это были хорошие восемь лет. Жаль, до девяти не дотянули… Когда Неескенс возвращается, Кройф мирно спит на диване, подтянув колени к груди, а подушка валяется на полу. Йохан Второй, вздохнув, поднимает подушку, садится на диван и укладывает Кройфа к себе на колени, подложив подушку ему под голову. Тот, кажется, даже не проснулся. – Я тебя люблю, – тихо говорит он, погладив волосы Кройфа. Йохан Первый не отвечает – только улыбается во сне. Порт-Вандр, май 1979 – Думал, ты назначишь встречу на нашем месте, – говорит Неескенс. – Сюда пока спустишься, шею свернуть можно. – Нет, знаешь, хочу, чтоб наше место для меня ассоциировалось только с хорошими воспоминаниями, – отвечает Дик, сняв рюкзак. – А тут тоже романтично. Да и пора бы хоть раз встретиться на моей, французской территории. Теперь тебе на штампы пограничников плевать. – Как ты это место вообще нашёл? – спрашивает Йохан Второй, оглядываясь. – Будешь смеяться, но как-то в отпуске с детьми тут гулял, и мы случайно сверху увидели этот пляж. Мощные скалы надёжно закрывают от брызг прибоя небольшой участок песчаного берега и крохотную бухту. Рядом чернеет вход в подводный грот. Место абсолютно уединённое и тихое. – Ты меня случайно не собрался убить на прощание? – опасливо уточняет Неескенс. – Фу, как банально, – морщится Дик. – Нет, конечно. Просто поговорим. – Тогда потом придётся ждать, пока не протрезвеем. – Йохан Второй, дождавшись, пока Дик постелет плед, усаживается поудобнее. – Пьяным я по этим камням не влезу. – Нуньес и вся «Барса» вместе с ним – придурки, – сразу сообщает Дик. – Не вздумай принимать это близко к сердцу. «Близко к сердцу, Дик?» Да Неескенс ради них, можно сказать, сердце вырвал из груди. Они выиграли Кубок кубков, сразившись в Базеле с «Фортуной» из Дюссельдорфа. Чудом выцарапали победу: 4:3. И Йохан Второй был как будто Первый – его фамилию хором скандировали десятки тысяч человек, когда он поднимал этот кубок над головой. А он рыдал – и от нервов, и от усталости, и от того, что анестезия отошла и опять дала о себе знать травма голеностопа, которую он снова и снова не долечивает, и от того, что отдал бы и этот кубок, и эту толпу, и эту славу только за то, чтобы рядом с ним сейчас снова был Кройф. А вся благодарность, которую он после этого получил, – президент «Барсы» Нуньес отказался продлевать с ним контракт. К офису клуба вышли тысячи болельщиков, которые скандировали: «Неескенс – да! Нуньес – нет!». Йохан был тронут их поддержкой, но и эти многолюдные демонстрации не поколебали решение президента клуба. – Да пошли они. – Йохан берёт у него бутылку и вытаскивает из кармана швейцарский нож – тот самый, который ему Кройф привёз. В семьдесят третьем. – Я уже с Кором переговорил. Там от Кройфа осталось предложение, которое он не принял… – И куда ты? – тихо спрашивает Дик. – В Штаты, – отзывается Неескенс, вкручивая штопор в пробку. – В лос Эстадос, мать их, Унидос. В Нью-Йорк. – Так, а Кройфу в этом предложении что не понравилось? Неескенс хмыкает – они обсуждали американские клубы во время своего последнего разговора. В марте, в аэропорту Барселоны. Улетал Кройф совсем не так, как приехал в Каталонию – никаких фанатов, никаких автографов, только несколько жадных до сенсаций репортёров, которых оттеснила полиция. Йохан Второй упомянул «Нью-Йорк Космос», а похмельный Кройф, пренебрежительно фыркнув, ответил: «У них газон искусственный. Не хочу на коврике играть». Ну, и