Мудрствуя лукаво

Известный филолог Михаил Бахтин в 1929 году написал книгу «Проблема поэтики Достоевского», в которой, в частности, дал характеристику мениппее. Дискуссии об этом античном жанре в литературоведческой среде не утихают до сих пор, в особенности, потому что до нас не дошло ни одной мениппеи в абсолютном её проявлении. Несмотря на это, Бахтин обстоятельно описал основные черты менипповой сатиры (в аж 14 пунктах!) и применил их к некоторым произведением Достоевского. В этой статье я пойду ещё дальше Бахтина и попробую приложить критерии мениппеи к «Системе…». Что из этого получится, порассуждаем в финале. 1. Увеличивается удельный вес смехового элемента. Важно пояснить: если смеховое и увеличивается, то относительно чего? В своей работе Бахтин рассматривал мениппею в связке с сократическим диалогом. Те несчастные, кому известно, что это такое, понимают, что смешного там, мягко говоря, мало. Но если абстрагироваться от исторической подоплёки мениппеи, можно сказать просто о разрыве с принятой литературной традицией. Что же есть эта «литературная традиция» в «Системе»? А всё тот же оригинальный «Путь гордого бессмертного демона» (для простоты будем называть его «Путь 1.0»)! И можно не кривя душой сказать, что это произведение более серьёзное и жестокое, нежели смешное. Да, то, что происходит в «Путь 2.0» (версии с попаданцем Шэнь Юанем), тоже довольно стекольно, но согласитесь, каких-то забавных моментов и гэгов гораздо больше, чем представляется в оригинальном романе. 2. Свобода сюжетного и философского вымысла. Что скрывается за этим довольно расплывчатым понятием? Бахтин вкладывал в это примерно следующий смысл: мениппея оказывается освобождена от требований внешнего правдоподобия. Одним словом, автор может воротить всё, что вздумается. Думаю, пояснять излишне. Тут каждый читатель волен вспомнить любой понравившейся эпизод из ранга фантастики, коими «Система» прямо-таки кишит. Мосян как автору в целом закон не писан, но, по-моему мнению, в своём первом романе она особо оторвалась: хотите перенесение читателя в ненавистное ему произведение — вот оно! Выращивание растительного тела — почему бы и нет! Дальше можно не продолжать, всем и так всё понятно. 3. Любая фантастика и авантюра внутренне мотивируются чисто идейно-философской целью. Речь идёт скорее о том, что в мениппее испытывается не какой-то конкретный герой и его характер, а некая высшая идея. И, если подумать, такая идея в «Системе» есть. Очень туманно её можно охарактеризовать как «можно ли из третьесортной писанины сделать приемлемое литературное произведение?». Да, конечно, всё крутится вокруг желания Шэнь Юаня спасти своё жёпку от злопамятного протагониста, но это его личная цель. Цель же Системы — прокачать скиллы главного героя и заштопать сюжетные дыры. Она инициирует особые мини-миссии, которые так или иначе перетекают в исключительные ситуации: собрание Бессмертных, поездка в Байлу, чума Цзиньланя и т.п. Даже с оговоркой, что многие из этих эпизодов были и в оригинальном романе, всё же они уникальны, поэтому вполне себе вписываются в критерии мениппеи. 4. Сочетание фантастики, символики, мистики с грубым «трущобным» натурализмом. Хотя мениппея — жанр довольно фантастический, в нём всегда есть место чему-то повседневному и даже низменному. В классическом своём проявлении это было выражено в фокусировке на непотребностях — от испражнений до половых актов, изображённых подробно и со вкусом. В этом плане «Система» такими моментами грешит в основном в связи с «па-па-па». Подробное описание жестокости, окологаремные шутки Шэнь Цинцю, ну и, конечно, «энца» — всё это можно подвести под гребёнку этого самого натурализма. 5. Смелость вымысла сочетается с исключительным философским универсализмом и миросозерцательностью. Этот пункт сложнее всего применить к «Системе», потому что, честно говоря, глубокой философии мной там замечено не было. Однако, если брать в учёт саму идею попаданчества как этакой глобальной иллюстрации к тому, что человек волен творить свою судьбу (ну, или как вы сами всю эту эпопею оправдываете), этот критерий можно считать засчитанным с большой натяжкой. 6. Философский универсализм порождает трехпланное построение мира. Пункт, идеально ложащийся на «Систему»! Если в оригинальной мениппее вселенная чаще всего представляла из себя триптих Небеса\Людской мир\Преисподняя, то в романе Мосян мир можно разбить по несколько иной, но всё же сходной парадигме. К Небесам приравнивается заклинательский мир. Горные лорды прямо-таки небожители, что уж спорить, все такие из себя возвышенные и пафосные. Второй пласт остаётся почти неизменен: людской мир он и в Африке «Системе» людской мир. Его населяют простые смертные, которым с заклинателями и тягаться нечего. И последнее — вполне закономерное — Преисподняя в этой версии становится Царством Демонов. Дальнейшие комментарии излишни. 7. Экспериментирующая фантастика, чуждая классической литературе. Суть в «смене фокуса» повествования. В классической мениппее это мог быть взгляд с высоты (что совершенно радикально во времена, когда люди о летающих аппаратах и не помышляли!) или «микросъёмка»\«макросъёмка» — рассказ о чем-то непривычном по размеру (приплету сюда «Гулливера» чисто для наглядности). В «Системе» необычным можно считать уже сам «взгляд» Шэнь Юаня. Он из другого мира, он знает о сюжете, он иначе мыслит! И поскольку читатели воспринимают происходящее с его слов, повествование так или иначе становится «экспериментальным», по крайней мере, относительно оригинального «Пути 1.0». 8. Морально-психологическое экспериментирование. Чаще всего эта идея в мениппее проявлялась в изображении таких необычных психических состояний человека, как безумие, раздвоение личности или самоубийство. Именно необычных, а не из разряда «почему герой повёл себя так идиот?». К слову, в «Системе» полно и идиотизма, и психологических экспериментов. Если говорить о втором, то самым явным примером служит помешательство Ло Бинхэ под воздействием Синьмо. Стоит только вспомнить, какие непотребства с жёпкой шицзуня главный герой творил в состоянии аффекта, как всё встаёт на свои места. 9. Появление художественных категорий скандального и эксцентрического. Этот критерий, по Бахтину, важен, в первую очередь, потому, что для классической эпической и драматической традиции он чужд. Кто имел несчастье читать античные трагедии или Гомера, знают, что все герои там жутко идеальные. Для сатиры вообще и мениппеи в частности скандально-эксцентричное поведение становится визитной карточкой. Конечно, не так просто судить о таких понятиях в «Пути 1.0», поскольку оригинального текста нет, но, судя по словам Шэнь Юаня, все герои там шаблонно-идеальные и до чёртиков пафосные — от главного героя до самого жалкого злодея. В «Пути 2.0» с появлением Шэнь Юаня повествование заметно оживляется как раз потому, что меняется фокус. Читателю открывается изнанка заклинательской жизни, в том числе и истинные характеры персонажей. Выясняется, что горные лорды — те ещё сплетники и болтуны, чьи собрания больше походят на склоки базарных бабок. Разрыв шаблона, не иначе! 10. Резкие контрасты, оксюморонные сочетания. Для мениппеи, как мы поняли, экспериментирование становится одной из главных черт. В том числе, и экспериментирование стилистическое. Часто в таких произведениях вводятся образы и мотивы невообразимые и несовместимые, например, фигура императора, становящегося рабом, или благородного разбойника. В общем, суть в том, чтобы создаваемые образы были максимально противоречивы. Как это выражается в «Системе»? Ну, по мне так историю о том, что два убеждённых гетеросексуала в итоге становятся парочкой, уже можно считать оксюмороном. 11. Элементы социальной утопии, которые вводятся в форме сновидений или путешествий в неведомые страны. Единственной утопией, и то с натяжкой (ибо она не общественная, а почти что индивидуальная) можно назвать бамбуковую хижину и близлежащую рощу. Туда Шэнь Юань попадает сразу в нескольких ипостасях: в теле Шэнь Цинцю в момент первого воскрешения, в eco-friendly версии лорда после повторного воскрешения и во сне (спасибо Ло Бинхэ!). 12. Использование вставных жанров. В качестве если не вставных жанров, то вставных эпизодов уж точно можно считать почти все экстры. За счёт того, что эти части зачастую повествуют о неосновных персонажах (вспомните, например, серию экстр о Самолете), они как бы разбавляют основную сюжетную канву и привносят в произведение новые тона. 13. Наличие вставных жанров усиливает многостильность мениппеи. Этот пункт — скорее, дополнение к предыдущему. Поговорим всё о тех же экстрах, но на сей раз о главе 88 («Ло и Шэнь ломают голову над 100 вопросами»). Эта глава, пожалуй, самая отличная по стилю от основного повествования. Привнесённый в неё элемент Q&A — нечто совершенно новое с точки зрения стилистики. Это действительно крутой эксперимент! 14. Злободневная публицистичность. Бахтин под «злободневной публицистичностью» подразумевал, что в мениппее в сатирической форме подвергается критике актуальные на время написания социальные, политические и культурные тенденции. Этот момент спорный, но я считаю, что Мосян в романе хотела высмеять в первую очередь обитателей виртуальной литературной среды. В «Системе» на орехи досталось всем — и авторам, пишущим глупые романы по навету публики, и злостным критикам, докапывающимся до всякой ерунды. Вывод: А его нету! Он и не подразумевался! У меня и в мыслях не было доказать, что «Система» является мениппеей. Во-первых, с вероятностью 99,9% утверждаю, что Мосян слыхом не слыхивала о таком литературном жанре. Во-вторых, я уже писала, что сама по себе мениппея — жанр не вполне себе признанный. В Бахтина в своё время куча тапок прилетело по поводу того, что он натягивает сову на глобус (хоть в чём-то я на него похожа, м-да!). Ну и в-третьих, подобранные мною аргументы не всегда правомерны и уж точно не незыблемы. Да, они довольно хорошо иллюстрируют выведенные Бахтиным пункты, но всё же зачастую притянуты за уши. В общем, вы смело можете плеваться в меня ядом, но я не вижу ничего плохого в подобном филологической упражнении, as long as оно расширяет кругозор и позволяет посмотреть на «Систему» с иного ракурса.