вот – Кройф будет играть на настоящем газоне в Лос-Анджелесе, а Неескенс – на коврике в Нью-Йорке. Йохан Второй ещё тогда говорил ему, что подумывает тоже поехать в Штаты, что, скорее всего, разведётся с Марианной, и Кройф кивал, но не проявлял особой заинтересованности. Словно тоже понимал, что та ночь перед отъездом, которую он проспал на диване в кухне, положив голову на колени Йохана Второго, была последней, а их мечте пришёл конец, и их долгие отношения завершились. Даже прощальная улыбка Кройфа была точь-в-точь как в рекламе Phillips. Будто всё личное осталось в прошлом. Выдернув пробку, Йохан протягивает бутылку Дику. Тот прикладывается к горлышку и возвращает бутылку ему – Неескенс отпивает глоток. – Марианна согласна уехать с тобой? – Я разведусь с ней, – сухо отзывается Йохан. – Наверное, правильно, – кивает Дик. – Надо избавиться от наследия Кройфа и начинать новую жизнь. – Да. – Йохан, щурясь, смотрит вдаль, на море, виднеющееся в щели между скалами. – Надо. Они молча выпивают ещё по глотку вина. Дик, аккуратно выкопав в песке углубление для устойчивости, помещает туда бутылку, отряхивает пальцы от песка и касается руки Йохана: – Ты же понимаешь, как я хочу, чтобы у тебя всё хорошо было? Поэтому и не пытаюсь тебя удержать, не даю иллюзорной надежды. Мне очень жаль, что всё так получилось. Я люблю тебя. – Знаю, – отзывается Йохан, взяв его за руку. – И я тебя люблю. Понимаю, что ты именно поэтому меня и отпускаешь, хотя одно твоё слово – и я, наверное, бросил бы всё и остался с тобой. Доиграл бы в «Ницце» до тридцати одного, а потом пошёл бы к тебе в помощники. Научился бы у тебя всему. Стал бы брокером, как ты. – Это была бы не твоя жизнь, – возражает Дик, – и рано или поздно ты возненавидел бы меня. А потом и себя. Не хочу, чтоб так всё было. Даже Кройф нашёл в себе силы тебя отпустить, чтобы ты, наконец, выбрал свой путь. Ты ещё совсем молод, тебе всего двадцать восемь. У тебя всё впереди. – Я хотел, чтобы у нас всё было вместе, – вздыхает Йохан, глядя ему в глаза. – Мы хотя бы созваниваться будем? – Только если за твой счёт, – смеётся Дик. – Пополам, – уступает Йохан. – Интересно, как там слышимость будет. А то буду скучать по твоим внезапным фразам, которые любой разговор превращали в секс по телефону. Говоришь с тобой вообще на любую тему, про футбол, про погоду, про еду, про поездки – и тут ты совершенно неожиданно меняешь тон и выдаёшь что-нибудь в духе: «Слушаю твой голос, вспоминаю твои губы, и так хочется крепко схватить тебя за волосы и отодрать как следует в рот». Или: «А во что ты сейчас одет, расскажи подробно». Или… – Просто я всегда тебя хочу, – поясняет Дик. – Ну невозможно же такое сокровище не хотеть… – Ох, кто бы говорил! – Йохан подаётся к нему, и Дик целует его. «Не хочу прощаться с ним, – думает Йохан, зарываясь пальцами в его густые волосы. – Я так к нему привык. Пусть виделись редко и мало, но жить, зная, что он меня ждёт, было гораздо легче и приятнее, чем без него…» – Йохан, – шепчет Дик, обхватив ладонями его лицо. – Всегда помни, что у тебя есть я. И ты всегда можешь позвонить и можешь приехать. – Ты тоже, – отзывается Йохан, глядя в его глаза. – Всегда. В любое время. – Мы уже не сможем разделиться, – говорит Дик, коснувшись губами его губ. – Мы одно целое. Если почувствовали это один раз – такое словами уже не отменить. – Я и не собираюсь, – улыбается Йохан, накрыв ладонью его затылок, и тянет его к себе.